Ревность крупным планом

Двадцать первый день. Лекса ненавидит этот день. Нет, не так. Она ненавидит всё, что происходит после заката, когда солнце прячется за соснами, а дети наконец-то перестают орать, носиться и изображать из себя стадо диких бизонов. Потому что именно в этой тишине, когда Коди уже дрыхнет без задних ног, а в голове — одна единственная белобрысая катастрофа, — Лекса остаётся наедине с собой. И с осознанием того, что она, блять, облажалась. По-крупному. Она сидит на крыльце десятого домика, сжимая кружку с давно остывшим чаем. Глаза закрыты. В голове — заезженная пластинка: Кларк, которая смотрит на неё с ненавистью и уходит. Кларк, которая сидит на пирсе с этим долбаным Майком. Кларк, которая больше не смотрит в её сторону. Кларк, которая, возможно, просто сдалась. И это правильно. Это ведь именно то, чего Лекса хотела. Или думала, что хотела. — Блять, — шепчет она в пустоту. Дверь за спиной противно скрипит. Кто-то выходит на крыльцо — Лекса даже не оборачивается, узнаёт по шагам. Слишком лёгкие, слишком вкрадчивые. Чересчур навязчивые. — Лекса, ты чего не спишь? — голос Кортни сочится сиропом, сладким настолько, что невольно морщишься. — Я волнуюсь. Лекса делает глубокий, медитативный вдох. Почти йоговский. Почти. «Не начинай. Ты вожатая. Профессионал. Ты не имеешь права срываться на детях, даже если они достали тебя до самых печёнок». — Кортни, иди спать, — голос Лексы ровный, как стальная струна. — Поздно. Отбой через десять минут. — Я не хочу. Я хочу побыть с тобой. Кортни плюхается рядом. Слишком близко. Нагло. Её плечо касается плеча Лексы, а рука опускается на колено вожатой — невесомо, но с явной претензией. Как будто у неё есть на это право. Лекса смотрит на зелёные ногти, на пальцы, сжимающие её кожу. Взгляд становится тяжёлым, как свинец. — Убери руку, — в голосе режущий металл. — Ну чего ты такая злая? — Кортни и не думает убирать — наоборот, сжимает сильнее. — Ты же сама знаешь: Кларк — психопатка. Она тебя не стоит. Она тебя использует. А я... — Кортни, — Лекса медленно поворачивается, и в её глазах два куска арктического льда. — Я сказала — убери руку. Немедленно. Кортни застывает. Её улыбка съёживается и отползает в темноту. Она видит: Лекса не шутит. И если она не уберёт руку прямо сейчас, будет поздно. Она убирает. Медленно, демонстративно обиженно. — Ты зря на неё тратишь время, — бормочет она. — Она тебя не любит. Она просто... — Заткнись, — голос Лексы как выстрел в тишине. Ледяной, чёткий, безжалостный. — И не подходи ко мне больше. Никогда. Ясно? Кортни смотрит на неё с коктейлем из обиды, злости и растерянности. Она не привыкла к отказам — привыкла брать своё. Но сейчас она понимает: Лекса не та цель, которую можно просто взять измором. — Ты ещё пожалеешь, — шипит Кортни и исчезает за дверью, которая с грохотом захлопывается. Лекса остаётся одна. Внутри — пустота и какая-то странная, тягучая усталость. Она смотрит на звёзды и чувствует, как в груди разрастается дыра. Та самая, которую она пытается залатать контролем, холодом и железными правилами. Но каждый раз, когда она видит Кларк, дыра становится только шире. Потому что Кларк — единственная, кто может её заполнить. И единственная, от кого Лекса бежит, спасая свою шкуру. — Я не могу, — шепчет она. — Просто не могу. Проходит десять минут. Двадцать. Лагерь затихает, только сверчки стрекочут где-то в траве, да лес дышит в темноте. А потом снова скрип двери. Лекса не оборачивается — уже готова послать Кортни куда подальше и надолго. Но шаги другие. Уверенные, твёрдые, без тени сомнения. — Сара? — удивляется она. — А ты ждала кого-то другого? — Сара опускается рядом. Достаточно близко, чтобы говорить по делу, но не лезть в личное пространство. — Я тебя искала. — Зачем? — Затем, что надоело смотреть на этот цирк. — Сара скрещивает руки на груди. — Ты знаешь, что она не спит по ночам? Сидит на пирсе, смотрит на воду. Или стоит у сосны и просто... таращится в одну точку. Майк приходил к ней — она даже улыбнулась. Правда, улыбка была как у зомби, но всё же. Лекса молчит. Внутри всё сжимается до размеров спичечного коробка. Она не хочет этого слышать. Не хочет знать, что Кларк страдает. Потому что если узнает — не сможет просто сидеть и притворяться, что ей похуй. — Она сказала, что больше не будет бегать за тобой. Что ты её не хочешь, — Сара прищуривается. — Но я вижу, как ты на неё смотришь, Лекса. Ты её хочешь. Ты просто трусишь. — Я не трушу, — отрезает Лекса, и это звучит откровенно по-детски. — Врёшь. Ты боишься. Лекса сглатывает. — Слушай, тебе ведь не похуй на неё, — Сара говорит это просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Лекса молчит. Долго. Потом выдыхает — и в этом выдохе вся её усталость, вся боль, вся невыносимость этого дурацкого положения. — Нет, — говорит она наконец, прикрывая глаза, — Не похуй. — Тогда какого хера ты делаешь? — Сара поворачивается к ней в упор. — Она любит тебя. По-настоящему. Ты не видишь? Она была готова убить за тебя. Буквально. Разбила задницу, катаясь на роликах, лишь бы обратить на себя твоё внимание. А ты просто... посылаешь её? Зачем? — Это не твоё дело. Так надо. Сара смотрит на неё с недоумением и лёгким разочарованием. — Сар, — Лекса открывает глаза, — я разберусь сама. Сара кивает. Без обид. Понимающе. — Ладно, — говорит она. — Но не затягивай. Осталась неделя. — Она встаёт, отряхивает джинсы, идёт к двери, но на пороге оборачивается: — И ещё, Лекса. — Сара внезапно орёт в темноту: — Кортни, ты иди уже займись своими делами! — и поворачивается обратно уже к Лексе: — Если ты не отобьёшь Кларк у Майка, это сделает кто-то другой. И он точно будет хуже тебя. Сара уходит. Лекса остаётся одна. Смотрит на звёзды. И внутри неё что-то щёлкает — как заевший механизм, который наконец сдвинулся с мёртвой точки. Она понимает: нужно поговорить с Кларк. Но говорить — это страшно. Поэтому вместо разговора Лекса идёт в домик, садится на кровать и достаёт из-под матраса те самые любовные записки, выглядевшие как из ж... Она их не выбросила. Перечитывает и понимает: Кларк действительно особенная. Не такая, как все. Слишком конченная. Это пугает? *** Час спустя. В лагере тишина — дети спят. Вожатые собираются в беседке на «планерку». Вместо планерки — алкоголь, потому что Джоэл притащил ящик пива, а Мэдди — бутылку виски, и все единодушно решают: после двадцати дней с орущей детворой это необходимо как воздух. Лекса не хочет пить. Но когда видит, как Коди протягивает ей стакан, берёт и залпом опрокидывает. Потом ещё один. И ещё. Потому что алкоголь — отличный способ забыться. Не думать о Кларк. О её голубых глазах. О том, как она доказывала на мостике, выкрикивая: «Я хочу всё. С тобой». — Эй, Блейд, ты чего такая мрачная? — Нил подсаживается к ней. Лекса пьяно хмыкает. — Лекса, — подаёт голос Мэдди с другого конца стола, — ты пьёшь как в последний раз. Ты в порядке? — Всё просто идеально, — Лекса заглатывает ещё виски. — Я вожатая года. У меня идеальный отряд. И... — она запинается, — я отлично справляюсь. Правда. Она врёт, и все это видят, но молчат. Вожатые — тоже люди. У каждого свои демоны. В какой-то момент Лекса чувствует, что алкоголь сделал своё дело. Голова кружится, мир расплывается, мысли становятся мягкими, пушистыми и совершенно безопасными. Она смотрит, как Коди что-то рассказывает, и глупо улыбается. Потом — как Джоэл уже дрыхнет, привалившись к столбу. Как Мэдди пытается танцевать под несуществующую музыку. — Лекса, ты как? — Коди касается её плеча. — Не перебрала? — Я? — Лекса моргает с трудом. — В полном порядке. Просто немного устала. — Она встаёт, покачиваясь. — Пойду проветрюсь. — Может, я с тобой? — Нет. Я сама, — она отмахивается, пьяно и неловко. — Иди... к своим... ну к этим... делам. Она уходит. Ноги несут её сами — в темноту, к озеру, к пирсу, туда, где она точно знает, что найдёт ту, которую ищет. Даже если сама себе в этом не признаётся. Тропинка путается под ногами, корни и камни норовят подставить подножку, в голове — туман, в желудке — горячий взрыв. *** Пирс. Ночь. Темнота. Только звёзды и отражение луны в чёрной маслянистой воде. Кларк сидит на краю, свесив ноги. Она не плачет — просто сидит и смотрит на озеро. Внутри — пустота, та самая, что поселилась там, когда она перестала бороться. Когда решила, что проще сдаться, чем бежать за тем, кто не хочет быть пойманным. Шаги — тяжёлые, нетвёрдые, сбивающиеся. Кларк не оборачивается. Ей плевать. Пусть подходит кто хочет, и пусть уходит. — Так и знала, что ты здесь, — раздаётся пьяный, хриплый голос. Кларк замирает. Она знает этот голос — как свой собственный. Медленно поворачивает голову, уверенная, что это ветер или плеск воды, или её больное воображение решило подшутить. Но нет. Перед ней стоит Лекса. Шатается. Смотрит мутными, совершенно пьяными глазами, и улыбается какой-то кривой, нелепой улыбкой, которую Кларк никогда не видела. — Ты... — Кларк вскакивает, забывая о ноющем копчике. — Ты что, пьяная?! — Неа, — Лекса делает шаг и чуть не падает. — Я просто... отдыхаю. Чуть-чуть. А ты тут... одна... — Лекса, ты в говно! Кларк уже готова уйти — развернуться и сбежать, потому что это слишком. Очередной разговор, очередное «уходи», очередной нож в спину. — Я ухожу, — бросает она и делает шаг. Но Лекса не даёт. Она шагает вперёд — неловко, пьяно, неуклюже. Спотыкается о доску. И падает. Прямо на Кларк. — Ой... Кларк не успевает среагировать. Лекса наваливается на неё всем телом. Копчик пронзает острая боль. Гриффин вскрикивает, хватается за плечи Лексы. И они обе падают на колени, и Кларк, матерясь сквозь зубы, кое-как усаживает пьяную вожатую рядом. — Ты ебанулась?! — орёт она, держась за поясницу. — У меня перелом, нахуй! Ты добить меня решила?! — Прости... — Лекса смотрит на неё виноватыми, мутными глазами. — Я не хотела... я просто... ты уходила... — Я всегда ухожу, когда ты начинаешь нести хуйню! — Я не несу хуйню! — Лекса подаётся вперёд, хватает Кларк за руку — пальцы горячие и влажные. — Ты думаешь, я сука, да? Это Кортни сука! Вообще... все суки! Я не сука... А о чём я вообще? Подожди, соображу... Кларк смотрит на неё с недоумением и злостью. Пытается вырваться, но Лекса держит мёртво. — Лекса, что ты несёшь?! Заткнись и иди проспись! Какого хуя ты нажралась?! Лекса смотрит на неё, пытается сфокусироваться, но зрачки плавают, и она моргает слишком часто. Это выглядит смешно и жалко. Но в глазах — боль. Настоящая, глубокая, не пьяная. — Я не хочу спать, — голос становится серьёзнее, но от этого не трезвее. — Я хочу рассказать. Ты должна знать. Потому что... ты думаешь, это из-за тебя. А это не из-за тебя... И вообще-то... да. — Что не из-за меня? — Кларк замирает. Лекса отпускает её. Смотрит на озеро. Молчит. Долго. Кларк уже готова встать и уйти, но что-то останавливает — выражение лица Лексы, её сжатые кулаки, её прерывистое дыхание. — У меня была девушка, — наконец говорит Лекса, жестикулируя пьяной ладонью. — В этом лагере. Нам было по шестнадцать. Короче... и вот... Кларк моргает. — Что? — Да. Я приезжала сюда. Мы встречались. Я думала, это серьёзно. Что она меня любит. А она... — Лекса запинается, сглатывает. — Она использовала меня. Просто чтобы было весело. Чтобы не скучать. — Лекса, зачем. ты. мне. это. говоришь? Но Лекса не слышит. Она продолжает, сбивчиво, горячо — слова вырываются сами: — Мы разъехались, но общались в сети. Я думала, у нас всё серьёзно. А потом она написала, что нашла другую в своём городе. И что я была просто так. На лето. Она замолкает. Смотрит на воду. Плечи вздрагивают. — С тех пор я не верю, — шепчет она почти без запинки. — Никому. Не верю, что это может быть по-настоящему. Думаю, «я тебя люблю» — просто слова. Пустые. Что всё это игра. Что меня используют и выбросят. Кларк сидит, в груди — буря из гнева, боли, жалости. Сжимает кулаки, чтобы не закричать. И кричит: — И из-за этого ты разбиваешь ещё и меня?! Ты не веришь в любовь, потому что какая-то сука кинула тебя много лет назад?! Поэтому ты отталкиваешь меня?! Поэтому говоришь «уходи» и «между нами ничего нет»?! — Кларк, я... — В себе сначала разберись, а потом лезь в чужие жизни! — слёзы катятся по щекам Кларк, она даже не вытирает их. — Думаешь, меня не кидали?! Меня родители кинули, сестра кинула, все кидали! Но я не стала жестокой! Я не отталкиваю людей, которые любят меня! Лекса молчит. Смотрит на неё. Пытается сказать, но не может. — Ты сука, — выдыхает Кларк. — Ты просто боишься, что тебя снова бросят, и поэтому бросаешь первой! Удобно, да? Не дать никому шанса, чтобы тебя не ранили! Лекса сглатывает. Хочет ответить, сказать правильные слова, но они застревают в горле. Она только смотрит — на мокрые глаза Кларк, на её дрожащие губы. — Кларк, я... блять. Я... ну... Кларк... Кларк вытирает слёзы рукавом, поднимается. Копчик ноет, но она игнорирует. Она больше не хочет слушать. Потому что Лекса так и не может сказать главное. — Всё, — говорит Кларк. — Я пошла. — Кларк, подожди... — Зачем? Чтобы ты опять сказала, что между нами ничего не может быть? Чтобы прикрылась своей травмой и сказала «уходи»? Я ухожу сама, сделаю тебе одолжение. Шаг. Второй. И тут Лекса бледнеет. Прямо на глазах — лицо становится серым, она хватается за живот и сгибается пополам. — Кларк... — выдыхает она. — Мне сейчас... ууу... всё плывёт... — Лекса? — Кларк, это пиздец... Лексу начинает тошнить. Она хватается за рот, пытается встать, но ноги не слушаются, она почти падает в озеро. Кларк в панике хватает её за плечи. — Блять! Не туда! Она подхватывает Лексу под руку и тащит на берег, в кусты. Лекса падает на колени, её выворачивает. Кларк стоит рядом, держит её за плечи, чтобы не упала лицом в траву, и пытается собрать тёмные волосы в хвост. — Господи, — причитает Кларк. — Сколько ты выпила?! Ты точно ёбнулась, идиотка! Лекса вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит на Кларк мокрыми, красными глазами. — Прости... Прости меня. Я дура... — выдавливает она между приступами. Кларк тяжело вздыхает, но всё-таки собирает волосы вожатой в хвост. И стоит ей чуть отстраниться, как Лекса в панике хватает её за рукав: — Кларк, не уходи! Я тебя очень... Очень! — но вожатая не договоривает по объективным причинам алкогольного отравления. — Херовый из тебя романтик! — грубит Кларк. — Заткнись! — и уже мягче: — Я не уйду.