Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

Отец говорил, что здесь мой дом. Бетон под коленями был холодным и липким — кровь ещё не успела засохнуть, и Нил чувствовал, как она медленно ползёт по голени, собираясь в трещинах пола. Он давно перестал считать, сколько раз терял сознание. Каждый раз темнота накрывала его мягко, почти ласково, а потом боль выдёргивала обратно — грубо, без предупреждения, оставляя его задыхаться и хватать ртом спёртый подвальный воздух. Лицо горело. Не просто болело — горело. Нил знал, что от его лица мало что осталось. Сначала Лола взяла автомобильный прикуриватель, раскалённый докрасна, и прижала его к скуле — ровно туда, где Рико Морияма поставил цифру «четыре». Прикуриватель зашипел, впитываясь в кожу, и Нил закричал — не мог не закричать, хотя и знал, что именно этого они и ждали. Запах палёной плоти наполнил подвал, и Лола улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Когда она убрала руку, татуировки больше не существовало. На её месте остался сплошной рваный ожог, мокрый, сочащийся сукровицей, похожий на клеймо. Потом отец взялся за шрамы. Те, что оставил Рико на его щеках — длинные, тонкие, давно зажившие линии, — Натан Веснински вскрыл заново. Медленно. Он использовал не скальпель, а обычный нож с зазубренным лезвием, и каждый порез отдавался в челюсти, в зубах, в основании черепа. Нил уже не мог говорить — горло сорвал, — поэтому просто хрипел, пока отец работал, наклоняясь так близко, что Нил чувствовал запах его одеколона. Холодный, дорогой, совершенно неуместный в этом подвале. Руки и грудь Нила покрывали такие же ожоги — Лола успела поработать прикуривателем и там, оставляя круглые, идеально ровные отметины на предплечьях, на рёбрах, над ключицами. Где-то в процессе Нилу вырвали ногти — он помнил это смутно, как сквозь толщу воды, потому что в тот момент сознание уже ускользало. Но боль всё равно пробивалась, как сигнал тревоги, который невозможно отключить. Он был почти голым — какие-то обрывки одежды, в которых его привезли, давно срезали или сорвали. Холод бетона под коленями был единственным якорем, единственной точкой опоры, напоминавшей, что он ещё не умер. Хотя, честно говоря, Нил уже не был уверен, что это имеет значение. — Ты всё ещё с нами, Младший? — голос отца раздался откуда-то слева. Нил не ответил. Он смотрел в пол, на тёмную лужу под собой, и мысленно перебирал имена. Это был его единственный якорь. Дэн. Мэтт. Рене. Эллисон. Ники. Аарон. Кевин. Эндрю. Он повторял их снова и снова, как молитву, в которую не верил. Они были там — далеко, в безопасности, в больнице. Они не знали, где он. Они не могли помочь. Но пока Нил помнил их имена, он всё ещё существовал. — Я задал вопрос, — Натан остановился прямо перед ним, и Нил увидел его ботинки. Дорогие, из тёмной кожи, сейчас забрызганные кровью. — Подними голову. Нил не пошевелился. Чья-то рука — Лола, он узнал её прикосновение по длинным ногтям — схватила его за волосы и резко дёрнула голову вверх. Перед глазами всё поплыло, но он заставил себя сфокусироваться на лице отца. Натан Веснински смотрел на него сверху вниз с выражением, которое Нил слишком хорошо знал: холодное, оценивающее, лишённое даже намёка на отцовскую привязанность. Он смотрел на Нила как на незаконченную работу. — Я дал тебе восемь лет, — продолжил Натан. Он отошёл к столу, заставленному инструментами, и Нил услышал металлический звон. — Восемь лет ты прятался по помойкам, бегал от меня, притворялся мёртвым. И чем это кончилось? Ты снова здесь. Там, где должен был быть с самого начала. Лола захихикала. Она всё ещё держала Нила за волосы, и её ногти впивались в кожу головы. — Скажи что-нибудь, щеночек, — пропела она. — Позволь мне услышать твой голос. Нил сплюнул кровью. Она попала ей на руку, и Лола на мгновение замерла, а потом рассмеялась — искренне, почти весело. — О, у него ещё есть зубки, — сказала она. — Мне это нравится. Натан вернулся. В руках у него был тесак. Нил увидел его и почувствовал, как внутри всё обрывается. Тесак был тупым, тяжёлым, с грубой деревянной рукоятью и лезвием, покрытым зазубринами — не оружие мясника, а орудие для разделки туш. Именно для этого Натан его и использовал. Нил помнил этот тесак. Он видел его в детстве, в этом самом подвале, когда отец показывал ему, что бывает с теми, кто его предаёт. — Ты думал, что сможешь сбежать навсегда, — сказал Натан, взвешивая тесак в руке. — Но беглецам нужны ноги, Натаниэль. А я думаю, что ноги тебе больше не понадобятся. Он кивнул. Лола отпустила волосы Нила и схватила его за лодыжки, прижимая ноги к полу. С другой стороны подошёл Ромеро — молчаливый, тяжёлый, с руками, похожими на кувалды, — и навалился на плечи, не давая дёргаться. Джексон стоял у двери, наблюдая с ленивым интересом, словно смотрел не на пытку, а на скучный телевизор. Нил попытался вырваться. Это было бесполезно — мышцы не слушались, боль волнами прокатывалась по телу при каждом движении, — но он всё равно дёргался, потому что ничего другого не оставалось. Тесак. Отец собирался перерезать ему подколенные сухожилия. Он не убьёт его — он сделает его калекой. Навсегда. — Не бойся, — Натан опустился на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Нила. — Я не дам тебе умереть. По крайней мере, не сразу. Ты ещё пригодишься мне живым. Живым, но послушным. Ты будешь сидеть здесь, в этом подвале, и ждать, когда я приду. И ты больше никогда не сбежишь, потому что тебе будет не на чем бежать. Нил стиснул зубы. Мысли метались, как крысы в клетке. Имена Лисов вспыхивали в голове одно за другим. Эндрю. Эндрю. Эндрю. Он цеплялся за это имя, за холодный взгляд и сжатые челюсти, за слова, которые не были сказаны, но были поняты. Если он умрёт здесь, Эндрю никогда не узнает, что он пытался вернуться. Что он дал слово и не сдержал его. Он закрыл глаза. Натан занёс тесак. — Держите его, — приказал отец. — Сейчас будет больно. Тесак начал опускаться. И в этот момент дверь подвала открылась. — Босс. Голос Патрика ДиМаччо был спокойным и ровным, но что-то в нём заставило Натана остановиться. Тесак замер в паре дюймов от колена Нила. Натан выпрямился и обернулся. Патрик стоял в дверях — высокий, широкоплечий, с неизменным каменным выражением лица. Телохранитель Натана не был человеком, который стал бы прерывать босса без крайней необходимости. И судя по тому, как быстро он спустился в подвал, необходимость была действительно крайней. — В чём дело? — голос Натана звучал раздражённо, но не тревожно. — Проблемы с основным контрактом, — сказал Патрик. — Нужно ваше личное присутствие. Срочно. Всё висит на волоске. Повисла пауза. Нил слышал, как отец медленно выдохнул — не испуганно, а с досадой, словно его оторвали от любимого хобби. Потом Натан посмотрел на тесак в своей руке, на Нила, на Лолу и Ромеро, всё ещё державших его. — Срочно, — повторил он, растягивая слово. — Ты понимаешь, что я здесь не закончил? — Понимаю, босс. Но ситуация требует вас. Немедленно. Натан помолчал ещё мгновение, потом кивнул. Он отложил тесак — на стол, рядом с Нилом, на расстоянии вытянутой руки, — и вытер ладони о штаны. — Хорошо, — сказал он. — Мы едем. — Он повернулся к Лоле и Ромеро. — Вы остаётесь здесь. Мальчишку не убивать. Я ещё не закончил. Когда вернусь, мы продолжим с того места, где остановились. Лола скривилась. На её лице промелькнуло разочарование — острое, почти детское, словно у ребёнка, у которого отобрали игрушку. — Но Натан, — начала она. — Я сказал — не убивать, — отрезал Натан, и в его голосе мелькнула сталь. — Ты меня поняла? — Да, босс, — процедила Лола, но глаза её сузились, и Нил знал этот взгляд. Она не простила отцу того, что её лишили кульминации. Натан бросил последний взгляд на сына — оценивающий, холодный, как прикосновение стали к коже, — и вышел из подвала. Патрик последовал за ним. Их шаги затихли на лестнице, потом хлопнула дверь, потом послышался отдалённый звук двигателя. Машина отъехала. В подвале наступила тишина. Нил висел на грани сознания. Кровь капала с лица на бетон, и каждый удар сердца отдавался в висках. Он видел, как трое оставшихся переглядываются. Слышал тяжёлое дыхание Ромеро. Слышал, как Джексон переступил с ноги на ногу у двери. И слышал шаги Лолы — медленные, вкрадчивые, приближающиеся. — Ну вот, — её голос прозвучал прямо над ухом, тихий, интимный, почти нежный. — Мы остались одни, щеночек. Твой папочка уехал. И знаешь что? Я очень, очень недовольна. Нил не ответил. Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к столу, к тесаку, который отец оставил в паре футов от него. Лола присела на корточки и взяла его за подбородок, поворачивая лицо к себе. Её пальцы были холодными и цепкими. — Ты испортил мне весь вечер, — сказала она. — Я ждала этого момента месяцами. Представляла, как ты будешь кричать, когда он перережет тебе ноги. Как ты будешь ползать, пытаясь уползти, и истекать кровью на этом полу. Это должно было быть красиво. А теперь он уехал, и мне скучно. Она отпустила его подбородок и выпрямилась. Её каблуки простучали по бетону — она отошла на пару шагов, потом вернулась. — Но ты же понимаешь, что это ничего не меняет, правда? — она наклонилась ближе, почти касаясь губами его уха. — Он всё равно тебя убьёт. Медленно. Долго. Он заставит тебя жалеть о каждом дне, который ты прожил без него. Но перед этим... Лола сделала паузу, наслаждаясь моментом. Потом продолжила, и её голос стал мягче — почти мечтательным: — Перед этим он убьёт их всех. Твоих маленьких друзей. Твоих Лисов. Ты же понимаешь, что они все умрут, да? Из-за тебя. Потому что ты не смог спрятаться достаточно хорошо. Потому что ты привёл его к ним. Нил стиснул зубы. Молчи. Не реагируй. Она хочет, чтобы ты сорвался. — Я знаю их всех, — продолжала Лола. — У меня было много времени, чтобы изучить, пока ты бегал по полю с клюшкой. Дэниэл Уайлдс. Капитан. Знаешь, что я с ней сделаю? Я начну с её коленей. Она так гордится своей игрой — я хочу посмотреть, сможет ли она играть без ног. Я буду резать её медленно, по кусочку, и заставлю её друзей смотреть. Ромеро хмыкнул — то ли одобрительно, то ли просто от скуки. Джексон по-прежнему стоял у двери, но Нил слышал, как он переминается с ноги на ногу, словно предвкушая развлечение. — Потом Мэттью Бойд, — Лола начала расхаживать перед Нилом, как актриса на сцене. — Огромный мальчик. Но огромные мальчики тоже умеют плакать. Его я оставлю напоследок — он будет смотреть на всё и знать, что не может ничего изменить. Это сломает его раньше, чем я прикоснусь к нему хотя бы пальцем. Нил закрыл глаза. Имена Лисов всё ещё звучали в голове, но теперь они не были утешением — они были обвинением. Дэн. Мэтт. Рене. Эллисон. Ники. Аарон. Кевин. Эндрю. Они все умрут из-за него. — Рене Уокер, — Лола произнесла имя почти с нежностью. — Такая святая девочка. Такая правильная. Интересно, сколько святости в ней останется, когда я начну вырезать на её коже цитаты из Библии? «Возлюби врага своего» — как тебе такое, а? Я думаю, это будет очень символично. Она повернулась к Нилу и широко улыбнулась. — О, и Эллисон Рейнольдс. Красивая, богатая, уверенная в себе. Такие девушки особенно забавно ломаются. Они никогда не верят, что это происходит с ними по-настоящему, пока не становится слишком поздно. Я сделаю так, чтобы она поверила. Нил открыл глаза. Тесак лежал на столе — тяжёлый, тупой, покрытый зазубринами. Раньше, когда отец держал его в руках, он казался орудием казни. Теперь, когда он просто лежал на столе, он выглядел как ответ. — Николас Хэммик, — продолжала Лола, загибая пальцы. — Весёлый кузен. Ты знаешь, что его мать — пастор? Я слышала, он её очень любит. Может быть, я навещу и её тоже. Сделаю это медленно, чтобы он успел помолиться за неё перед смертью. Нил медленно, очень медленно напряг мышцы рук. Те, что ещё слушались. Боль была невыносимой, но он заставил себя игнорировать её. — Аарон Миньярд, — Лола произнесла имя с особым удовольствием. — Близнец твоего монстра. Интересно, они похожи только внешне или внутри тоже? Может быть, если я возьмусь за Аарона, Эндрю наконец покажет свои настоящие чувства? Она остановилась и посмотрела Нилу прямо в глаза. — Ах да, Эндрю. Твой Эндрю. Что-то в её голосе изменилось. Он стал глубже, темнее, интимнее — как будто она делилась секретом. — Ты думаешь, он сломан? Ты ничего не знаешь о том, что значит «сломан». Эндрю Миньярд пережил детство, которое могло бы сломать кого угодно, но он всё ещё стоит на ногах. Он всё ещё дышит. Знаешь почему? Потому что он нашёл способ отгородиться от мира. Он построил стену и спрятался за ней. А я... — она наклонилась так близко, что Нил почувствовал её дыхание на своей коже. — Я знаю, как разрушать стены. Я разрушу его стену, Натаниэль. Я заставлю его чувствовать то, от чего он прятался всю свою жизнь. Я заставлю его умолять меня остановиться. И только когда он сломается окончательно, когда он будет готов целовать мои туфли в обмен на смерть, — только тогда я его убью. Что-то внутри Нила переключилось. Это был не страх. Не ярость. Это было что-то более холодное, более чистое — абсолютная, кристальная решимость. Он смотрел на Лолу, и перед его глазами стояли не её лицо, а лица Лисов. Дэн, смеющаяся после тренировки. Мэтт, хлопающий его по плечу. Рене, склоняющая голову в молитве. Эллисон, флиртующая с Рене. Ники, обнимающий его слишком крепко. Аарон, смотрящий с подозрением. Кевин, требующий, чтобы он играл лучше. И Эндрю. Эндрю, который смотрел на него, как на уравнение, которое невозможно решить. Эндрю, который сказал «да» или «нет», но всегда имел в виду что-то другое. Эндрю, который заслуживал жить, даже если для этого придётся умереть самому Нилу. Лола всё ещё улыбалась. Она не заметила, как изменился взгляд Нила. — Что, щеночек, злишься? — она склонила голову набок, наслаждаясь собой. — И что ты мне сделаешь? Ты прикован, избит, у тебя нет сил даже кричать. Ты беспомощен. Ты — ничто. А я — всё, что стоит между твоими друзьями и смертью. Потому что, когда Натан вернётся, я попрошу его отдать их мне. И он согласится. Он всегда соглашается, когда я прошу что-то красивое. Она рассмеялась — высоким, переливчатым смехом, который звучал совершенно безумно в этом подвале. — А знаешь, что самое смешное? — спросила она, отсмеявшись. — Ты действительно думал, что сможешь их защитить. Ты, маленький мальчик, который всю жизнь только и делал, что бегал. Ты думал, что станешь для них щитом. Но ты не щит, Натаниэль. Ты — открытая дверь. Ты привёл своего отца прямо к ним. И теперь они все умрут из-за тебя. Нил медленно, незаметно для неё, подтянул руки. Плечи горели огнём, но он уже не чувствовал боли. Всё, что он чувствовал, — это холод. Холодная, концентрированная ярость, которая растекалась по венам, как жидкий азот. — Твои друзья, — Лола сделала ещё один круг по подвалу, — твой тренер, твоя команда, твой монстр. Все они умрут. И перед смертью они узнают, что это ты их убил. Что ты привёл мясника к их порогу. Что ты — причина, по которой их жизнь оборвётся в крови и криках. Она остановилась прямо перед ним. — А ты будешь сидеть в этом подвале, безногий, сломленный, и думать о них до конца своих дней. И каждый день ты будешь просыпаться с мыслью, что мог бы их спасти. Но не спас. Нил посмотрел на неё. Прямо в глаза. Впервые с тех пор, как она заговорила, он смотрел на неё осознанно, и в его взгляде было что-то такое, от чего её улыбка на мгновение дрогнула. — Ты ошибаешься, — сказал он. Голос сорвался на хрип, слова давались с трудом — горло было разодрано криком, — но они прозвучали. И в подвале вдруг стало тихо. Лола моргнула. Потом улыбнулась снова — но теперь в её улыбке было что-то настороженное. — О, он заговорил! И в чём же я ошибаюсь, щеночек? Нил не ответил. Вместо этого он сделал то, чего не делал никогда в жизни: он улыбнулся. Несмотря на разорванное лицо, несмотря на ожог, покрывший половину щеки, несмотря на боль, которая должна была парализовать любое выражение, — он улыбнулся. Ухмылка вышла жуткой, неестественной, искажённой рваными ранами и запёкшейся кровью. Ухмылка человека, которому больше нечего терять. — Я не беспомощен, — сказал Нил. И прежде чем Лола успела отреагировать, он рванулся вперёд — всем телом, используя остатки сил и вес собственного тела, — и его правая рука, всё ещё сжимавшая обрывок ремня, дотянулась до стола. Тесак лёг в ладонь. Лола отшатнулась, открыв рот, чтобы закричать, но крик застрял у неё в горле. Ромеро дёрнулся вперёд, но было поздно. Нил уже перерезал ремень на запястьях — лезвие прошло по коже, по мясу, по сухожилиям, но какая разница, когда боль уже стала твоим единственным состоянием? Руки освободились. — Ромеро! — заорала Лола, пятясь. — Держи его! Но Нил уже вставал. На нетвёрдых, дрожащих ногах, с которых кровь стекала ручьями, с тесаком в израненной руке, он поднялся и посмотрел на неё. На ту, кто угрожала его семье. На ту, кто обещала сломать Эндрю. На ту, кто собиралась убить их всех с улыбкой на лице. Ухмылка Нила стала шире. — Ты спрашивала, что я тебе сделаю? — его голос звучал глухо, нечеловечески. — Я покажу. Лола побежала к двери. Но дверь была далеко, а Нил был быстрее, чем она думала. Он был быстрее, чем кто-либо мог предположить, глядя на его изувеченное тело. Потому что когда человеку нечего терять, когда у него остаётся только одно — защитить тех, кого он любит, — тело перестаёт слушаться законов физиологии. Оно слушается только ярости. Нил шагнул вперёд, и тесак взлетел в воздух.