Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

Темнота отступила не сразу. Сначала был звук — ровный, механический писк, который Нил не сразу опознал как кардиомонитор. Потом свет — тусклый, приглушённый, просачивающийся сквозь закрытые веки. Потом запах: антисептик, медикаменты, крахмальное бельё. Больница. Нил открыл глаза. Потолок был белым. Это было первое, что он увидел, — белый потолок с тонкой трещиной в углу, уходящей к стене. Он смотрел на эту трещину долго, может быть, минуту, может быть, час, потому что время всё ещё текло странно — то ускоряясь, то замедляясь, как будто его внутренние часы были сломаны. Тело ощущалось чужим. Тяжёлым. Забинтованным. Где-то под бинтами пульсировала боль, но она была далёкой, приглушённой — заслуга лекарств, которые капали в вену через капельницу. Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Пальцы слушались плохо, но слушались. Уже хорошо. Левая рука была забинтована сильнее — там, где Натан резал, где Лола прижигала прикуривателем, где мышцы и сухожилия были повреждены. Лицо стягивала повязка, оставлявшая открытыми только глаза и рот. Нил помнил смутно, как его перевязывали, — обрывки, вспышки, лица врачей, склоняющихся над ним. Но всё это было как сквозь толщу воды. Он скосил глаза в сторону. И замер. Эндрю сидел в кресле рядом с кроватью. Он был здесь — не ушёл, не оставил, не передал дежурство кому-то из Лисов. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и Нил не мог определить, сколько времени прошло. Часы? Сутки? Неделя? Но Эндрю был здесь. Его рука лежала на одеяле, совсем близко к руке Нила, и их мизинцы почти соприкасались. Нил пошевелил мизинцем. Эндрю открыл глаза мгновенно — он не спал, просто сидел с закрытыми глазами, — и их взгляды встретились. Долгое мгновение они просто смотрели друг на друга. Эндрю не произнёс ни слова, но его зрачки дрогнули, и Нил увидел то, что он прятал: облегчение. — Ты очнулся, — сказал Эндрю. Его голос был ровным, как всегда, но Нил слышал трещину. — Я же говорил, — прохрипел Нил. Голосовые связки слушались с трудом. — 93 процента. Но я выжил. — Ты идиот, — Эндрю сжал его мизинец. Сильно. До боли. — Ты должен был умереть. Ты не должен был идти туда. Ты не должен был... — Я должен был, — перебил Нил. — Лола сказала, что убьёт вас всех. Она сказала, что сломает тебя. Я не мог позволить. — И поэтому ты взял тесак и пошёл мстить. — И поэтому я взял тесак и пошёл защищать. Эндрю замолчал. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки. Потом он медленно, очень медленно выдохнул. — Меня допрашивали, — сказал он. — ФБР. Три раза. Спрашивали, что я видел. Спрашивали, почему я не вмешался. — И что ты ответил? — Правду. Что вмешиваться было не нужно. Что ты справлялся. Нил моргнул. Это было, наверное, самое близкое к комплименту, что он когда-либо слышал от Эндрю. — Агенты говорят, что дело движется к иммунитету, — продолжил Эндрю. — Показания всех Лисов совпадают. Записи с камер подтверждают, что Веснински вошёл в палату с оружием и угрожал убить команду. Баллистика показывает, что его пистолет был использован против тебя. Всё сходится. — А что насчёт подвала? — спросил Нил. — Самооборона. Ты был прикован, они пытали тебя, ты вырвался. Никто не будет предъявлять обвинение за убийство трёх человек, которые собирались тебя убить. Нил закрыл глаза. Он не знал, что чувствует по этому поводу. Облегчение? Да, наверное. Но где-то под облегчением было что-то ещё — холодное, тяжёлое, похожее на осознание того, что он сделал. Он убил Лолу. Убил Ромеро. Убил Джексона. Убил Патрика. Убил своего отца. Пять человек. Пять жизней, которые он отнял за одну ночь. — Ты думаешь о них, — сказал Эндрю. Это был не вопрос. — Да. — Не думай. Они собирались убить нас. Ты остановил их. Это всё, что имеет значение. Нил открыл глаза и посмотрел на него. — Ты правда так считаешь? — Я всегда говорю то, что считаю, — ответил Эндрю. — Ты знаешь это. Он знал. Эндрю никогда не лгал ему. Это было частью их договора — никакой лжи, никаких недомолвок, никаких игр. Только правда, какой бы неудобной она ни была. И если Эндрю говорил, что всё в порядке, — значит, всё действительно было в порядке. Нил медленно, осторожно повернул руку ладонью вверх. Его пальцы всё ещё дрожали, но он заставил их разжаться. Эндрю посмотрел на его ладонь, потом на его лицо, потом снова на ладонь. И вложил свою руку в руку Нила. Не просто мизинец — всю ладонь. Их пальцы переплелись, и это было больше, чем прикосновение. Это было обещание. — Я не уйду, — сказал Нил. — Я имею в виду, вообще. Из команды. Из Пальметто. От тебя. — Я знаю, — ответил Эндрю. — Ты не злишься? — Я в ярости, — сказал Эндрю ровным голосом. — Ты исчез на несколько часов. Тебя пытали. Ты чуть не умер. Если ты когда-нибудь сделаешь что-то подобное снова, я убью тебя сам. Нил почти улыбнулся. Почти — потому что повязка на лице не позволяла. — Я постараюсь. — Ты постараешься, — повторил Эндрю с оттенком сарказма. — Как будто это что-то меняет. Они замолчали. За окном садилось солнце — оранжевый свет заливал палату, делая её почти уютной. Где-то в коридоре слышались шаги — наверное, смена караула, — но здесь, внутри, было тихо. Только писк кардиомонитора и дыхание — два дыхания, почти синхронизированные. Нил думал о том, что будет дальше. ФБР, допросы, адвокаты. Возможно, суд. Возможно, программа защиты свидетелей. Но всё это было где-то далеко, за стенами этой палаты, за пределами этого момента. Сейчас имело значение только одно: он был жив, Эндрю был рядом, и остальные Лисы были в безопасности. Всё остальное могло подождать.

***

Три недели спустя Нил стоял на пороге больницы и щурился от солнечного света. За три недели он успел привыкнуть к больничному полумраку, и яркое утреннее солнце резало глаза. Повязку с лица сняли, но шрамы остались — и те, что были от Рико, и те, что добавил Натан, и бледный круглый ожог на скуле, где Лола прижигала татуировку «4» прикуривателем. Врачи сказали, что это навсегда. Нил ответил, что его это устраивает. Лисы приехали всей командой. Ваймак припарковал автобус прямо у главного входа, игнорируя знаки «Стоянка запрещена». Мэтт вышел первым и заключил Нила в осторожное объятие — он всё ещё боялся повредить что-нибудь, хотя врачи сказали, что опасности уже нет. — Ты выглядишь дерьмово, — сказал Мэтт, и его голос дрогнул. — Но ты жив. Это главное. Рене коснулась плеча Нила и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда действовала на него, как тёплый дождь. — Мы молились за тебя, — сказала она. — Все мы. — Я знаю, — ответил Нил. Эллисон подошла следом, и к его удивлению, она тоже обняла его — быстро, почти смущённо, но искренне. — Если ты ещё раз так пошутишь со смертью, — сказала она, отстраняясь, — я тебя сама прикончу. У меня есть связи. — Я запомню. Ники рыдал, даже не пытаясь сдерживаться. Он обнял Нила крепче всех, и Нил почувствовал, как его плечо становится мокрым от слёз. — Я думал, ты умер, — всхлипывал Ники. — Я думал, он тебя убил. Ты был весь в крови, и я думал... — Я жив, — сказал Нил, и это было единственное, что имело значение. — Я жив, Ники. Аарон стоял чуть поодаль, как всегда. Но когда Нил поймал его взгляд, он кивнул — коротко, сдержанно, но вполне осознанно. — Ты спас моего брата, — сказал он, и голос его был тихим. — Я был неправ насчёт тебя. — Это почти извинение, — заметил Нил. — Это всё, что ты получишь. Кевин вышел последним. Его лицо было серьёзным, но в глазах горело что-то, чего Нил никогда раньше не видел, — надежда. Он посмотрел на Нила, на его шрамы, на ожог на скуле, и медленно выдохнул. — Ты опоздал на три недели тренировок, — сказал он. — Я составил график. Ты будешь отрабатывать. — Рад тебя видеть, Кевин. — Я серьёзно. Завтра в шесть утра. Не опаздывай. Нил улыбнулся — на этот раз по-настоящему. Шрамы на щеках отозвались болью, но он не обратил на это внимания. Эндрю стоял в стороне, как всегда. Он не подходил, не обнимал, не говорил громких слов. Но когда Нил сел в автобус, Эндрю сел рядом с ним, и их мизинцы снова соприкоснулись — незаметно для остальных, но абсолютно осознанно. Ваймак завел двигатель. Автобус тронулся. За окнами проплывал Ричмонд — утренний, солнечный, живой. Нил смотрел на улицы, на деревья, на людей, которые спешили по своим делам и понятия не имели, что несколько недель назад в городской больнице произошло то, о чём ещё долго будут писать газеты. Он смотрел и думал, что впервые в жизни ему не нужно бежать. Натан Веснински был мёртв. Лола Малькольм была мертва. Все, кто охотился за ним с детства, были мертвы. А он был жив. И сидел в автобусе с командой, которая стала его семьёй. С тренером, который верил в него, несмотря ни на что. С человеком, который держал его за мизинец и смотрел в окно с таким видом, будто весь мир был бесконечно скучен, но этот конкретный момент имел значение. Нил перевёл взгляд на Эндрю. Тот не повернулся, но уголок его губ дёрнулся — почти незаметно, почти случайно, — но Нил заметил. — Ничего, — сказал Нил одними губами, без звука. Эндрю сжал его мизинец. «Всё». Автобус увозил их домой.