Этернал

В Сеуле всегда было легче купить статус, чем доверие. Этот город живёт на показном блеске — стеклянные башни, дорогие рестораны с приглушённым светом, закрытые клубы, где вино стоит больше чужой месячной зарплаты, и улыбки людей, которые давно разучились быть честными. Никто из них не говорит правду. Здесь деньги заставляли молчать, покорно склонять головы и делать вид, что ты ничего не видел, даже если кровь ещё не успела высохнуть на мраморном полу. Они зубами готовы рвать человека, как свежее мясо, лишь бы ухватиться за возможность пролезть выше. Идут по головам, не оглядываясь на мелочи по типу морали. Им незнакомы эмпатия, снисходительность и чистота. За свои тридцать два года Чонгук познал все прелести этого грязного общества. Альфа научился достойно в нём выживать. Хочешь жить — умей вертеться. Иначе не работает. Тяжёлый, терпкий феромон горького шоколада стал сигнатурным, сильным и правильно контролируемым. В нём ощущалось что-то вязкое, тёмное, оставляющее послевкусие на языке и предупреждение об опасности в самом воздухе. Чонгук не нуждался в лишних словах, чтобы заставить человека опустить взгляд, не нуждался и в крике, чтобы его услышали, а тем более — в показной жестокости, потому что настоящая власть редко повышает голос: она просто присутствует, давит своей аурой, заставляя прятать глаза. Чон был тесно связан с азиатской пирамидой. Грань между его собственным бизнесом и тенью, в которой этот бизнес существовал, давным-давно стёрлась. Купюры, тела, оружие. Тёмные сделки, устранение лишних людей, маршруты, о которых нельзя было говорить вслух, и деньги, прошедшие через слишком много рук, чтобы оставаться чистыми. Наркоторговля, чужие долги и исчезновения — абсолютно всё это держалось на системе, а система — на таких, как он. Его боялись, искали расположения, но никогда не путали холодную вежливость с добротой. Чонгук не разбрасывался близостью ни в делах, ни в постели. У него не было детей или дома, где его ждали бы мягкие руки, тёплый запах и чьё-то спокойное дыхание рядом. Квартира на высоком этаже защищённого комплекса считалась скорее мрачной пещерой для передышки, чем местом, где действительно можно выдохнуть и расслабить плечи. Туда он не позволял входить абсолютно никому. Это особый момент, толком совершенно бредовый: в его место шагнёт только его нога. Омеги сами тянулись к нему — красивые, доступные, обученные быть желанными. Шлюхи, продающие взгляды, стоны и искусственную покорность за цену, которую Чонгук мог бы заплатить, даже не заметив. Грязные ему не нравились: альфа не терпел дешёвой навязчивости, небрежных прикосновений и чужого запаха, въевшегося в кожу. Пахли они все неправильно, больше химической синтетикой. Чона сложно было заинтересовать, ещё сложнее — удержать. Он был слишком привередлив, требователен, слишком испорчен властью и собственной сдержанностью, чтобы брать первое, что предлагали. Идеального найти было невозможно. Впрочем, в его жизни всё равно существовал человек, которому Чонгук доверял больше, чем самому себе в некоторые дни, даже несмотря на несложившуюся личную жизнь и мысли о том, что вскоре, помимо рабочих дел, ему пора будет задуматься о семье, детях, любви, в конце концов. Ким Джихён. Альфа, что младше самого Чонгука всего на пару лет. Они познакомились ещё в университете, когда оба были моложе, злее и голоднее до мира. Тогда у них не было нынешнего веса в городе или имён, которые произносили шёпотом. Юный Джихён не умел мириться с несправедливостью, Чонгук же несправедливость умел устранять, будучи ещё студентом. Забавно даже, что несправедливость в этом городе теперь сидела на их плечах, свесив ноги. Амбиции, острый ум и уверенность в том, что Сеул можно либо проглотить, либо быть проглоченным им, дали им стимул двигаться вперёд и расти. Они вместе строили бизнес, заходили туда, куда другим было страшно даже смотреть. Годами поднимались всё выше, оставляя за спиной тех, кто оказался слабее или просто не вовремя перешёл им дорогу. За столько лет они с Джихёном стали людьми, связанными не кровью, а чем-то куда более опасным — общими тайнами и договорами, после которых уже нельзя было предать или исчезнуть без последствий. В последнее время Джихён сильно изменился. Около месяца альфа ходил сам не свой. Паузы в его разговорах стали длиннее, глаза — внимательнее и тревожнее. Он чаще проверял телефон, замолкал на середине фразы и смотрел на двери так, будто ждал, что за ними появится не официант, а прямой, тяжёлый приговор. Его, кажется, совесть замучила за всё, что они с Чоном успели натворить за последние десять лет. Чонгук видел это: он слишком хорошо знал людей, чтобы не почувствовать перемену в том, кто долгие годы стоял с ним плечом к плечу. Лучший друг и самый близкий ему человек был… словно на иголках? Он стал мягче, будто впервые за много лет начал оглядываться назад. Считал не деньги, не риски и не будущую прибыль, а чужие лица. Внезапно вспомнил, сколько всего осталось за ними в темноте. То, что раньше считалось пустяком и не стоило даже взгляда, сейчас его беспокоило. Джихён боялся кармы. Это раздражало Чонгука сильнее, чем он хотел признавать. Ощущение того, что привычный контроль исчезает из рук, заставляло кожу покрываться неуместными мурашками от самого осознания состояния его друга. Последний спокойный вечер вспоминался альфе в красках. Дорогой ресторан на верхнем этаже, мягкий свет, тяжёлые шторы, город под окнами — живой, огромный и равнодушный. Бокалы с вином, идеально выложенная еда, тихая музыка и разговоры о делах, которые никогда не должны были звучать при посторонних. Они хранились исключительно между ними. Всё было как обычно, пока Джихён вдруг не замолчал. Он долго смотрел в бокал, будто на дне красного вина мог увидеть что-то, что не давало ему покоя. Младший альфа поднял глаза на Чонгука: в них была страшная, тяжёлая просьба с примесью мерзкой надежды. — Если со мной что-то случится… — Джихён заговорил низко, Чонгук сразу же возненавидел начало этой фразы. Альфе захотелось тут же остановить его монолог, слышать продолжение не хотелось, как и толком вникать в саму суть. — …Ты защитишь моего младшего брата. Ты единственный, кто останется у него из тех, кому я верю. — Твоего брата? — Брюнет смотрел на него поверх бокала, не меняясь в лице. Сохранял спокойствие. Джихён коротко кивнул. — Тэ. Если меня вдруг не станет, он останется совсем один. Его сожрут. В этих словах было что-то неправильное. Не столько сам факт просьбы — люди вроде них часто оставляли после себя долги, врагов и тех, кого нужно было спрятать до того, как их найдут. Другое: Джихён говорил так, будто уже знал, что это случится. Словно готовил Чонгука к неизбежному. — Пообещай мне, Чон, — сказал он тихо. Чонгук, человек, который не любил давать обещаний, потому что каждое из них считал тянущей цепью на своих руках, впервые за долгое время почувствовал неприятную тяжесть под рёбрами. Он должен был спросить, что происходит. Следовало тут же потребовать имена, факты и причины беспокойства Джи. Увидеть в этом угрозу, просчитать её, разобрать по костям и уничтожить раньше, чем она приблизится. Вместо этого в тот момент между ними повисла тяжёлая тишина. — Хорошо, — произнёс Чонгук. Бокал, наполненный испанским вином Мараули, медленно, почти бесшумно опустился на стол. — Обещаю. Спустя некоторое время это обещание стало единственной вещью, которая имела значение. Первый раз Чонгук увидел его брата на похоронах Джихёна, спустя две недели после того алогичного разговора. Дождя не было, но воздух всё равно казался влажным. Джихён лежал в лакированном дереве, окружённый белыми цветами, чёрными костюмами и людьми, чьи лица выражали скорбь ровно настолько, насколько требовал вежливый этикет. Никто не плакал слишком громко и не говорил лишнего. В их обществе даже смерть умела соблюдать приличия, если у покойника оставались деньги, связи и нераспределённые активы. Пуля вошла в него во время случайной перестрелки. Джи был в том порту исключительно из-за того, что Чонгук попросил альфу съездить туда вместо него. Смешно, если в этом вообще могло быть что-то смешное. Джихён всё-таки чувствовал смерть заранее. За две недели до этого — тогда, в ресторане, за дорогим вином, под мягким светом люстр — он говорил с Чонгуком так, будто уже слышал этот выстрел в ушах. Сейчас же Чонгук стоял в стороне, не смешиваясь с толпой. Чёрное пальто сидело на нём безупречно, лицо оставалось неподвижным, а терпкий феромон горького шоколада не пробивался наружу — он держал себя плотно, закрыто, привык не выдавать даже запахом всего того, что происходило внутри. Он не смотрел на гроб долго: с мёртвыми всё было понятно, эмпатии не хватало, как и скорби. Сердце было заполнено лишь разочарованием по поводу того, что Джи многое не успел. Он хотел детей и семью, часто мог завести разговор о том, что в старости они с Чонгуком будут спорить, у кого талантливее внуки. Он хотел жить. Живые всегда представляли собой большую проблему. Даже сегодня, в такой мрачный день, они, живые, стояли здесь с ледяными лицами. Среди этих живых Чонгук сразу увидел его. Ким Тэхён. Тот, кого он обещал защитить. Сначала — только профиль: тонкая линия аккуратного носа, опущенные ресницы, мягкие волосы, лежащие у висков слегка небрежно. Сцепленные перед собой слишком крепко нежные руки, чтобы не было видно тяжёлого тремора. Наконец — весь он: молодой, стройный омега в чёрном, на котором траур смотрелся как попытка их грязного мира испортить что-то слишком мягкое. Ему было двадцать три, и он был невозможен. Никак не «красив» — это слово Чонгук мысленно отбросил сразу, с резким раздражением. «Красивых» омег он видел тысячи раз, слишком много. Дорогих, вылизанных, пахнущих чужими постелями и деньгами. Омег, которые знали, под каким углом опустить взгляд и когда именно улыбнуться, как конкретно подать запястье и оголить шею, чтобы альфа почувствовал себя хищником. Тэхён же ничего не подавал, он даже будто не понимал, что на него можно смотреть. От этого не смотреть становилось труднее. В груди стукнуло запретно, грязно, абсолютно неправильно для всех обстоятельств и при этом — ощутимо. Зрачки брюнета расширились, стоило ему уловить глаза омеги. В красоте этого мальчишки не было никакого приглашения: она была почти космической, как свет далёкой звезды, хоть Чонгуку метафоры и не нравились. Видишь, но не имеешь права дотронуться. Чистый, эфемерный, словно шёлк. Влажные от слёз глаза, тёплые черты. Он слушал жужжащих над ухом адвокатов, кивал им, отвечал на вопросы коротко и внимательно, но взгляд всё время срывался вниз, на крышку гроба, снова и снова. Омега пытался понять, как человек, который вчера ещё существовал в его жизни, сегодня исчез. Как брат мог превратиться в холодное тело, тело — в формальность, а формальность — в наследство, которое уже обсуждали чужие голоса рядом с ним. Адвокаты говорили о документах, собственности и правах на всё наследство. Голоса их были заинтересованными, деловыми. Они были вежливы, почти мягки, но Чонгук слышал за этой мягкостью металл. Омерзительно было наблюдать за тем, как они не дают омеге даже выдохнуть и прийти в себя. Тэ стоял рядом с гробом любимого человека, весь трясся и бледнел, с каждой секундой всё крепче сжимая губы, лишь бы не сломаться в тихом всхлипе. Держаться пытался. А мир не собирался ждать, пока мальчик догорюет. Уже протягивал к нему руки. Неподвижно, тяжело, с привычной хищной внимательностью в глазах, альфа наблюдал за этим со стороны. Зубы были сцеплены так крепко, что на скулах проступило напряжение. Он не знал ещё ни голоса Тэхёна, ни его запаха, ни того, как тот смотрит в глаза прямо, а не мимолетно. Чонгук не знал, каким этот омега бывает без этой чёрной одежды и похоронной бледности. Узнать хотелось до неприличия. Джихён должен был оставить ему обузу в лице младшего брата, но поступил намного подлее, оставив что-то, отдалённо напоминающее новое слабое место. И теперь это слабое место стояло в нескольких метрах от Чонгука, слушало про наследство, держалось из последних сил и время от времени косилось по сторонам, пытаясь найти хоть какое-то знакомое, надёжное лицо, на которое можно было бы положиться. Ему, такому хрупкому и юному, было просто-напросто страшно. Чонгук медленно перевёл взгляд на людей вокруг него. Вместо скорби глаза гостей выражали явный подсчёт. Они прикидывали, что осталось после Джихёна, стараясь как можно скорее ухватить это руками, опять же, получить желанный кусок лакомой выгоды. Большие звери в привычной манере своего существования — и совсем крошечная рыбка, даже не подозревающая о том, что на неё уже нагло точат зубы. Каждое лицо запоминалось Чонгуку само, как и каждый лишний, неправильный взгляд в сторону этого омеги. Подходить было рано, а отпускать из виду — уже нельзя. Теперь он — его ответственность от макушки до пяток. Альфа ведь дал Джи обещание беречь.

༄༄༄

Покручивая в холодных пальцах светлую визитку, Тэ всё вчитывается в малознакомое имя, пытаясь понять, как ему вообще со всем этим справиться. Он толком ничего ведь не умеет. Да, осведомлен безусловно, что старший брат крутился в мире больших денег, где не каждому можно доверять, но от этого проще не становится. Теперь ведь именно ему, Тэхёну, со всем этим разбираться. Именно на его имя Джихён оставил всё, что вообще можно было оставить.  Вчера, после похоронной церемонии, когда люди уже постепенно расходились, Тэ сидел у могилы ещё около получаса, наконец позволяя эмоциям выйти наружу, а плечам немного опуститься от усталости. К нему подошёл альфа, не особо старше самого Джи, представился очередным знакомым, про которого Тэ никогда не слышал даже, и пообещал завтра присутствовать у нотариуса на процедуре оформления документов по недвижимости, чисто из любезности и понимания, что младшему Киму сейчас сложно. Человека того звали Хван Юнше, или же Юнши…  Суть в том, что имена в голове сейчас не усваиваются. Там вообще не остается ничего, кроме осознания что Джи больше нет, а Тэ теперь должен каким-то волшебным образом стать самым стойким, внимательным и умным омегой, что разбирается в таких делах. Цифры, проценты, необходимые подписи. Доля в компании, акции и несколько финансовых систем. Под землю бы провалиться, вместо всего этого. Из таких сложных слов Тэхён знает разве что то, что ничего подписывать нельзя, пока ты внимательно с бумагами не ознакомишься. А ознакомиться-то как, если непонятно всё?  Тэ молча прядь волос за ухо убирает, вдыхает глубже, поправляя ремень на светлых брюках, и заходит в нотариальное здание. Там, у стойки, его должен был ждать тот самый, кажется, Юнше. Они договорились об этом во время вечернего звонка, из которого омега смог разобрать только необходимый адрес, само время встречи и абсолютно ничего касательно того, что вообще будет происходить и обсуждаться.  Только вот, сейчас, останавливаясь у нужной стойки и мазнув взглядом по большому приемному залу, Тэхён понимает, что ни единого знакомого лица ему не видно. Он немного обеспокоенно сверяется с временем, и убедившись в том, что ничего не перепутал, переводит глаза на статного омегу в строгих очках, что пальцами клацает по клавиатуре, сидя за стойкой.  — Добрый день. Меня зовут Ким Тэхён, здесь должно проходить нотариальное заседание по делу моего брата, Ким Джихёна. — Говорит он вежливо и тихо, с надеждой на то, что его введут в курс дела, или хотя бы смогут объяснить, к кому следует обратиться. — Не подскажете, в какой мне кабинет?  — Ким Джихён? Вы его представитель? — Особа, оказывается, явно не дружелюбная, глаза на него поднимает совсем злющие и строгие.  — Да. Меня должен был ждать адвокат, но…— Продолжить Тэхёну не позволяет чужая ладонь, что тут же перед лицом омеги за стойкой махнула темной визиткой. Другой немного, что отличалась от визитки Юнше.  — Я от мистера Чона. — Уверенно произнёс вмешавшийся в разговор парень. Тэ удивленно повернул на него голову, растерянно моргая.  — От мистера Чона? — Омега у стойки тут же поднялся со стула, наконец отрываясь от монитора и ярко улыбаясь. — Конечно! Вы представляете мистера Кима?  — Представляю. Запишите в досье, что дело по наследству Джихёна будет вести Ким Сокджин. У меня времени нет на то, чтобы разбираться с чужими адвокатами. — Говорит темноволосый, наконец удосужившись взглянуть на Тэ.  Поймав его взгляд на себе, Тэ быстро делает вывод, что парень этот, судя по легкому жасминовому феромону, явно омега. Он высокий, с красивыми плечами и глазами такими внимательными, что Тэ неловко губы поджимает, ощущая себя совсем глупым.  — Пошли. Можно просто Джин. Заседание начнётся через пару минут. Они будут убеждать тебя подписать документы, исходя из которых всё, что у тебя осталось от брата, ты добровольно отдаешь на благо государства, а себе забираешь только деньги. Это херня, потому что сколько бы лямов они тебе не предлагали там, больше, чем было у Джихёна, ты всё равно не получишь. — Омега уже шагает вперед, каждого на своем пути пугая своей физиономией. По взглядам видно, что люди в нотариальном зале его узнают. Да и мужчина с ресепшена узнал, стоило омеге только сказать, что он приехал от какого-то мистера Чона.  Тэхён совсем ничего не понимает, следом за ним следует спешно и губкой в себя всё старается впитать, потому что стресс и легкая паника берут свое.  — Джин, а откуда вы…— Уж было начинает Тэхён.  — От Чонгука. — Тут же твердо перебивает старший омега, кивая Тэ на необходимую дверь, чтобы тот заходил первым. — Он выйдет с тобой на связь через пару дней, когда тебе полегче станет, а пока мы разберемся с твоими бумажками, потому что судя по лицу, ты сегодня вполне мог бы без наследства остаться.  Тэхён, хмыкнув негромко, кивает старшему, всё ещё в голове пытаясь всё сопоставить. Дверь в большую переговорную открывается бесшумно. Свет внутри холоднее, чем в общем зале, а воздух пропитан запахом дорогой бумаги, кофе и чужого раздражения, которое здесь впитывается прямо в стены. Длинный стол из тёмного дерева, несколько кресел, аккуратно разложенные папки и люди в идеально сидящих костюмах, что одновременно поворачивают головы на вошедших. Тэхён сразу чувствует себя лишним. Слишком молодой, растерянный. Неопытный какой-то для этого помещения, где всё построено на цифрах, подписях и желании урвать кусок побольше. Мужчина у окна первым цепляется взглядом за Джина и почти незаметно напрягается. Другой тут же закрывает папку, словно инстинктивно прячет что-то внутри. Омега это замечает сразу и усмехается краем губ так лениво, будто подобная реакция ему давно привычна. — Продолжайте, не стесняйтесь, — бросает Джин спокойно, проходя к столу. — Я просто пришёл посмотреть, насколько нагло вы собирались наебать мальчика. Тэхён от этих слов едва не давится воздухом. Адвокаты разве могут так разговаривать? Один из юристов быстро натягивает на лицо профессиональную улыбку. — Сокджин, боюсь, произошло недопонимание. Мы лишь пытались подобрать наиболее безопасный вариант распоряжения активами… — Конечно, — перебивает Джин, опуская перед Тэхёном тяжёлую папку. — Именно поэтому в ваших бумагах доля в компании волшебным образом исчезает, а недвижимость уходит под временное внешнее управление. Это сюр.  Тишина в комнате становится гуще. Тэхён медленно переводит взгляд с одного лица на другое. До этого момента ему казалось, что все эти документы просто скучные и сложные. Сейчас же впервые приходит понимание. Это про людей, которые улыбаются тебе в лицо, пока одной рукой пытаются вытащить почву из-под ног. — Я… ничего не подписывал ещё, — тихо произносит Тэ, глядя на Сокджина.  — И правильно сделал, — Джин садится рядом, закидывая ногу на ногу. — Удивительно, но инстинкт самосохранения у тебя всё-таки есть!  Кто-то за столом недовольно выдыхает. — Господин Ким Сокджин, вы не являетесь прямым наследником… — Я от Чона, вы это прекрасно знаете. — ровно отвечает омега. Этого имени хватает. Напряжение меняется мгновенно: ещё пару секунд назад они смотрели на Тэхёна как на растерянного омегу, которого можно задавить терминами и усталостью, а теперь — осторожничают. Проверяют слова. Следят за интонацией. Тэхён это чувствует даже без опыта. Этот… Чонгук здесь не присутствует, но ощущение его давления почему-то всё равно сидит в комнате вместе с ними. Пугает даже.  — Тогда предлагаю начать заново, — уже намного осторожнее произносит мужчина напротив. — Господину Киму необходимо ознакомиться с полным перечнем наследуемых активов. — Вот это уже разговор, — кивает Джин. Следующий час превращается для Тэхёна в бесконечный поток слов, от которых начинает болеть голова. Акции. Контрольные пакеты. Доли. Счета. Объекты недвижимости. Какие-то контракты, обязательства, фонды. Он старается слушать внимательно. Правда старается, но всё равно периодически теряется. Потому что ещё неделю назад его главной проблемой были дедлайны в университете и экзамен по лингвистической культуре. А сейчас перед ним лежит жизнь Джихёна — целиком, в цифрах и документах. И выглядит она пугающе огромной. — Здесь нужна ваша подпись, — мужчина в сером костюме двигает к нему бумаги. Тэхён машинально тянется к ручке. — Даже не думай, — лениво произносит Джин, не поднимая глаз от телефона. Рука омеги тут же замирает. — Но он сказал… — Мне похуй, что он сказал. Ты читаешь всё, что подписываешь. Медленно. Желательно дважды, а потом мне пересказываешь что из этого понял.  Тэхён неловко отдёргивает ладонь. — Процедура затягивается. — Кто-то из юристов заметно раздражается. — Поплачешь об этом вечером дома, — спокойно советует Джин. Тэ впервые за всё утро почти хочется нервно улыбнуться. Странный всё-таки человек. Резкий. Грубый и высокомерный. Почему-то именно рядом с ним паника перестаёт душить так сильно. Где-то глубоко внутри сидит ещё одна мысль, от которой становится только тревожнее: если даже люди уровня Джина настолько серьёзно реагируют на имя Чонгука… то каким тогда должен быть сам Чон Чонгук? Что он из себя представляет и откуда взялся?  К концу заседания у Тэхёна начинает звенеть в голове. Время тянется ненормально медленно. Один документ сменяет другой, лица за столом — тоже. Цифры постепенно перестают восприниматься как что-то настоящее. Всё это звучит так, будто говорят не о жизни Джихёна, а о каком-то чужом человеке, которого Тэ никогда не знал. Он устал. Плечи ноют от постоянного напряжения, глаза жжёт, а от бесконечного официоза хочется просто выйти на улицу и вдохнуть воздух без запаха чужих феромонов, кофе и дорогой бумаги. — На сегодня достаточно, — наконец произносит один из нотариусов, закрывая папку. — Остальные документы подготовят к следующей встрече. Следующей. От этого слова Тэхёну почти физически плохо становится. Люди начинают подниматься из-за стола, собирать бумаги, обмениваться дежурными фразами. Всё снова превращается в привычную деловую суету, будто несколько часов назад они не пытались растащить наследство мёртвого человека по кускам. Джин рядом тихо выдыхает, поправляя рукава тёмного пиджака. — Ну, поздравляю. Сегодня тебя пытались наебать всего раза четыре. Для первого раза неплохо. — Это вообще нормально?..— Тэхён слабо морщится, устало потирая переносицу. — Для таких денег? Более чем. — Джин отвечает слишком спокойно. Будто для него подобные разговоры — что-то абсолютно бытовое. Тэхён медленно поднимает на него взгляд. Красивый всё-таки омега. Очень. Только красота у него совсем другая. Опасная какая-то. С острыми углами, холодным взглядом и слишком уверенной улыбкой. Он сегодня не дал Тэхёну окончательно утонуть. — Слушай… — омега неловко облизывает пересохшие губы. — А почему вы вообще помогаете мне? Джин на секунду замирает. Вопрос явно кажется ему смешным. — Потому что попросили. — Мистер… Чон? — Мгм. Имя это снова ложится тяжело.  — Но зачем ему это? — тихо спрашивает Тэ. — Он ведь меня даже не знает. Джин коротко усмехается. Вот оно. Та самая наивность, которую видно в Тэхёне сразу. Чистая, почти болезненная. Будто мальчик до сих пор верит, что люди делают что-то просто так. Он ещё не понимает, в каком мире жил его брат, и с кем теперь оказался связан сам. — Узнаешь со временем, — только и отвечает Джин. — Тогда хотя бы скажи, как мне вас отблагодарить. Или… я могу оплатить вашу помощь. Правда, я пока не знаю, сколько именно…— Тэхён хмурится сильнее. На последних словах Джин уже откровенно смеётся. Негромко, но очень искренне. — Боже, — выдыхает старший омега, качнув головой. — Ты сейчас серьёзно? Заплатить? Тэ моментально замолкает. Что-то в интонации Джина заставляет сердце тревожно сжаться. — Не забивай этим голову, — уже спокойнее произносит Джин, подхватывая со стола телефон и папку с документами. — Тебе сейчас о другом думать надо. Он явно собирается уходить. Быстро. Почти спешно, словно задерживаться рядом с Тэхёном дольше нужного — плохая идея. — Подожди, — Тэ делает шаг следом. — А если у меня будут вопросы? Джин уже у двери оборачивается через плечо. Смотрит внимательнее, чем раньше, на уставшие глаза, на пальцы, до сих пор нервно сжимающие ручку. На то, как Тэхён пытается держаться спокойно, хотя по нему слишком видно, что масштаба событий он до сих пор не осознает.  Совсем ещё не приспособленный к их миру. Джин достаёт из кармана визитку и протягивает её омеге. — Вот. Здесь мой личный номер. Тэхён осторожно берёт плотный тёмный картон. — Можешь звонить в любое время, — неожиданно мягко добавляет Джин. И тут же усмехается: — Если опять решишь добровольно кому-нибудь своё наследство подарить — сразу мне. Так хотя бы быстрее будет. Тэхён, невольно, тихо фыркает носом. Первый почти нормальный звук за последние дни. Джин замечает это и на мгновение щурится как-то странно, почти тепло, а потом разворачивается и уходит по коридору быстрым шагом, оставляя после себя только лёгкий жасминовый запах и ощущение чего-то очень неправильного.

༄༄༄

Чонгук за эти дни узнал о Тэхёне всё. Не из любопытства — по крайней мере, именно так он сам назвал бы это, если бы кто-то вдруг осмелился задать вопрос вслух. Это была необходимость, мера безопасности и обязательная проверка человека, на чьё имя теперь перешла доля Джихёна в Haneul Holdings — безупречно чистой снаружи компании, чьи стеклянные башни отражали небо, город и улыбки людей в идеально сидящих костюмах, но внутри которой слишком давно проросла тень. Официально Haneul занималась логистикой, портовыми терминалами, инвестициями в недвижимость, импортом предметов роскоши и международными контрактами. Красивые формулировки для банков, отчётов, благотворительных ужинов и фотографий в деловых журналах. На бумаге — всё гладко, дорого и законно. Город любил такие компании: они создавали рабочие места, спонсировали культурные фонды и отправляли щедрые суммы на реставрацию музеев. Мэру руки пожимали без лишних вопросов, пряча грязь под белую скатерть.  Портовые маршруты, складские зоны, контейнеры, которые не проходили полную проверку, наличные, превращённые в инвестиции, и ненужные свидетели, исчезавшие из города слишком быстро, чтобы кто-то успел назвать это проблемой.  Haneul Holdings была системой. И теперь Ким Тэхён, младший брат Джихёна, светлый омега с факультета культурологии и глазами, которые на похоронах слишком долго смотрели на крышку гроба, стал её совладельцем. Чонгуку не нравилось это слово. Оно звучало нелепо рядом с тем, что ему приносили в отчётах. Факультет культурологии, отличная успеваемость, почти гарантированный красный диплом, участие в университетских конференциях, рекомендации преподавателей, несколько публикаций в студенческих сборниках, волонтёрство на выставках. Никаких долгов, никаких крупных переводов, никаких закрытых клубов, никаких сомнительных альф в окружении, никаких попыток выжать из имени брата хоть какую-то выгоду. Социальные сети Тэхёна тоже оказались почти раздражающе пустыми. Книги, кофе, фотографии музейных залов, обрывки конспектов, пара снимков с университетских мероприятий, где омега стоял немного в стороне от остальных, улыбался мягко и неловко, будто даже объектив камеры был для него слишком прямым вторжением. Никакой показной роскоши, дешёвой тяги к вниманию, никакой грязи, за которую можно было бы ухватиться. Чонгук искал методично, без лишних эмоций, как умел искать слабые места в людях, компаниях и договорах. Он указал проверить старые отметки, закрытые аккаунты, удалённые публикации, комментарии, в которых могло всплыть хоть что-то, не нашёл ничего, потому что Тэхён действительно оказался тем, кем его когда-то описывал Джихён. Чонгука это почему-то дёрнуло сильнее, чем если бы мальчик оказался лживым, избалованным или продажным. В грязных людях всегда имелась логика: страх, жадность, похоть и амбиции — понятные вещи, которыми удобно управлять. А с Тэхёном всё было неправильно: чисто, неуместно, инфантильно.  Альфа сидел в своём кабинете, на верхнем этаже здания, смотрел на фотографию, сделанную возле университетского корпуса. Тэхён выходил после пар, придерживая локтем сумку, а к груди прижимал несколько книг. Светлое пальто, светлые волосы, усталое лицо. Ветер трогал пряди у висков, и он щурился так, будто солнце мешало ему думать. Фотография была обычной, и от этого раздражала ещё больше. Чонгук должен был увидеть в нем объект защиты, проблему или риск, который нужно закрыть от чужих рук, но взгляд почему-то задерживался на тонких пальцах, на изгибе шеи над воротом пальто, и на мягкой линии рта.  Он помнил, как Джихён говорил о нём. Редко. Почти скупо. Боялся, что если произнесёт слишком много, то сам же выдаст миру самое ценное, что у него осталось. — Он у меня умный, — сказал Джи однажды, стоя у окна в кабинете Чонгука с бокалом в руке. — На красный диплом идёт. Представляешь? В нашей семье хоть кто-то решил не быть моральным уродом. Чонгук тогда усмехнулся, не отрываясь от документов. — Культурология, кажется? — продолжил Джихён уже тише. — Он часами может говорить про картины, тексты, какие-то фильмы. Половину я не понимаю, но он так смотрит, когда объясняет… будто мир всё ещё можно разобрать не по деньгам, а по смыслу. Тогда Чонгук не придал этому значения, теперь эти слова возвращались с неприятной точностью. — Хочу уберечь его, — сказал Джи позже, уже другим голосом. — От всего этого. От наших дел. От плохих альф. От тех, кто увидит в нём не человека, а возможность. Сейчас Чону хотелось спросить мёртвого друга, какого чёрта тот оставил этому чистому, ничего не понимающему омеге долю в компании, где чистоту перемалывали в порошок и смешивали с деньгами. На стол легла новая папка. Нам, его ассистент, стоял рядом без лишних движений. Он давно научился входить тихо, говорить коротко и не смотреть туда, куда Чонгук не разрешал. — Последний отчёт по Ким Тэхёну, — произнёс он. — Им уже интересовались. — Кто? — Чонгук не сразу поднял глаза. — Люди Хвана. И двое от господина Пака. Пока только наводили справки: университет, адрес, расписание. Без прямого контакта. Пальцы Чонгука замерли на краю папки. В кабинете стало тише, Нам, почувствовав это без дополнительных объяснений, чуть опустил взгляд. — Кто дал им расписание? — спросил Чонгук. — Один из сотрудников деканата. Деньги взял вчера вечером. — Имя? — Гвон Хонсэ… Чонгук коротко кивнул, этого было достаточно. Его решения доходили до людей довольно ясно.  — Пусть сегодня же уволится, — сказал он. — Деньги вернёт. Вдвойне. И передай, чтобы больше никогда не смотрел в сторону факультета культурологии. — Понял. — За Тэхёном кто-то ходит? — Двое наших, на расстоянии. Омега не замечает. Чонгук коротко усмехнулся. Конечно, не замечает. Тэхён, судя по отчётам, вообще жил так, словно рождён среди облаков из сладкой ваты. Передвигался знакомыми маршрутами, покупал кофе в одном и том же месте, иногда задерживался в библиотеке и забывал застегнуть пальто, выходя на холод. Слишком часто смотрел в телефон, но редко отвечал сразу. После похорон стал бледнее, похудел, почти перестал появляться в университетской столовой. И при этом продолжал ходить один. Чонгук ощутил, как под рёбрами поднимается злое, вязкое раздражение. Не на Тэхёна даже — на Джихёна, на себя, на всех людей вокруг, которым уже наверняка пришло в голову, что молодого омегу можно напугать, купить, обмануть, прижать к стене документами или чужими руками. — Он не понимает, что происходит, — сказал Нам осторожно, будто бы напоминанием.  Чонгук наконец посмотрел на него, на что ассистент замолчал. Естественно, этот омега ничего не понимал. Он не видел за всем этим цепочку ртов, зубов и рук, которые уже тянулись к нему. Не видел людей, для которых смерть Джихёна была не трагедией, а открывшейся дверью. — Мне нужно его расписание на сегодня, — коротко произнёс альфа.  — Последняя пара заканчивается в четыре двадцать. После этого он почти всегда идёт в кафе рядом с университетом. Берёт холодный латте или американо, зависит от погоды. Садится у окна, если место свободно. Обычно читает или просматривает конспекты. В среднем проводит там от двадцати до сорока минут. — Машину ко входу не подгонять, — сказал Чон. — Охрану внутрь не вводить. — Вы поедете один? — Нам спешно поднял на него глаза.  — Один.  — Это небезопасно. — Для кого? — Чонгук усмехнулся. Ассистент больше не спорил, что правильно. Джихён хотел уберечь брата от плохих альф. Мир редко исполнял желания мёртвых правильно.

༄༄༄

Тэхёна нельзя было брать грубо, нельзя было сразу ставить перед фактом и нельзя было пугать ещё сильнее, чем его уже напугали. В этом заключалась главная трудность: Чонгук привык решать вопросы иначе, быстро и окончательно. С Тэхёном всё приходилось делать аккуратнее, почти терпеливо, и эта необходимость сдерживаться раздражала сильнее, чем чужое возможное сопротивление. Он уже знал о нём слишком многое: факультет культурологии, имя научного преподавателя и даже адрес. Всё это лежало в папках на его рабочем столе, и чем больше информации Чонгук получал, тем меньше понимал, как Джихён мог оставить такого омегу на его плечах.  Тэхён, остановившийся у стойки, на секунду будто бы забыл, зачем вообще пришёл, прежде чем тихо назвать бариста свой заказ. Он выглядел ещё моложе, чем на фотографиях. Ещё красивее, хоть и думать об этом альфе не следовало. — Американо со льдом, пожалуйста, — сказал омега тихо, доставая карту. У него чуть дрожат пальцы, когда он открывает кошелёк, и бариста улыбается ему мягче, чем следовало бы улыбаться человеку, которого видишь каждый день. Раздражает. Это раздражение было глупым, рано и неуместно. Альфа прекрасно это понимал и всё равно в два коротких шага прошёл вперёд, протягивая свою карту раньше, чем Тэхён успел приложить свою. Писк терминала прозвучал между ними слишком громко. Омега замер, посмотрел на терминал, потом — на руку Чонгука, замечая дорогие часы и длинные пальцы, спокойно убирающие карту обратно во внутренний карман пальто. Только после этого он медленно повернул голову, поднимая на него недоумённый, полный настороженности взгляд. — Вы… — начал Тэхён, но, кажется, сам не понял, что именно собирался спросить. Мужчина перед ним был высоким, безусловно красивым и внешне строгим таким, что Тэ тут же захотелось отойти на шаг назад. — Не вздумай тратиться при мне, запомни это. — произнёс альфа мягче обычного. Он перевёл глаза с бариста на самого омегу, и, подмечая его совсем удивленную мордашку, усмехнулся. — Чонгук. Я друг Джи. Имя Джихёна легло между ними тяжело. Тэхён чуть побледнел, это короткое «Джи» ударило его куда точнее, чем полное имя в нотариальных бумагах, где брат уже успел стать делом и формальностью. — Друг Джи? — переспросил Тэхён осторожно. — Да. — Он о вас ничего не говорил. С чего бы вам быть его другом…? Чонгук едва заметно склонил голову, принимая этот удар без внешней реакции, хотя внутри что-то неприятно, глухо сдвинулось: Джихён действительно редко говорил о брате, а брат его, судя по всему, почти ничего не знал о тех людях, с которыми Джихён строил свою настоящую жизнь. — Он о многом тебе не говорил. — Отметил Чонгук всё с той же усмешкой. Взгляд омеги стал острее, уже не просто растерянный, а обиженный, будто Тэ мгновенно встал между Чонгуком и памятью о брате, даже не понимая, что перед ним человек, которому Джихён сам передал его в руки. — Если вы пришли сказать что-то плохое о нём, то не надо. — Буркнул омега чуть тише. — Я пришёл не за этим. — Чонгук произнёс это ещё строже, разглядывая его внимательно. — Тогда зачем? Бариста поставил стакан на стойку, и Тэхён машинально потянулся за ним, но Чонгук тоже сделал движение, всего на долю секунды, почти незаметное, скорее инстинктивное, чем осознанное, и именно в этот момент расстояние между ними стало слишком маленьким. Воздух изменился. Сначала альфа уловил не запах даже, а само ощущение — тёплое, тонкое, живое, разошедшееся по нервам слишком быстро для того, чтобы его можно было проигнорировать. А потом уже пришёл сам феромон: вишнёвый, но не ярмарочно-сладкий.  Тёмная, сладкая, почти дикая вишня, с лёгкой колючкой у самой косточки, будто мягкость в ней всё равно умела царапать, если подойти слишком близко. Теплый запах ударил сильнее любого намеренного соблазна. Во рту у Чонгука пересохло мгновенно и неприлично. Он давно не реагировал так на омежий феромон. Слишком давно, чтобы позволить себе хотя бы на секунду списать это на обычную физиологию.  Хорошо до невозможности. Тэхён, кажется, ничего не понял сразу, только нахмурился от того, как Чонгук вдруг замолчал, и чуть крепче обхватил стакан, будто кофе мог защитить его от чужого взгляда этого взрослого, строгого, очень привлекательного альфы. — Что? — спросил омега тихо. Чонгук заставил себя вдохнуть медленнее. Глубже было нельзя. Терпкий шоколад собственного феромона пришлось удержать почти силой, плотно.  — Ничего, — сказал он наконец, и голос прозвучал ниже, чем нужно. — Возьми кофе. Нам нужно поговорить. — «Нам»? — Да. — Я вас не знаю.  — Узнаешь. Джин уже наверняка упомянул меня.  — Сказано было спокойно, без угрозы, почти буднично, но Тэхён всё равно услышал в этом не обещание даже, а факт, уже где-то решённый без него. Его глаза сузились, в них мелькнуло непонимание, и Чонгук снова почувствовал этот невозможный запах — вишня стала острее, тревожнее, будто омега выдал раздражение телом. Это было жестоко — так пахнуть и быть настолько не в курсе собственной силы. — Вы всегда так разговариваете с людьми? — спросил Тэхён чуть тише. — Нет. — А со мной почему? — Уточнил Тэ. — Потому что ты не понимаешь, в какой опасности находишься, — Чонгук посмотрел на него внимательнее, чем позволяла обычная вежливость, задержавшись на влажном блеске глаз.  Тэхён чуть отвёл взгляд, явно смущаясь от такого разглядывания, но не отступил: — А вы, значит, понимаете? — Лучше всех. — И поэтому просто оплачиваете мой кофе и приказываете мне сесть с вами? — Пока да. — Пока? Чонгук едва заметно усмехнулся. — Я пытаюсь быть вежливым. На этот раз Тэхён моргнул так растерянно, что стало почти ясно: он хотел возмутиться, но не успел выбрать, с какой именно части начать. — Это вы называете вежливостью? — Называю.  Омега смотрел на него долго, явно решая, стоит ли сейчас уйти, демонстративно оставить этот кофе на стойке, позвонить Джину или сделать вид, что никакого разговора не было, но имя брата всё ещё держало его на месте. — Вы сказали, что были другом Джи, — произнёс Тэхён медленнее. — Докажите. Чонгук не ожидал этого, уголок его губ впервые дрогнул по-настоящему. — Что именно ты хочешь услышать? М-м? — Что-нибудь, что знал бы только его друг. Упрямый. Ну хорошо. Не такой доверчивый, как казалось. В нём имелся внутренний стержень, пусть ещё тонкий и не закалённый. Интерес внутри альфы становится глубже, сплетаясь с тем вишнёвым запахом, который всё ещё держался между ними. — Он ненавидел остывший кофе, — сказал Чонгук после короткой паузы. — Но всегда забывал пить его вовремя. Ставил чашку рядом с ноутбуком, уходил в переговорную, возвращался через час, морщился и всё равно допивал, потому что считал выброшенный кофе личным поражением. Говорил, что ты идёшь на красный диплом. На каждого альфу рядом с тобой зубы скалил. — Чонгук выдохнул последнюю фразу немного тише. — Теперь познакомишься со мной нормально? Или продолжим кусаться? Кусаться здесь, судя по всему, будет совсем не Тэ.