Nothing That Became Everything / Ничего, что стало всем

Тесак обрушился вниз. Тупое лезвие вошло в плоть — не чисто, не гладко, а рвано, с хрустом, с мокрым звуком разрываемой кожи и мышц. Натан Веснински дёрнулся под Нилом, и его тело напряглось в последней, отчаянной попытке сбросить сына с себя. Но Нил держал. Он вцепился коленями в плечи отца, прижимая его к линолеуму, и ударил снова. Первый удар рассёк мышцы шеи. Кровь — горячая, тёмная, пахнущая железом — брызнула Нилу в лицо, заливая глаза, заливая рот, заливая и без того пропитанную кровью повязку на плече. Второй удар раскрошил шейные позвонки. Хруст был громким — неестественно громким в тишине палаты, где не было слышно ничего, кроме этого звука и тяжёлого дыхания Нила. Третий удар разорвал оставшиеся связки и сухожилия. Голова Натана Веснински отделилась от тела и откатилась в сторону — на фут, на два, оставляя за собой тёмный след на белом линолеуме, — и замерла у опрокинутой стойки капельницы. Четвёртый удар пришёлся уже по полу — тесак врезался в линолеум, выбивая искру, и застрял там. Нил разжал пальцы. Рукоять выскользнула из мокрой от крови ладони, и тесак остался торчать в полу, как надгробный памятник. Тишина. Нил сидел на коленях над телом отца, и его трясло. Дрожь шла изнутри — из самого центра, из той точки, где ещё несколько мгновений назад горела ярость, а теперь не было ничего. Только пустота. Только тишина. Только осознание того, что всё кончено. Глаза Натана Веснински — такие же голубые, как у Нила, — были открыты. Его лицо — окровавленное, изуродованное, но всё ещё узнаваемое — застыло в выражении, которого Нил не мог понять. Может быть, удивление. Может быть, ярость. Может быть, запоздалое осознание того, что его сын — тот самый мальчик, которого он гонял по стране восемь лет, — оказался сильнее. Нил смотрел на голову отца и не чувствовал ничего. Ни торжества. Ни облегчения. Ни раскаяния. Только пустоту и дрожь, которая никак не прекращалась. Он медленно поднял руки. Они были в крови по локоть. Его кровь. Кровь Патрика. Кровь Натана. Ладони дрожали так сильно, что пальцы не слушались. Под ногти забились тёмные сгустки. На предплечьях — там, где Лола прижигала прикуриватель, — ожоги пульсировали в такт сердцебиению, и боль от них смешивалась с болью от ножевых ранений. На лице Нила всё ещё держалась ухмылка — та самая, что появилась в подвале, когда Лола заговорила об Эндрю. Мышцы свело судорогой, и он не мог расслабить челюсть. Ухмылка застыла, как маска, как клеймо, как последнее напоминание о том, через что он прошёл. Она медленно сползала, превращаясь в гримасу, в которой смешалось всё: боль, ярость, опустошение, облегчение, ужас перед самим собой. Я сделал это. Я убил его. Он посмотрел на Лисов. Они стояли у стены — все вместе, живые, — и смотрели на него. Их лица были бледными. Их глаза — широко раскрытыми. Никто не двигался. Никто не говорил. Только дыхание — частое, неровное, как после долгого бега. Дэн прижимала ладонь ко рту, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Она смотрела на Нила — на мальчишку, которого взяла в команду, которому поверила, которого защищала, — и видела перед собой не монстра, а человека, который только что перешёл свою последнюю черту. Ради них. Ради неё. Мэтт обнимал Дэн за плечи, и его лицо — лицо самого большого и самого доброго из Лисов — было мокрым от слёз. Он не отводил взгляд. Он смотрел на Нила и мысленно повторял то, что говорил ему когда-то: «Я обещал тебя защищать». А теперь Нил защитил их всех. Рене держала чётки, и её губы беззвучно шевелились — она молилась. Но её глаза были сухими и ясными. Она смотрела на Нила с выражением, которое трудно было описать словами, — смесь скорби и благоговения. Она знала, что такое тьма. Она знала, что такое выйти из тьмы, сохранив свет. И она знала, что Нил сейчас балансирует на грани. Эллисон плакала, спрятав лицо на плече Рене. Её плечи вздрагивали, но она не отворачивалась. Она видела кровь. Видела тело. Видела голову. И она осталась. Они все остались. Ники рыдал в голос. Он больше не пытался сдерживаться — он просто плакал, громко, навзрыд, как ребёнок, и его лицо было красным и мокрым. Рядом с ним стоял Аарон — и Аарон, который никогда не прикасался к кузену, обнимал его, прижимая к себе. Его лицо было бледным, а глаза смотрели на Нила с выражением, которого Нил никогда раньше не видел. Это не была неприязнь. Это не было раздражение. Это было что-то новое — что-то, похожее на уважение. Кевин стоял отдельно, прислонившись к стене, и его лицо было белее больничного линолеума. Он смотрел на тело Натана — на человека, который был его ночным кошмаром с детства. Натан Веснински был мёртв. Человек, которого боялись даже Мориямы, лежал на полу с отрубленной головой. И убил его не киллер, не конкурент, не ФБР — а Нил. Его сокомандник. Его друг. Мальчишка, которого Кевин когда-то считал обузой. И Эндрю. Эндрю стоял впереди — на полшага перед остальными, — и его руки были сжаты в кулаки. Его лицо оставалось неподвижным, но глаза — его глаза — горели. Он смотрел на Нила, и в этом взгляде было всё, что он никогда не говорил. Ярость на то, что Нилу пришлось пройти через это. Боль за то, что он не мог быть там. Облегчение от того, что он выжил. И что-то ещё — то, что Нил узнавал безошибочно, даже сейчас, даже сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза. Их взгляды встретились. Всего на долю секунды. И в эту долю секунды Нил понял: Эндрю не видит монстра. Не видит убийцу. Не видит того, кем Нил боялся стать всю свою жизнь. Он видит Нила. Просто Нила. Эндрю шагнул вперёд. Он пересёк палату в три широких шага, не глядя под ноги, не обходя кровь. Он не смотрел на тело Натана. Не смотрел на голову. Не смотрел на тесак, всё ещё торчащий из пола. Он смотрел только на Нила. Эндрю опустился перед ним на колени. Прямо в лужу крови. Прямо на осколки стекла от разбитых флаконов. Прямо напротив Нила. Его брюки намокли мгновенно — тёмная ткань пропиталась алым, — но он не обратил на это внимания. Его руки поднялись — медленно, осторожно, словно он приближался к раненому зверю, который мог укусить, — и легли на лицо Нила. Ладони прижались к щекам, большие пальцы осторожно коснулись краёв рваных ран, обходя самые глубокие порезы, но не избегая их. Прикосновение было нежным — до дрожи нежным, — и Нил, который только что отрубил голову собственному отцу, задрожал ещё сильнее. — Ты идиот, — сказал Эндрю. Его голос звучал ровно, но где-то в самой глубине была трещина — тонкая, почти незаметная, но Нил слышал её. Он всегда слышал то, что Эндрю прятал. — Ты полный, абсолютный идиот, Джостен. Ты должен был умереть. — 93 процента, — прохрипел Нил, и его губы дёрнулись, пытаясь изобразить улыбку. Получилось плохо — ухмылка всё ещё искажала лицо, делая его чужим, — но Эндрю не отшатнулся. — Я же говорил тебе. 93 процента, что я не выживу. Но я выжил. Я говорил, что он меня не получит. — Ты ничего не понимаешь, — Эндрю сжал его лицо чуть сильнее, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты не должен был выживать ради меня. Ты не должен был... — он осёкся. Слова застряли в горле, и Нил видел, как тяжело ему их выталкивать. Челюсти Эндрю сжались, на скулах заходили желваки. Дыхание стало чаще — едва заметно, но Нил заметил. — Никогда. Больше. Не смей. Исчезать. — Я не исчезну, — Нил поднял руку — израненную, дрожащую, всю в крови — и накрыл ладонь Эндрю своей. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они хотели забрать тебя у меня. Лола сказала... она сказала, что сломает тебя. Что заставит тебя умолять о смерти. Я не мог ей этого позволить. Я не мог позволить никому из них. Я... — Заткнись, — сказал Эндрю, но в его голосе не было резкости. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Просто заткнись, Нил. Нил заткнулся. Эндрю прижался лбом к его лбу. Это было не прикосновение — это было якорение. Две точки соприкосновения: ладони на щеках и лоб ко лбу. Они дышали вместе — рвано, неровно, но вместе, — и это был их безмолвный разговор. Тот, который не требовал перевода. «Ты жив». «Я жив». «Ты вернулся». «Я вернулся». «Ты мой». «Я твой». — Ты идиот, — повторил Эндрю шёпотом, но теперь в его голосе не было ничего, кроме... нет, Нил не мог назвать это. Не сейчас. Может быть, позже, когда они останутся вдвоём, когда не будет крови на полу и трупов вокруг, когда они снова будут просто Эндрю и Нилом — тогда он сможет дать этому имя. А пока достаточно было того, что Эндрю сидел перед ним на коленях, в луже крови его отца, и держал его лицо в ладонях. Вокруг начиналась суета. Дверь палаты распахнулась с грохотом. Ваймак ворвался первым — его лицо было искажено страхом и яростью, — за ним агенты ФБР с оружием наизготовку, за ними медики с носилками. Кто-то кричал: «Всем на пол!» Кто-то вызывал подкрепление по рации. Кто-то пытался оценить обстановку и не мог — потому что обстановка была за пределами всего, к чему их готовили. — Господи Нил, — выдохнул Ваймак, застывая на пороге. Он увидел тело Натана — точнее, то, что от него осталось. Увидел голову, откатившуюся к капельнице. Увидел лужу крови, растёкшуюся на полпалаты. Увидел Патрика ДиМаччо, лежащего у двери с разрубленной шеей. Увидел тесак, торчащий из пола, как памятник резне. И увидел Нила — своего нападающего, своего самого проблемного, самого скрытного игрока, — стоящего на коленях посреди этого ада, с лицом, превращённым в кровавую маску, и Эндрю, прижимающегося лбом к его лбу. — Тренер, — голос Дэн прозвучал неожиданно твёрдо. Она всё ещё плакала, но говорила чётко, как капитан, докладывающий обстановку. — Это была самооборона. Нил защищал нас. Натан Веснински ворвался в палату, угрожал нам оружием, угрожал убить всех нас. Нил остановил его. Если бы не Нил, мы все были бы мертвы. Агент ФБР — шагнул вперёд, осторожно обходя лужу крови. Его лицо ничего не выражало, но глаза — глаза опытного человека, повидавшего многое, — задержались на теле Натана Веснински дольше, чем требовалось. — Нужно эвакуировать раненых, — сказал он, и его голос был спокойным, деловым, как будто он каждый день видел отрубленные головы в больничных палатах. — И опечатать помещение. — Это не помещение, — резко сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Это место, где он спас нашу команду. Агент помолчал. Потом кивнул — едва заметно, одними глазами. — Я понял. Мы учтём это в отчёте. Медики двинулись к Нилу с носилками. Эндрю не отпустил его. Он остался рядом, когда Нила укладывали на белую ткань, проверяли пульс, давление, зрачковый рефлекс. Остался, когда носилки покатили по коридору, — шёл рядом, держа Нила за мизинец, потому что остальные пальцы были слишком изранены для прикосновений. Один мизинец, сцепленный с мизинцем Эндрю. Их молчаливый договор. Их «ничего», которое значило всё. Перед тем как носилки закатили в лифт, Нил повернул голову и в последний раз посмотрел на Лисов. Дэн, Мэтт, Рене, Эллисон, Ники, Аарон, Кевин — они стояли в коридоре, сбившись в кучу, живые. Аарон поймал взгляд Нила. Долгое мгновение они смотрели друг на друга. Потом Аарон медленно, почти незаметно кивнул. И этого было достаточно. Нил закрыл глаза и позволил темноте забрать его. На этот раз темнота не была врагом. Она была отдыхом. Заслуженным отдыхом после боя, который длился всю его жизнь. И где-то на грани сна он почувствовал, как мизинец Эндрю сжимается в ответ. «Ничего», — подумал Нил. «Всё», — ответил ему безмолвный жест.