Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

Лола не добежала до двери. Нил догнал её в три шага — шатающихся, неровных, но быстрых, слишком быстрых для человека, который минуту назад висел на грани потери сознания. Она успела обернуться, и в её глазах мелькнуло то, чего Нил никогда раньше не видел на лице Лолы Малькольм, — настоящий, животный страх. Тесак обрушился сверху вниз. Тупое лезвие вошло в основание шеи не сразу — оно рвануло кожу, мышцы, застряло в ключице, — но Нил ударил снова, не останавливаясь, не давая себе времени на раздумья. Кровь брызнула ему в лицо, заливая глаза, и сквозь красную пелену он видел, как Лола оседает на пол, всё ещё пытаясь закричать. Крик превратился в бульканье. Её руки взметнулись к горлу, пальцы скребли по рваной ране, и Нил ударил ещё раз. И ещё. Когда он остановился, Лола Малькольм уже не двигалась. Тишина ударила по ушам, как звуковая волна. Нил стоял над телом, тяжело дыша, и тесак в его руке дрожал — то ли от слабости, то ли от выплеснувшегося адреналина. Кровь Лолы смешалась на лезвии с его собственной, капая на бетон тяжёлыми, вязкими каплями. — Какого хрена... Голос Ромеро вывел его из ступора. Нил обернулся. Здоровяк уже шёл на него — без оружия, с голыми руками, потому что никто в этом подвале не ожидал, что избитый, истерзанный мальчишка сможет подняться на ноги. Джексон за его спиной судорожно шарил в кобуре — то ли выхватывая пистолет, то ли пытаясь расстегнуть заклинившую застёжку. Нил не дал им времени. Он бросился на Ромеро слева, заходя с той стороны, где у громилы было слепое пятно. Тесак описал дугу и врезался в бок Ромеро — удар пришёлся по рёбрам, и лезвие застряло. Ромеро взревел от боли и ярости, попытался перехватить руку Нила, но тот уже выдернул тесак и ударил снова. На этот раз по руке. Раз. Другой. Третий. Тупое лезвие рубило, а не резало, и каждый удар оставлял после себя рваную, зияющую рану, из которой хлестала кровь. Ромеро попятился, его лицо исказилось от боли пополам с ужасом — он смотрел на Нила и не узнавал того, кого только что держал за плечи, пока Натан готовился резать. Это был не тот Натаниэль, которого он знал. Это был кто-то другой. Кто-то, кто больше не боялся. Джексон наконец выхватил пистолет. Нил увидел это боковым зрением — движение, блеск металла в тусклом подвальном свете, — и дёрнулся в сторону. Выстрел оглушил его, но пуля ушла в стену за спиной. Джексон выстрелил снова, и на этот раз Нила спасло только то, что он уже падал — нырнул под выстрел, перекатился по бетону, оставляя за собой кровавый след, и врезался в ноги Джексона. Они рухнули вместе. Пистолет отлетел в сторону, загремев по полу, и Джексон попытался достать нож — Нил увидел лезвие, блеснувшее в его руке, — но тесак был быстрее. Удар пришёлся по запястью, и Джексон закричал — тонко, пронзительно, совсем не так, как должен кричать мужчина его комплекции. Его пальцы разжались, нож выпал, и Нил, не давая себе ни секунды на передышку, рубанул снова. По шее. По груди. По чему угодно. Он бил, пока Джексон не перестал двигаться. А потом наступила тишина. Настоящая тишина. Не та, что была после смерти Лолы, когда Ромеро и Джексон ещё дышали, ещё представляли угрозу, — а полная, окончательная, в которой слышно только собственное дыхание и капанье крови с лезвия на бетон. Нил стоял на коленях над телом Джексона. Тесак выпал из его разжавшихся пальцев и со стуком ударился о пол. Дышать было трудно. Боль вернулась — не та, от которой он отгородился в момент драки, а новая, всепоглощающая, пульсирующая в каждой клетке тела. Он посмотрел на свои руки. Они были в крови по локоть. Его кровь, их кровь — теперь невозможно было различить, где заканчивается одна и начинается другая. Он убил их. Всех троих. Осознание пришло не сразу. Сначала было только тело — боль, усталость, звон в ушах. Потом взгляд скользнул по подвалу: Лола у стены, с распахнутыми глазами и рваной раной на шее. Ромеро на полу, в луже собственной крови, всё ещё сжимающий бок, как будто даже после смерти пытался остановить кровотечение. Джексон прямо перед ним, с разрубленным запястьем и грудью. И везде кровь. На стенах, на полу, на столе с инструментами. Нил посмотрел на тесак, лежащий рядом. Тупое лезвие было покрыто запёкшейся кровью, и он подумал — отстранённо, как будто со стороны, — что отец будет в ярости. Не потому, что Нил убил его людей. А потому, что он посмел защищаться. Посмел выжить без разрешения. Отец. Натан. Натан вернётся. Это была не мысль — это был инстинкт, вбитый в него с детства, такой же базовый, как дыхание. Натан всегда возвращается. И когда он вернётся, он увидит этот подвал. Увидит тела. И поймёт. Он поймёт, куда я поеду. Больница. Лисы. Нил попытался встать и едва не рухнул обратно — ноги не держали, колени подгибались, мир плыл перед глазами. Он ухватился за край стола, подтянулся, заставляя тело слушаться. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в плечах, в израненных руках. Лицо саднило — там, где Лола прижигала татуировку, где отец вскрывал шрамы, — но он заставил себя подняться. Одежды почти не осталось. Нил стянул куртку с мёртвого Джексона — первую попавшуюся вещь, которая могла хоть как-то прикрыть изувеченное тело, — и набросил на плечи. Чужая куртка, чужая кровь. Плевать. Он подобрал тесак с пола — рукоять скользила в мокрой от крови ладони, — и, шатаясь, двинулся к лестнице. Каждая ступенька давалась с боем. Ноги скользили, оставляя на дереве тёмные отпечатки. Несколько раз он почти падал — хватался за перила, за стены, за что угодно, — но продолжал идти. Наверху был гараж. Он помнил это. Помнил, как его вели вниз — вечность назад, хотя прошло, наверное, несколько часов. Вечность в подвале, где время течёт иначе, где минуты растягиваются в бесконечность, заполненную только болью. Гараж встретил его холодом и запахом бензина. Две машины. Одна — та, на которой уехал отец. Вторая — старый седан Ромеро или Джексона, Нил не знал точно. Ключи лежали на полке у входа — он заметил их, когда его тащили вниз. Тогда он не думал, что эта информация пригодится. Теперь он мысленно поблагодарил ту часть своего сознания, которая никогда не переставала сканировать пространство в поисках путей отступления. Ключи легли в ладонь. Нил сел за руль, и это стоило ему ещё одной вспышки боли — рёбра протестовали, бок горел огнём, где-то под курткой сочилась кровь из порезов, которые он даже не помнил, как получил. Он вставил ключ в зажигание. Двигатель завёлся с пол-оборота. Нил выехал из гаража в ночь.

***

Дорога была длинной. Нил не знал точно, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Он давно перестал следить. Единственное, что имело значение, — это дорога перед глазами, жёлтая разметка, убегающая под колёса, и пункт назначения, который он повторял в голове, как мантру. Больница Ричмонда. Где Лисы. Где Эндрю. Тесак лежал на пассажирском сиденье. Нил периодически косился на него — тусклый металл в свете уличных фонарей, всё ещё покрытый тёмной коркой запёкшейся крови, — и отводил взгляд. Он не думал о том, что сделал. Не сейчас. Сейчас нужно было просто доехать. Просто остаться в сознании. Просто не умереть за рулём, потому что если он умрёт — если его найдут в кювете, в разбитой машине, с тесаком на соседнем сиденье, — тогда всё будет напрасно. Лола, Ромеро, Джексон — всё будет напрасно. Они хотели забрать тебя у меня. Я не мог позволить. Мысль об Эндрю вспыхнула в голове, как сигнальная ракета. Нил вцепился в руль. Эндрю. Его неподвижное лицо, его холодный взгляд, его слова, которые никогда не значили то, что значили. «Ничего». Это было их слово. Их «ничего», которое на самом деле значило «всё». Лола хотела сломать его. Лола хотела заставить Эндрю чувствовать то, от чего он прятался всю жизнь, а потом убить. И она говорила об этом с таким наслаждением, с таким предвкушением, что Нил знал — она бы это сделала. Она бы получила удовольствие от каждого мгновения. Теперь она мертва. Нил смотрел на дорогу и не чувствовал ничего. Ни раскаяния. Ни сожаления. Только холод. Тот самый холод, который появился в нём, когда Лола заговорила об Эндрю, и который до сих пор не отпускал, держал его в сознании, гнал вперёд сквозь боль и темноту. Он убил троих. Но отец всё ещё жив. И Патрик ДиМаччо. И они знают, куда он поехал. Они знают, потому что они знают его. Натан Веснински знает своего сына лучше, чем кто бы то ни было, — он знает его слабости, его привязанности, его идиотскую, самоубийственную преданность людям, которые стали для него семьёй. И если он уже вернулся в дом — если он уже увидел подвал и понял, что произошло, — он уже в пути. Гонка началась. Нил нажал на газ.

***

Дорога мелькала перед глазами, и сознание то проваливалось в темноту, то выныривало обратно. Несколько раз Нил ловил себя на том, что не помнит последних нескольких миль, — просто пустота, чёрный провал, и вдруг он снова за рулём, руки всё ещё сжимают руль, машина всё ещё едет прямо. Он не знал, сколько ещё продержится. Боль в рёбрах стала глубже, и каждый вдох отдавался в груди острым уколом. Руки, израненные и обожжённые, скользили по рулю. Из пореза на боку сочилась кровь, пропитывая куртку Джексона, и сиденье под ним было мокрым. Он думал о Лисах. Не о том, как они отреагируют, когда увидят его, — об этом он вообще не думал. Он думал о том, успеет ли он. Успеет ли до того, как Натан доберётся до них. Успеет ли встать между ними и отцом, как обещал себе, когда подписывал контракт с «Лисами», когда соглашался играть, когда позволял себе — впервые в жизни — завести друзей. Я обещал, что буду защищать их. Я не смог. Но я ещё могу попытаться. Он не знал, что будет делать, когда доберётся до больницы. План закончился на том, чтобы доехать. Дальше — пустота, такая же чёрная, как провалы в сознании. Но план и не требовался. Требовалось только одно: быть там. Между ними и опасностью. Как всегда. Нил снова нажал на газ. До Ричмонда оставалось меньше часа. Где-то позади — он не знал точно, но чувствовал это каким-то звериным чутьём, — Натан Веснински тоже мчался сквозь ночь. И у него была фора. И у него были связи. И у него была ярость — холодная, расчётливая ярость человека, у которого отобрали добычу. Но у Нила было кое-что ещё. У Нила был тесак. И готовность использовать его снова. Свет фар выхватывал из темноты дорожные знаки. Нил читал их машинально, не вдумываясь в смысл. Больница. Скоро. Ещё немного. Он заставлял себя дышать, заставлял глаза оставаться открытыми, заставлял руки держать руль. Он представлял лица Лисов — живые, смеющиеся, злые, какие угодно, — только не мёртвые. Только не такие, какой стала Лола на полу подвала. Только не такие, как те, кого он видел в кошмарах своего детства. Если он опоздает... Нет. Он не опоздает. Он не имел права.

***

Дорога сузилась, пошли городские огни. Нил почти не замечал их. Он смотрел только вперёд, на навигатор, отсчитывающий последние мили, и мысленно повторял имена. Дэн. Мэтт. Рене. Эллисон. Ники. Аарон. Кевин. Эндрю. Эндрю. Эндрю. Имя Эндрю он повторял чаще других. Не потому, что остальные значили меньше, — они все были важны, все до единого, — а потому, что имя Эндрю было якорем, который держал его на плаву. Если бы не Эндрю, он бы, наверное, уже давно позволил темноте поглотить себя. Если бы не Эндрю, он бы, наверное, не стал дотягиваться до тесака в подвале. Ты сказал, что я ничего для тебя не значу. Ты сказал, что ничего — это всё, что у нас есть. Я сделаю всё, чтобы это «ничего» осталось жить. Нил въехал в Ричмонд. Больница была где-то рядом — он помнил, как однажды был тут с матерью. Он знал, где парковка, где главный вход, где служебные двери, через которые можно пройти незамеченным. Знал, потому что всегда, всегда сканировал пространство в поисках путей отступления. Паранойя, которую вдолбили в него с детства, сейчас могла спасти жизнь. Он припарковался в трёх кварталах от больницы. Не потому, что хотел подойти незаметно, — в его состоянии незаметным быть невозможно, — а потому, что боялся, что не сможет встать из машины, если остановится прямо у входа. Тело отказывалось слушаться. Каждое движение требовало усилий, сравнимых с поднятием тяжестей. Но он всё равно вышел, опираясь на дверцу машины, и вытащил тесак с пассажирского сиденья. Холодный воздух ударил в лицо. Нил закашлялся — из горла вырвался хрип, на губах появилась кровь. Он вытер рот тыльной стороной ладони и зашагал к больнице. Люди на тротуаре шарахались от него — ещё бы, человек в окровавленной куртке, с изуродованным лицом, с тесаком в руке, идущий нетвёрдой походкой к больнице, — но Нил не замечал их. Он видел только вход. Только двери. Только цель. С каждой минутой идти становилось труднее. Ноги заплетались. Перед глазами плыло. Но он шёл. Потому что где-то там, внутри, были его люди. Его семья. Его «ничего», которое он не отдаст никому. Он вошёл в больницу через главный вход. В вестибюле было почти пусто в этот час. Ночная смена, редкие посетители, охранник у стойки регистрации. Охранник первым заметил Нила — его глаза расширились, рука дёрнулась к рации, рот открылся, чтобы крикнуть. Но крик застрял у него в горле, когда он увидел лицо вошедшего. Вернее, то, что от него осталось. — Где они? — голос Нила прозвучал глухо, нечеловечески. — Команда. Экси. Где? Охранник не ответил. Он просто указал дрожащей рукой куда-то наверх. Нил кивнул и двинулся к лестнице. Позади кто-то вызывал полицию, кто-то кричал, кто-то пытался его остановить — он не слышал. Он поднимался по ступенькам, пересчитывая их, как будто это могло помочь не потерять сознание. Три пролёта. Четвёртый этаж. Крыло, где держали Лисов после матча. Нил добрался до нужного коридора. И замер. Потому что сквозь стеклянные двери палаты он увидел их. Лисов. Всех. Дэн, Мэтт, Рене, Эллисон, Ники, Аарон, Кевин, Эндрю. Они были живы. И прямо перед ними, с пистолетом в руке, стоял Натан Веснински. Рядом с ним — Патрик ДиМаччо. Нил сжал рукоять тесака. И шагнул вперёд.