Манифест глаз

Всю ночь Кельвин прорыдал в плечо младшего брата, чей рукав футболки успел намокнуть от слёз. Сначала они сидели на полу из-за отсутствия сил старшего хотя бы встать, а после Джейсон всё же смог его уговорить перебраться на диван в гостиную — и сам разложил его, пока художник обнимал себя руками и дрожал, как осиновый лист. Всё это было таким далёким от них, таким непривычным. Никто даже не помнил, когда они в последний раз сидели в объятиях друг друга. Кажется, это было примерно вечность назад — в далёком беззаботном детстве. Родители всегда растили сыновей в безграничной любви, трепете и заботе. Со стороны их семья могла показаться идеальной, и так в самом деле было бы, не пропадай Донна и Дональд круглыми сутками на работе. Не забывай они о внимании. Но зато они вкладывали в детей всегда одну и ту же мысль: — Вы всегда должны быть друг у друга. Когда-то нас не станет насовсем, и вы останетесь одни, — наставляла женщина. — И вы обязаны знать, что всегда сможете прийти в объятия другого, — продолжал мужчина. У их сыновей была разница всего год, и этим они гордились сильнее всего. Иначе вкладывать такие ценности представилось бы куда более сложной задачей под гнётом чересчур разных интересов, вызванных пропастью в возрасте. Поэтому Донна, ещё будучи молодой девушкой, предупредила будущего мужа, что, если им и суждено стать родителями, то это должен быть союз двух людей, обречённых оберегать друг друга: следом за первым сразу пойдёт второй, а на иной расклад она не готова соглашаться. И Дональд её поддерживал, потому что это было его любимой чертой в невесте — честность, прямолинейность. Именно эти качества невесты, подстрекаемые взглядами на жизнь, годами ранее заставили его глаза покрыться красной испариной. И первым родился тот, кто унаследовал лучшие черты от матери. Иногда Кельвин становился поистине невыносимым, однако родители не осуждали — только восхищались его тягой к искусству и познаниям, приняв принципиальный характер сына за терпимый побочный эффект. Школьные предметы ещё с начальных классов его интересовали мало, но интерес узнавать мир и изучать людей проявлялся даже тогда. В погоне за этой гордостью никто не заметил, как родившийся позже Джейсон стал блеклой тенью на фоне безупречного Кельвина, чья любознательность так завораживала родителей. Донна и Дональд не идеальны — безупречных людей вообще не существует. У каждого свои пороки, свои слабости. Но важнее всего для них было другое: дать детям единственный, главный урок — чтобы те стали друг для друга опорой. Младший не был спокойным, как отец. Не был любопытным, как мать. Обычный ребёнок, который жил моментом: обожал играть на площадке с ровесниками, порой возвращался домой с синяками и плакал, когда ему отказывались покупать дорогую понравившуюся игрушку. Потому что, пока брат пытался вникнуть во взрослые проблемы, расспрашивая, почему нельзя купить машинку сейчас, он просто хотел этот пластиковый мусор. Но всё же в детстве братья были очень близки, несмотря на тихую зависть одного из них. Строили домики из пледа и подушек, просматривали мультфильмы с чипсами, пугали ночными страшилками, мазали друг друга ночью зубной пастой и смеялись до боли в животе сутками напролёт. А потом начали взрослеть. И отдаляться. Менялись приоритеты, интересы и люди вокруг них, которые со временем неизбежно отсеивались, словно случайные попутчики, рано или поздно сходящие на своей станции. Вот только причины их исчезновения были абсолютно полярные: Кельвину самому становилось скучно, и он искал кого-то более интересного, а Джейсона из раза в раз просто бросали, потоптавшись тяжёлыми ботинками на его искренности, всё-таки унаследованной от матери. Некоторые и вовсе с младшим начинали общаться только потому, что он — брат того художника, что участвует в творческой жизни школы со своими превосходными портретами. — Может, он и меня нарисует? — примерно на этой фразе заканчивались все надежды Джейсона на настоящую дружбу. И даже на это младший закрывал глаза, злясь на брата лишь исподтишка. Память о детстве не давала просочиться ненависти. Было невозможным забыть, как Кельвин пытался закинуть его себе на плечи, как они вместе таскали по ночам печенье со страхом разбудить родителей, как качались на качелях, пытаясь сделать «солнышко», и как старший его защищал от недоброжелателей. До определённого момента. Когда у Джейсона покраснели глаза, ему было всего тринадцать. Она была взрослее, красивее, увереннее — из тех, кто смотрит сквозь таких, как он, не замечая. Но он ухаживал: покупал ей подарки вместо обеда для себя, срывал цветы с клумбы, вырезал открытки. И влюбился. Так, как умеют только дети, ещё не научившиеся врать. Баттлер-младший не хотел скрывать ни свои чувства, ни алый. Однако об этом она даже не узнала, бросив его по телефону ради другого. Сказала: — Ты милый, но с тобой скучно. Ты просто брат того художника. А он интересный. Джейсон не плакал. Не кричал. Только почувствовал пустоту и скулящее злорадство, потому что знал: Кельвин на неё даже не взглянет. Младший загонял боль глубоко внутрь, смотрел в стену и думал, что он, наверное, в самом деле ничего не стоит. Как бы ни старался. Но черты матери всё ещё оставались вместе с ним. Джейсон не надел линзы, не спрятался, не притворился, будто ничего не происходит. Он не опускал взгляд. Ходил по школе с высоко поднятым подбородком и глазами, полными искренности, не боясь встретиться в коридоре с ней. Это он настоящий — этого нельзя стыдиться. Остальные неожиданно начали смотреть на него иначе. Красный цвет притягивал. Ему начали писать, звать гулять, доверять секреты. Джейсон, который всю жизнь был просто «младшим братом художника», вдруг оказался в центре внимания. И это стало наркотиком. Сначала он просто наслаждался. Джейсону нравилось, что его замечают, что с ним хотят говорить, что он кому-то нужен. Но очень быстро наслаждение переросло в жажду: просто внимания стало мало — он хотел большего. Хотел власти, хотел контроля, хотел, чтобы люди давали ему то, что он хочет, не задумываясь. Баттлер-младший понял: багряный цвет открывает двери. И если раньше он был тем, кого не замечают, то теперь он может стать тем, кто управляет. Так же, как это делала та девчонка, воспользовавшись его чувствами. Кельвин смотрел, как брат становится всё тщеславнее, и леденел. Пытался с ним разговаривать, убеждал, что ненормально так зацикливаться на подобном и что никто всё равно не сможет искренне им заинтересоваться просто из-за чёртовых глаз — это лишь притворство глупых идиотов, ничего из себя не представляющих. Тогда и начала появляться пропасть между ними, потому что Джейсон его не слушал. Считал, что не ему говорить о таких вещах. Не одарённому художнику, которым восхищались все вокруг и без красных глаз. Интернет дал юноше то, чего не мог дать реальный мир: безопасную дистанцию и бесконечный поток лиц, жаждущих признания. Джейсон регистрировался в соцсетях под вымышленными именами, заводил знакомства. Сперва болтал, узнавал, становился «тем самым парнем, который всегда выслушает», а когда чувствовал, что нить натянута достаточно сильно — просил о встрече. Больше власти — глубже стратегия. Младший купил себе линзы. Те, что нейтрализуют красноту, делают глаза обычными, ничего не значащими. С ними он становился снова незаметным, но тех, кто ему нужен, он уже привязал к себе общением в переписке, втеревшись в доверие. На первых встречах парень казался обычным. Никаких намёков на любовь, никакой биологии. Люди верили и вместе с этим расслаблялись, теряли бдительность. Они оттаивали, охваченные симпатией, и кидали нелепые намёки, шутки про сближение и прочую чепуху, которую Джейсон так ждал. И стоило ему понять, что они готовы — нейтрализующие линзы летели в контейнер. Лица менялись. Красный цвет, появлявшийся из ниоткуда, действовал безотказно. Наивные думали, что он влюбился именно в них. Что этот парень, который ещё минуту назад был «просто другом», вдруг почувствовал те же тёплые ощущения в сердце, только приумноженные в стократ. Они считали, что стали для него особенными, и хотели продемонстрировать свою «чуть меньшую» привязанность в ответ — подарками, деньгами, услугами, всем, что могли дать. Потому что их эго воспевалось. Джейсон принимал. И каждый раз, когда очередная жертва вручала ему презент, он чувствовал этот острый, пьянящий укол всесилия. Он доказывал себе: «Я чего-то стою. Я не просто тень». Но шло время, и от былой детской влюбленности не осталось ничего, кроме шрама на сердце. Только пустота, которую юноша пытался заполнить чужим вниманием и материальными ценностями. Тогда стратегию вновь пришлось изменить, ведь Баттлер-младший уже не видел пути назад — он наслаждался возможностью управлять и получать. Джейсон купил себе красные линзы. Чтобы теперь, спустя несколько встреч, не снимать нейтрализующие, а надевать алые. Имитация приносила ему удовольствия намного больше, чем открытость и честность его брата или матери. Когда он был настоящим, на его чувствах топтались, пользуясь его тонкой душой, достоинством и верой в лучшее. Вот так Джейсон стал тем, кого так сильно презирает художник. Не потому, что был злым, а потому, что однажды попробовал, каково это — быть замеченным, быть по другую сторону искренности. И не смог остановиться.

«Вы всегда должны быть друг у друга»

«Вы обязаны знать, что всегда сможете прийти в объятия другого»

Вспомнив слова родителей, младший усмехнулся про себя. Как же они оба провалили это задание. Кельвин — уйдя в свой идеализм и не замечая, что брату больно. Джейсон — уйдя в свою ненависть и не замечая, что брат вообще-то постоянно был рядом. Даже когда бесил. Даже когда проповедовал. Даже когда не понимал. В детстве они не могли представить, что их может что-то разъединить, а сейчас — что произойдёт что-то, благодаря чему они сплотятся и будут вот так лежать рядом. Не смотря сериал от скуки, не коротая время, а просто поддерживать друг друга даже в молчании. Никто из них не мог ожидать очередного поворота судьбы, что сблизил бы их снова, как когда они были маленькие. Один всегда завидовал чужому таланту, вниманию, родительской любви, второй — не упускал возможности осудить за фальшь, за маску и все его омерзительные поступки с другими. Но в конечном итоге старший собирался надеть линзы, а младший почувствовал, как в него ударяет запах забытой искренности, витающий в комнате. Кельвин ведь тоже пользовался людьми, только по-своему. Он хотел вытрясти из них всю душу, если не мог разглядеть её на поверхности. Никогда не интересовался теми, кто прямо заявляет о желании дружить, с добротой подкрадываясь к его совести. Слишком пресно, слишком просто. Ему нужны были экспонаты для его невидимой коллекции. Не нормальное общение, а кроссворд, чтобы было увлекательно. Чтобы не наскучило. Джейсон же всегда в тайне восхищался его честностью, которую удалось сохранить сквозь года. Его открытостью, прямолинейностью и отсутствием стыда за свои желания. Потому что он пытался, он родился таким же, но обратился в пепел в этой искренности, не сумев сохранить такие ценные качества. Он был наброском без желания изучать мир и людей, в то время как брат — законченной картиной со своим ярким любопытством. А теперь младший видел, как это убивает, разрушает старшего, и вспоминал, как с ним несколько лет назад произошел подобный случай, смывший все остатки идентичности. Как похожие обстоятельства вынудили надеть эти пластинки на глаза, запустив марафон бесконечной лжи. И отчаянно не хотел, чтобы с художником произошло то же самое. Не желал той же маски безразличия, скрывающей тянущую боль в груди. — Только попробуй сгореть, — тихо сказал он. — Я тебя из могилы выкопаю. Кельвин поднял голову и посмотрел на брата, пытаясь в темноте разглядеть его глаза. Настоящие глаза, без притворства и линз. В которых нашёл самую неожиданную поддержку в момент, когда думал, что поделиться ему будет не с кем. Что остался совершенно один в этом мире, где предал себя одним спонтанным, безрассудным и таким судьбоносным поступком. — Почему?.. — прошептал парень. — Я знаю, каково тебе. Знаю, что ты чувствуешь и что за этим может последовать, — честно ответил Джейсон и ощутил ком в горле от осознания того, что впервые за долгое время просто делится мыслями и озвучивает их без колкостей и вранья. Старший замер, непроизвольно стиснув пальцы на чужой футболке. Укол вины, игнорируемый несколько лет, наконец дал о себе знать. Кельвин ведь никогда даже не пытался понять, почему его милый брат резко превратился в того, кем никогда не являлся. Только осуждал его за несовпадение с собственными взглядами на жизнь и не подумал, что и в нём есть та глубина, что художник так отчаянно искал в незнакомых людях. А Джейсон, несмотря на его скотское поведение и все ругательства, просто присел рядом и обнял, когда он бился в истерике, абсолютно потерянный. — Прости меня, — вырвалось старшего со всей искренностью, на которую он только был способен сейчас, — если сможешь. — Мы оба наломали дров, Кэл, — и это прозвучало так нежно, что Кельвину захотелось снова забиться в комочек от стыда. — Но мы всегда должны быть друг у друга, помнишь? — слабо улыбнулся Джейсон, посмотрев на брата. — И всегда можем прийти в объятия другого, — медленно продолжил тот, чувствуя, что улыбка расцветает и на его лице. — Больше не забуду. Обещаю.

***

За окном уже светало, когда один из них наконец задремал, привалившись к подлокотнику дивана в гостиной. Художник же уснуть так и не смог. Стоило Джейсону уснуть, и тревога в тишине скрутила всё тело. Отчаянное желание разбудить родственника с трудом, но победила рациональность, нашептывающая, что пора переставать думать только о собственной шкуре и вестись на эгоизм. Пусть брат выспится перед уроками, которые, к счастью, сегодня у него начинались с третьего по расписанию. Кельвин прислушивался к его дыханию и мечтал просто остаться здесь, на диване, и разговаривать с Джейсоном о чём угодно, лишь бы не окунаться в реальность. Совсем скоро Баттлер-старший должен будет оказаться в школе со своей новой ролью и надутым безразличием, которое придётся играть, чтобы никто не заметил в нём перемен. В первую очередь — Тайлер. Художник повернул голову и посмотрел на младшего. Спал, поджав ноги, и выглядел сейчас совсем ребёнком. Таким невинным, будто и не было всех циничных выходок, грязи, в которой он увяз. Кельвин вспомнил его слова: «Я знаю, каково тебе», и вдруг понял, что это правда. Брат действительно знал. Знал боль и это чувство, когда собственное тело предаёт тебя, вынуждая любить того, кто никогда не будет твоим. «И он выжил, — подумал старший. — Значит, и я смогу». Будто прочитав чужие мысли, спящий улыбнулся. — Я горжусь тобой, Джей, — прошептал художник, надеясь, что его услышат сквозь сон. — Теперь я это понимаю. Кельвин осторожно высвободился из объятий брата, намереваясь смыть с себя остатки всего, что пришлось пережить за несколько часов, и напоследок аккуратно пригладил русые волосы юноши, высказывая немую благодарность в несчётный раз. Кое-что хорошее алый цвет в глазах всё же принёс. …Вода не помогла расстаться ни с чем, кроме невидимого слоя пыли на коже. Осознание, свалившееся как снег на голову летом, не отпускало ни на секунду, прогоняя по кругу лишь одно имя. Имя, спустившее в гниющую землю. Кельвину снова нужно будет видеть Тайлера. Тайлера с Рэйчел. Влюблённого Тайлера с влюблённой Рэйчел. Теперь без иллюзий, что всё может быть несколько иначе. Только горькая правда среди всей его вынужденной сладкой лжи, возведённой во имя сокрытия слабости. Но самым страшным было то, что даже сейчас Баттлер не смог бы однозначно ответить на вопрос о том, как поступил бы, будь у него выбор: никогда не знать Рида или оставить всё неизменным. Казалось, что тут и думать не о чем, однако… Это знакомство не просто подстегнуло уверенность Кельвина в себе: оно стёрло в порошок всю его личность до основания, весь годами отстроенный фасад. Однако вместе с этим принесло и невероятные эмоции, которые художник оправдывал любознательностью, интересом, избавлением от скуки — всем, лишь бы сбежать от правды, которая теперь буквально всплыла в его взгляде, не оставив шанса отпираться дальше. Вывод не пришёл, но навязчиво напрашивался отбросить мысль о том, чтобы никогда не встречать Тайлера, — туда же, где теперь валялось самоуважение. И вот сейчас Баттлер, охваченный отвращением к себе и этой противной упаковке в его ладони, стоял перед зеркалом и оттягивал гибель последнего, что у него осталось. Настоящего цвета глаз, отполированного честностью. Кельвин смотрел в своё отражение так же, как и несколько часов назад, и не мог решиться на следующий шаг. Он перевёл взгляд на блистер, и внутри всё сжалось. Всего лишь маленькая коробочка — такая обычная, такая доступная. Её купить проще, чем несовершеннолетним сигареты, потому что не нужно долго искать магазин, где она продаётся. А для него она значила сейчас больше, чем все его рисунки, все его принципы, вся жизнь до этого момента. Проникаясь холодом пластика, парень провёл пальцем по упаковке. Там, в двух крошечных резервуарах, покоились линзы. Идеально круглые, безжизненные, ждущие своего часа. «Срок годности: 2 года» — прочитал он на обороте. Два года. Столько же, сколько Тайлер встречается с Рэйчел. Столько же, сколько эти линзы будут кричать ему о том, что его собственная любовь не имеет срока — только обречённость. Руки сами полезли открывать контейнер. Прозрачный диск линзы на кончике его пальца выглядел как капля застывшей фальши. Проигнорировав душевный протест, Баттлер медленно поднёс её к глазу. Это было даже физически невыносимо — перекрывать последние следы своей искренности. — Прощай, манифест, — прошептал он пересохшими губами. Веко судорожно дёргалось, силясь вытолкнуть инородное тело, но Кельвин, стиснув зубы, заставил себя смотреть прямо. Зрение прояснилось через минуту, однако жжение покидать слизистую не спешило, погружая его в новую, лживую реальность. Баттлер посмотрел на вторую линзу с ощущением, что он надевает на себя кандалы. Теперь каждое его моргание будет сопровождаться ощущением песка под веками, словно вечным напоминанием о том, что он влюбился в того, в кого не имел права. Мир в зеркале изменился. Красный пожар в отражении исчез, оставив после себя лишь бледную, выцветшую имитацию жизни, коей отныне казался прежде любимый зелёный цвет. Это выглядело идеально. Это выглядело мёртво. И с этого дня Кельвин мысленно объявил себя самой фальшивой картиной в собственной коллекции.

***

Суббота. Двадцатое октября. Школа встретила снующими подростками, шумом и цоканьем каблуков учителей. Баттлер шёл по коридору и чувствовал себя чужим в своём же теле. Приходить сюда на сей раз он вовсе не хотел, отчего отложил приход в школу почти до звонка на урок. В руках был кофе. Горький, без молока, без привычной сладости. Чтобы хотя бы эта горечь потушила пожар в груди, разрастающийся с каждым шагом. Парень зашёл в класс и сел на своё место. Взгляд скользнул на парту в конце третьего ряда, которая была всё ещё так же одинока, как и сам художник. Хьюз и Рид тоже опаздывали, словно намеренно изволили дать ещё несколько минут отдышаться. «Развлекаются, наверное» — ревностно предположил он. Смотря на это пустое место, Кельвин думал о том, как тяжело будет сидеть здесь, смотреть на Тайлера через проход, переписываться с ним в мессенджере и делать вид, что ничего не случилось. Что он всё ещё тот самый «честный художник». Но признаться, что глаза слезятся от чего-то инородного в них, а руки не способны нарисовать ни одного наброска, было ещё хуже.

***

Рид проснулся, услышав своё имя среди других нечленораздельных звуков, издаваемых девушкой. Веки разлепились с трудом, а осознать себя казалось непосильной задачей. Взгляд упал на настенные часы, короткая стрелка которых отозвалась пробуждением. Девятый час. Они проспали почти два чёртовых урока из четырёх сокращённых, что были по субботам. В голове проносились воспоминания прошлого вечера в поиске объяснений крепкого сна. И не нашлось ничего, кроме переписки с Баттлером, пожелавшим ему сладких снов. Вот кто виновник этой утренней паники — пророчество сбылось. Рэйчел уже натягивала на себя джинсы, когда Тайлер метнулся к шкафу за своей одеждой. Юноша в жизни бы так не спешил в школу, если бы только не навязчивое чувство тревоги от одной мысли, что он не увидит друга. Тем более, что завтра уже воскресенье — день, лишающий их встречи. Рид и сам не понимал, что за необходимость такая. Но с каждым прожитым днём он всё больше думал о том, что без изумрудных глаз его жалкое существование становится невыносимее. Художник стал тем, кто привносил самые яркие краски в его жизнь сквозь всю темноту. И поэтому он был готов терпеть всё что угодно — даже увлечённое общение Баттлера с Хьюз, лишь бы только тот не покинул его, не оставил догорать в своей лжи.

***

Тайлер влетел в класс ближе к концу второго урока. Рэйчел семенила следом, рассыпаясь в извинениях перед учителем: что-то про будильник, про выдуманные пробки, про то, что это больше не повторится. Парень слушал вполуха. Его взгляд уже скользил по рядам, ища одно-единственное место. И человека за ним.

This night is cold in the kingdom.

Этой ночью в нашем королевстве холодно.*

Кельвин сидел на своём — второй ряд, предпоследняя парта. Смотрел в окно, делая вид, что его не касается их опоздание. Кофе в его руке почти остыл, но он всё равно подносил его к губам, будто это могло его согреть. Ему не хотелось думать, чем опоздавшие занимались в действительности, раз даже придумали сказку про пробки, которые на деле их коснуться не могли. Он знал, что они живут недалеко от школы и ходят пешком. Художник боролся со своим телом, стараясь выбрать разум вместо сердца. Порывался взглянуть на Рида хоть мельком, но отбрасывал эту мысль, ведомый аргументом, что с ним стоит его девушка, его любовь. Последнее, чего хотелось — почувствовать ещё и укол теперь осознанной ревности.

I can feel you fade away.

Я чувствую, как ты исчезаешь.

Тайлер прошёл к своему месту, не отрывая взор от Уэя. Что-то точно было не так. Тревога разрасталась и подобралась ближе к горлу, сдавливая. Кельвин всегда приветствовал его своей улыбкой, всегда здоровался хотя бы кивком или махом ладони. А сейчас даже не поднял глаз. Уже сидя за партой, Рид нервно ввёл пароль от телефона и разблокировал экран. Он так спешил сюда, что даже не проверил мессенджер. Спешил увидеть художника, услышать голос и почувствовать запах привычного ментола. Быть может, Баттлер обиделся на неотвеченное сообщение? Но уведомления не было. Тайлер перевёл свой взгляд с устройства обратно, на Кельвина, и восстанавливал в памяти их последнюю переписку. Обмен шутками насчёт сериала, выдумки по нему же с рандомными картинками из интернета и стикерами с котами… Рид съязвил про зависимость художника от кофе из-за частого упоминания напитка в чате, а после отправился спать, и тот пожелал ему сладких снов. Он помнил всё до мелочей, каждое сообщение и смайлик к нему. Всё ведь было хорошо. Что случилось? За что он попал в немилость? И почему парень вообще накручивает себя просто из-за того, что их глаза не встретились? Баттлер, пытаясь снять наваждение хотя бы чем-то, крутанул ручкой. Чувствовать взгляд Тайлера на себе превращалось в терзания. Грезилось исчезнуть, спрятаться от собственной красноты, от его багряного. Жжение невидимого алого луча, направленного в его плечи, ощущалось хуже, чем дискомфорт от линз. И больнее всего было то, что он хотел посмотреть в ответ, но знал, что после обязательно последует очередной, пронизывающий болью, удар. Удар по жалости к себе и ноющему сердцу. Кельвин вспомнил, как мечтал узнать каждый блик естественного цвета карих глаз Рида. И ещё никогда не желал увидеть это настолько сильно, насколько сейчас. Потому что тогда бы появился хоть малейший шанс на взаимность. Художник бы сделал что угодно, лишь бы не видеть рядом его идеальную девушку, которая имела полный, безотказный доступ к Тайлеру: могла прикасаться, готовить для него, обнимать, заботиться, засыпать и просыпаться вместе, смотреть с ним сериалы на одном диване… Девушку, что обладала наяву его потаёнными желаниями.

Don't cut me down.

Не опускай меня на землю.

Образ Рида в свитере, представленный на прошлой неделе, возник из ниоткуда — так нежданно, так неуместно. Но сердце уже защемилось, и Баттлер, прикрыв веки, разрешил себе дорисовать эту фантазию: будто Тайлер уснул холодным вечером от усталости прямо в тёплой одежде, а утром искренне недоумевал с милым, нелепым видом и растрёпанными волосами. Тело отозвалось дрожью, а руки сжались под партой в кулаки. Вестись на порыв было плохой идеей.

Throw me out.

Не избавляйся от меня.

Взор, открывшийся с места Рида, позволил ему заметить, как Кельвин закрыл глаза и стиснул ладони, дёрнувшись. Пока монотонный голос учителя и шёпот Рэйчел мелькали где-то на задворках сознания, Тайлер жадно изучал каждый жест художника, пытаясь найти в них ответы. И не проявлялось ничего — только уверенность в том, что его существование намеренно игнорируют. Рид рывком полез в карман, намереваясь достать телефон, однако его прервал голос учителя. — Молодой человек, Вы слушаете? — обратились к нему, и одноклассники развернулись в его сторону. Все, кроме Кельвина, который уткнулся в учебник, прекрасно зная, о ком шла речь. Все, но не тот, чей взгляд был так ему нужен. В голове художника тем временем созревал план. Сегодня суббота, а значит, впереди всего два урока и две перемены. Следующие предметы парные — следовательно, кабинет менять будет не нужно. Обстоятельства явно играли ему на руку. Баттлер правда думал, что сможет. Сможет притворяться, и просто изображать былое дружелюбие с натянутой улыбкой. Но, окунувшись в новую реальность, все его домыслы утонули в нахлынувшем море чувств, терпеть которые было выше его сил. Если он и посмотреть на Тайлера не смог, то что стоит говорить о чём-то большем?

And I can't stop myself from falling down.

И меня неизбежно ждёт разочарование.

Любой контакт с кем-то из этой идеальной парочки казался ему пыткой. Даже голос кого-то из них отзывался болью где-то под рёбрами и комом в собственном горле. Кельвин не выдерживал слышать тихий смех девушки, чувствовать на себе взгляд её парня и ждать, когда Рэйчел обязательно прицепится к нему на ближайшей перемене. Поэтому Баттлер решил просто сразу смыться в неизвестном направлении со звонком, а на третьем уроке попроситься выйти на пять минут до окончания занятия. Вещи забирать не потребуется, а отчитывать его за столь жалкий клочок потерянной лекции точно никто не станет.

***

I once was a man with dignity and grace

Когда-то я был человеком достоинства и милосердия,

Now I'm slipping through the cracks.

А теперь проскальзываю сквозь трещины.

Джейсона стоял у своего шкафчика, делая вид, что увлечён поиском какой-то тетради, хотя на деле его взгляд был прикован к паре в конце коридора. Видно было всё: и то, как Кельвин шёл, прижимаясь к стене, словно стараясь занять меньше пространства, и то, как Тайлер, стоя рядом с Рэйчел, практически вывернул шею в попытках выловить глаза художника. Это зрелище вызывало скулящее сожаление. Художник прошёл мимо Рида, двигаясь быстро, рвано, и его плечи были приподняты, пока руки сжимались в кулаки в кармане толстовки. Со стороны могло показаться, что он просто очень сильно спешит, но Джейсон знал наверняка — брат просто боится рассыпаться на части.

If you wanna go, then I'll be so lonely

Если хочешь уйти, то мне будет очень одиноко.

Тайлер же выглядел так, будто его ударили. Его рука, которую собственнически поглаживала девушка, безвольно повисла, а на лице застыло выражение абсолютного непонимания. Он не предпринимал попыток заговорить, не окликал — только уставился в спину человека, что ещё вчера желал ему сладких снов, а сегодня превратился в ледяную статую.

And I know we haven't talked,

Знаю, мы не разговаривали,

So I'm looking for an open door

Поэтому я ищу открытую дверь.

Джейсон поймал секунду, когда Кельвин замер у поворота на лестницу. Всего на мгновение. Тот не обернулся, однако младший почувствовал это колебание перед тем, как старший окончательно скрылся в пролёте, разрывая невидимую связь с тем, кто прокрался в его сердце. «Ты всё-таки это сделал, Кэл» — подумал Джейсон, ощутив привкус горечи во рту. Кельвин сделал выбор, и теперь эти «мёртвые» глаза, запечатанные дешёвым пластиком, стали реальностью для всех остальных.

If you're leaving,

Но если ты уходишь,

Baby let me down slowly.

Не делай этого так резко, милая.

Хьюз что-то говорила про свои переживания за нового приятеля, что тот весь день ведёт себя слишком странно, избегая их. Рид лишь кивал, засеменив за ней следом под пристальный взор Джейсона, который заметил, что парень ещё раз обернулся на пустой коридор, где только что исчез художник. И во взгляде Тайлера не было ничего, кроме растерянности, смешанной с унынием. Младший Баттлер захлопнул шкафчик. Звук металла о металл прозвучал как выстрел. Родители говорили, что они должны быть друг у друга, но сейчас Джейсону казалось, что его брат не принадлежит ни ему, ни Тайлеру, ни самому себе. Кельвин добровольно запер себя в клетке из фальшивого безразличия, и ключи от неё лежали в мусорном ведре вместе с использованными блистерами от линз. Джейсон знал, что это только начало. Кельвин думал, что линзы — это его щит, не осознавая, что для Тайлера Рида это станет самой мучительной загадкой, которая обязана проясниться. Что теперь будут пытаться найти глубину в его действиях, словно переставляя роли. И что тишина, которой брат пытался отгородиться, будет кричать громче любых слов.

…

Субботний день клонился к закату, накрывая город тяжёлым, серым саваном выходных. Пока один, запершись в своей комнате, вглядывался в пустоту и чувствовал, как после снятых линз в глазах осталась лишь жгучая соль, другой сидел на краю своей кровати, не выпуская из рук телефон, и в сотый раз прокручивал их последнюю переписку, не понимая, в какой момент «сладкие сны» превратились в отчуждение. Джейсон оказался прав: молчание, которым Кельвин пытался защитить их обоих, стало для Тайлера самой изощрённой пыткой. В этот вечер они оба были заперты в своих комнатах: первый — в осознанной лжи, второй — в пугающем неведении. И разделявшие их километры казались теперь бесконечной пропастью, через которую больше не будет переброшено ни одного моста.