Ревность крупным планом

Утро после ссоры — это полное дерьмо. Всё дерьмо. Воздух — дерьмо. Солнце — дерьмо. Даже эти чёртовы птицы за окном, которые с первыми лучами решили устроить концерт, — натуральное, концентрированное, оргазмическое дерьмо. Кларк лежит на кровати, уткнувшись в подушку. В голове — вакуум. В груди — чёрная дыра. В копчике — боль. Хоть что-то настоящее, осязаемое, не придуманное. Она поднимает правую руку, разглядывает её под тусклым утренним светом. Разжимает ладонь. Сжимает обратно. Кожа всё ещё помнит. Каждую деталь. Упругость чужой щеки. То, как голова Лексы дёрнулась в сторону, будто Кларк выбила из неё всю спесь. Этот звук — резкий, хлёсткий, как удар бича. И от него на душе становится... легче. — Сука... — шепчет Кларк в пустоту комнаты. — Заслужила. Так тебе и надо. Ненавижу... Кривая улыбка трогает её губы. Но внутри всё равно болит. Потому что пощёчина — это круто. Пощёчина — это как обезболивающее: действует пару часов, а потом боль возвращается. Только сильнее. Словно кто-то наливает в рану соль. Медленно, с удовольствием. Она переворачивается на бок. Смотрит на кровать Сары. Та ещё спит. Храпит. Мерный, утробный звук заполняет комнату, создавая иллюзию нормальной жизни. «Завидую тебе, — думает Кларк. — Ты спишь. А у меня внутри всё горит. И горит не от любви. От ненависти. Ну, почти. Ладно, не от ненависти. От обиды. От злости. От желания закопать Лексу в лесу и забыть координаты». Она снова сжимает кулак. Ладонь помнит. И это чертовски приятно. — Ты чего улыбаешься? — раздаётся сонный, хрипловатый голос Сары. Кларк вздрагивает. Поворачивает голову. Сара уже приподнялась на локте и смотрит на неё с выражением «ну что там опять стряслось». — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. Как маньяк, который только что убил канарейку. — Это была не канарейка. — Чо? — Лекса, — Кларк снова переводит взгляд на ладонь. — Я дала ей пощёчину. Сара молчит. Одна секунда. Вторая. Потом она медленно садится на кровати, не сводя с неё глаз. В её взгляде смесь ужаса и восхищения. — Ты... ты что сделала? — Пощёчину. Хорошую, сочную. — Господи, — Сара трёт лицо ладонями, будто пытается стереть эту информацию. — Ты реально ударила вожатую? — Она заслужила. — Кларк, это не аргумент! Ты не можешь просто так бить людей! — Могу. Я даже не оставила синяка. Наверно. — Это не повод! — Она буквально сказала, что её интересует только секс! И что если мы с тобой... — Кларк затыкается. Она не хочет говорить об этом. Не сейчас. Потому что если начнёт, то снова разревётся, а реветь она не собирается. Ни за что. — В общем, она заслужила. Сара смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздыхает. — Ладно. Ты психопатка. Мы это уже выяснили в первый день. Но если Джоэл узнает, что ты ударила вожатую, тебя выгонят. Как пить дать. — Во-первых, она не пойдёт жаловаться. — Откуда такая уверенность? — Потому что тогда ей придётся объяснять, за что её ударили. А это значит — рассказывать о нас. Обо всём. А она не хочет. Никто не должен знать. Иначе её тоже выгонят. Она рискует не меньше моего. Сара присвистывает. В её глазах загорается уважение. — Ты реально продумала пощёчину как стратегический ход. — Во-вторых, если на то пошло, меня должны были выгнать ещё в первую неделю. — Ну да. Ты у нас королева драмы. Тупые вопросы я задаю, конечно... Не проснулась ещё. — Я просто... — Кларк сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь, — я просто устала быть тряпкой. Она думает, что может мной играть. Что я буду бегать за ней как собачонка, вилять хвостом и просить «ещё». Нет. Я тоже себя уважаю. У меня есть гордость. — И твой способ уважать себя — бить людей? — В данном случае — да. И это сработало. Сара закатывает глаза, но на её губах появляется лёгкая улыбка. Почти одобрительная. — Кстати, а где все? — интересуется подруга, осматривая пустую спальню. — Ебу? На завтраке, видимо, — похуистично отвечает Кларк. — А нас почему никто не разбудил? — А ты Лексу, блять, спроси! — выпаливает Гриффин, — Мне нахуй не надо с ней разговаривать, но если тебе так интересно, почему эта гордая женщина проигнорировала нас и не позвала на завтрак — вперёд и с песней! Повторяю: мне похуй! — Ой всё, пошли уже завтракать. Только не убей никого по дороге. — Не обещаю! Кларк встаёт, тихо матерясь от боли в копчике, и направляется к выходу. Сегодня у неё миссия: быть максимально занятой. Делать вид, что ей насрать на всё. Особенно на Лексу. Особенно на то, как та смотрит на неё. Особенно на то, что внутри всё переворачивается, когда она видит её зелёные глаза. *** Завтрак проходит в режиме «я вас не вижу, и вы меня не видите». Кларк стоит за своим обычным столом, рядом с Сарой, Лео и Итаном. Она даже не смотрит в сторону вожатского стола. Принципиально. Ей насрать, сидит там Лекса или нет. Насрать, с кем она там разговаривает. Насрать, смеётся ли она над шутками Коди или треплется с Джоэлом. Насрать. Абсолютно. Категорически. Бесповоротно. Кларк упорно смотрит в свою тарелку и жуёт кашу. Каша — дерьмо. Как всегда. Но хотя бы на неё можно злиться, а не на Лексу. Каша не предаёт. Каша не говорит «уходи». Каша просто есть. И это надёжно. — Ты сегодня какая-то тихая, — замечает Лео, пихая её локтем в бок. — Случилось что? — Нет. — Врёшь. Я знаю тебя. Ты молчишь, когда что-то случилось. Или когда кого-то хочешь убить. — Отъебись, Лео. — О, а вот это уже похоже на тебя! — он радостно ухмыляется, как будто его только что похвалили. Итан сидит напротив и пытается подкинуть яблоко в воздух и поймать ртом. Попытка проваливается с треском — яблоко срывается и летит прямо в суп Роуз. Та издаёт звук, похожий на паровой гудок, и подскакивает на месте. — ИТАН! — Я не специально! — Ты всегда специально! — Неправда! Иногда я делаю это случайно! Кларк смотрит на этот цирк и чувствует... ничего. Обычно она бы влезла с каким-нибудь ядовитым комментарием, разнесла бы Итана в пух и прах, заставила бы Роуз улыбнуться. Но сегодня всё какое-то серое. Плоское. Как будто кто-то выключил цвет в её мире и оставил только чёрно-белую плёнку. Она ест. Жуёт. Молчит. Механически, как робот. И только один раз, когда она поднимает глаза, чтобы попросить соль, она замечает. Лекса сидит на своём обычном месте. И при встрече с голубыми глазами, отводит взгляд. Она смотрела на неё... Кларк тоже отводит взгляд. Сжимает вилку в кулаке так, что костяшки белеют. «Насрать, — думает она. — Насрать, насрать, насрать. Мне всё равно». Она доедает кашу, вытирает рот рукавом и выходит из столовой первой, не оглядываясь. *** После завтрака — волейбол. Кларк не может играть. Копчик всё ещё напоминает о себе при каждом движении. Но она не собирается сидеть в домике и страдать в одиночестве. Она приходит на площадку. — Гриффин, ты с нами? — кричит Мэдди, подходя ближе. У неё сегодня новый солнечный ожог на носу, и она выглядит как лосось, который решил позагорать на пляже. — Копчик, — коротко отвечает Кларк. — Не могу. Но могу комментировать. — Тогда просто смотри. И не мешай. — Не обещаю. Я всегда мешаю. Это моя суперсила. Игра начинается. Сначала всё идёт более-менее нормально. Ребята бегают, мяч летает, Мэдди свистит в свой дурацкий свисток и пытается объяснять правила тем, кто их принципиально не слушает. Кларк стоит, молчит, смотрит. Три минуты. Она держится ровно три минуты. Потом Итан пытается подать и попадает мячом в сетку. Прямо в середину. С такой силой, будто сетка — его личный враг. — ИТАН! — орёт Кларк. — ТЫ ЧТО, РЕШИЛ, ЧТО СЕТКА — ЭТО ТВОЯ ПОДРУЖКА, И ЕЁ НУЖНО ОБНЯТЬ?! ТВОЯ ЗАДАЧА — ПЕРЕБРОСИТЬ МЯЧ НА ТУ СТОРОНУ, А НЕ ПОЦЕЛОВАТЬ ЕЁ В ЛИЦО! Итан замирает с открытым ртом. Мяч катится по земле. Все смотрят на Кларк. — Но я... — ТЫ НЕ «НО Я»! ТЫ «Я ПРОМАХНУЛСЯ, ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ВМЕСТО РУК — ГРЁБАНЫЕ КРЮКИ»! — У меня нормальные руки! — обижается Итан. — НОРМАЛЬНЫЕ РУКИ НЕ ПОПАДАЮТ В СЕТКУ С РАССТОЯНИЯ В ТРИ МЕТРА! ЭТО НАДО ПОСТАРАТЬСЯ! ТЫ ПОСТАРАЛСЯ, МОЛОДЕЦ! Лео, который стоит рядом с Итаном, сгибается от смеха, чуть не падая на колени. — Гриффин, ты жжёшь! — Я ещё не начинала! — Кларк выходит на край площадки. — ПРОДОЛЖАЙТЕ! Игра продолжается. Кларк ходит вдоль площадки, как тигр в клетке, и комментирует каждое действие. Каждое движение. Каждый промах. — МАЙК! ЭТО ВОЛЕЙБОЛ, А НЕ ФУТБОЛ! — Я просто хотел подстраховаться! — ТЫ НЕ ХОТЕЛ ПОДСТРАХОВАТЬСЯ, ТЫ ХОТЕЛ ПОКРАСОВАТЬСЯ! МЫ НА ВОЛЕЙБОЛЕ, А НЕ НА СТРИПТИЗЕ! Майк краснеет. Потом спохватывается и пытается принять гордый вид. Попытка проваливается. — Я просто экспериментировал. — ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ МОЖНО В ХИМИИ, А НЕ НА ПЛОЩАДКЕ! Кто-то из девчонок фыркает. Кортни, которая стоит с другой стороны площадки, смотрит на Кларк с такой ненавистью, что можно было бы резать стекло. — Может, ты заткнёшься? — шипит она. — А может, ты научишься играть? — парирует Кларк, не моргнув глазом. — Я видела, как ты пропустила тот мяч! У тебя что, ноги не твои? Или ты решила, что мяч сам тебя найдёт? — Гриффин! — Что «Гриффин»? Я просто помогаю. Это называется «конструктивная критика». Знаешь такое слово? Кортни сжимает зубы. Отворачивается. Мэдди смотрит на Кларк с выражением «либо ты замолчишь, либо я тебя убью и закопаю в лесу». Но Кларк не замолкает. Она не может. Если она замолчит, она начнёт думать о Лексе. А думать о Лексе — это последнее, что ей сейчас нужно. Это яд. Это медленная смерть. Поэтому она продолжает критиковать. С упоением. С наслаждением. — ЛЕО! ТЫ ПРЫГНУЛ ВЫШЕ, ЧЕМ ВЧЕРАШНЯЯ ЛЯГУШКА! — Я просто стараюсь! — СТАРАЙСЯ С ИНТЕЛЛЕКТОМ! — У МЕНЯ НЕТ ИНТЕЛЛЕКТА! — ЭТО ПЕЧАЛЬНО! Кто-то ржёт в голос. Кто-то закатывает глаза. Мэдди уже не смотрит на Кларк — она просто надеется, что это закончится. Но это не заканчивается. — ТЕЙЛОР! ТЫ ЧТО, РЕШИЛА СДЕЛАТЬ МЯЧУ КОМПЛИМЕНТ?! ОН ТЕБЯ НЕ УСЛЫШИТ! — Я просто не рассчитала траекторию! — ТЫ МОЖЕШЬ НЕ РАССЧИТЫВАТЬ ТРАЕКТОРИЮ В ТУАЛЕТЕ! А С МЯЧОМ ВСЁ ДОЛЖНО БЫТЬ ЧЁТКО! — ЭТО ДРУГОЕ! — НИЧЕГО НЕ ДРУГОЕ! У ТЕБЯ БЫЛО ТРИ СЕКУНДЫ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, ГДЕ БУДЕТ МЯЧ! ТЫ ИХ ПРОСТО ПРО... ПОТРАТИЛА! Кларк продолжает. Она разносит Итана за то, что он подаёт как «дедушка с радикулитом». Лео — за то, что он «бегает как перепуганный страус». Майка — за то, что он «слишком много времени тратит на то, чтобы выглядеть круто, и слишком мало — на то, чтобы играть». Даже Роуз получает свою порцию. И в какой-то момент Кларк понимает: ей легче. Не намного. Но легче. Потому что когда она кричит, она не думает о Лексе. Когда она злится на других, она не злится на себя. Это как наркотик. Временное облегчение. Пьянящее и обманчивое. Но когда игра заканчивается и все расходятся, тишина возвращается. И вместе с ней — пустота. *** Обед. Кларк сидит с Сарой и пытается есть. Не получается. Она ковыряет суп ложкой, но кусок в горло не лезет. Она смотрит в тарелку и видит только зелёные глаза. Она слышит только голос Лексы: «между нами ничего быть не может». — Ты ешь или играешь в архитектора? — спрашивает Сара. — Будешь строить из супа замок? — Отвали. Сара вздыхает. Кладёт руку на плечо Кларк и сжимает. — Я знаю, что ты чувствуешь. — Ничего ты не знаешь. Ты не можешь знать. — Знаю. Ты злишься. Ты хочешь её ненавидеть. Ты пытаешься изо всех сил. Но не можешь. Потому что она для тебя не просто «вожатая». Кларк поднимает голову. Её глаза — сухие, но покрасневшие. Она не плакала. Она не даст себе плакать. — Я могу. Я уже ненавижу её. — Врёшь. — Нет. — Врёшь, — повторяет Сара. — Потому что если бы ты её действительно ненавидела, ты бы не сидела тут с таким лицом. Ты бы радовалась. Ты бы праздновала. Ты бы танцевала. А ты сидишь и ковыряешь суп, как будто это твой последний обед перед казнью. Кларк сжимает ложку. — Я просто устала. — Тогда поспи. — Я не могу. Когда я закрываю глаза, я вижу её. Каждую ночь. — Тогда перестань закрывать глаза. — Сар, ты не помогаешь. — Я знаю. Но ты должна сама через это пройти. Никто за тебя это не сделает. Кларк глубоко выдыхает. Они сидят молча. Суп остывает. Где-то за окном смеются дети. Лагерь живёт своей жизнью. А Кларк чувствует себя мёртвой. *** Вечер. Костер. Кларк не хочет идти. Она хочет лечь в кровать, накрыться одеялом с головой и исчезнуть. Раствориться в воздухе. Но Сара сказала: «Если ты не пойдёшь, ты будешь сидеть в комнате и думать о ней. А если пойдёшь, хотя бы отвлечёшься». Сара ошибалась. Костер трещит. Вокруг сидят ребята и рассказывают страшилки. А Кларк просто стоит в стороне и смотрит на огонь. Пламя пляшет, отсвечивает красным на её лице. Она чувствует тепло и пустоту внутри. Лекса стоит рядом с Кортни. Или Кортни рядом с Лексой. Неважно. Важно, что они разговаривают, и Кортни улыбается, касаясь руки вожатой. Лекса не отстраняется. Она слушает. Кларк чувствует, как внутри закипает. Тёмная, тягучая, ядовитая волна поднимается из самого нутра. Но она не двигается. Потому что Лекса — не её. Лекса сама так сказала. Прямо в лицо. И если Кларк сейчас подойдёт, она только подтвердит, что всё ещё бегает за ней как собачонка. Что не может отпустить. Что слабая. Она стоит на месте. Смотрит. Сжимает кулаки. И ничего не делает. Но когда Кортни кладёт руку на плечо Лексы и смеётся, Кларк не выдерживает. Идёт к ним. Не к Кортни. Нет. К Лексе. — Надо поговорить, — ровно говорит она. Лекса поднимает глаза. В них усталость. — Кларк, не сейчас. — Сейчас, — Кларк хватает её за локоть. — Отойдём. Кортни пытается что-то сказать, но Гриффин одаривает её таким взглядом, что та затыкается на полуслове. Лекса выдёргивает руку. — Иди к себе в комнату, Гриффин. Сейчас же. — Нет. Я не уйду. — Я не хочу разговаривать. — А я хочу. И мне плевать, хочешь ты или нет. Они смотрят друг на друга. Кларк — с вызовом. Лекса — с усталой злостью. Вокруг тихо. Все смотрят на них. Сара уже поднялась с места, готовая вмешаться. Коди стоит с открытым ртом. Кортни сверлит Кларк взглядом. — Ладно, — говорит Лекса. — Пошли. Быстро. Она разворачивается и идёт в сторону леса. Кларк следует за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Они проходят мимо домиков, мимо деревьев. Лекса ведёт её в то самое место, которое она показывала в первый день. Мостик через ручей. Самое тихое место в лагере. Здесь вода журчит, а ветер шепчет. Она останавливается на середине моста. Поворачивается к Кларк. — Ну? Говори. Только быстро. Кларк чувствует, как внутри поднимается волна. Не ярость. Нет. Что-то другое. Что-то, что она пыталась похоронить глубоко внутри. — Ты сильно злишься за вчера? — спрашивает она. Голос предательски дрожит. Лекса не ожидала этого вопроса. — Вау, — усмехается она. — Тебя это волнует? — Да, — вырывается у Кларк. — Меня это волнует. Потому что я не хочу, чтобы ты злилась. Я хочу, чтобы ты... — Чтобы я что? — перебивает Лекса. — Призналась в любви? Снова сказала, что ты мне нравишься? Побежала за тобой? — Нет! — Кларк повышает голос. — Я хочу, чтобы ты перестала быть такой... такой... — Какой? — Холодной! — Кларк срывается на крик. Вся маска спокойствия летит к чертям. — Я хочу знать тебя! Понимать тебя! Но ты меня вечно отталкиваешь! Почему!? — Потому что... — ПОТОМУ ЧТО?! — Кларк делает шаг вперёд. Она почти касается Лексы. — Да я ради тебя ВСЁ сделаю! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ?! — Так нельзя, — голос Лексы становится тише. Но в нём слышна сталь. — Это неправильно. Ты не должна меняться ради меня. Как и я ради те— — ДА МНЕ ПОХУЙ! — орёт Кларк. — МНЕ ПОХУЙ, ЧТО «НЕЛЬЗЯ»! РАДИ ТЕБЯ Я ГОТОВА НА ВСЁ! ПРЫГНУТЬ С МОСТА, СЖЕЧЬ ЛАГЕРЬ, УБЕЖАТЬ С ТОБОЙ! — В тебе просто херачит юношеский максимализм, — холодно говорит Лекса. — Ты не понимаешь, что говоришь. Кларк замирает. Потом в её глазах вспыхивает что-то опасное. — Ты чо тупая?! — орёт она. — Во мне ЛЮБОВЬ херачит! ТЫ ПОНИМАЕШЬ РАЗНИЦУ?! — Кларк, какое будущее ты видишь между нами?! — Лекса тоже повышает голос. — То есть трахать шестнадцатилетку ты можешь, а увидеть с ней будущее — нет?! — Дело не в возрасте! — Лекса делает шаг вперёд. — Дело в... В общем, я не строю серьёзных отношений. Ни с кем. И никогда. Это не про тебя. — НО ПОЧЕМУ?! — Кларк, единственное, что мы делали — это тупо трахались! — Лекса взмахивает руками. — Мы друг друга совсем не знаем! О какой любви ты говоришь? Ты даже не знаешь, где я родилась! — А что ещё для счастья надо?! — выкрикивает Кларк. Лекса замирает. Смотрит на неё с выражением, в котором смешались удивление и... что-то похожее на ужас. — И это ты то называла меня нимфоманкой?! — выдаёт она наконец. — Ты, которая хочет только... — Я хочу не только трахаться, — Кларк подходит ближе. Её голос дрожит — от злости, от боли, от отчаяния, — но и говорить с тобой ночами до утра, сьехаться и вместе воспитывать детей! Я хочу всё! С тобой! Лекса застывает. Её рот приоткрывается, словно она услышала то, что хотела слышать всю жизнь. В зелёных глазах мелькает что-то тёплое. Но потом она вновь окунается в реальность, где Кларк — персонаж с явными психическими проблемами, где лагерь — единственная территория, в которой они могут быть вместе, где есть идиотские принципы Лексы. Точнее страхи, ставшие принципами. А если стоит попробовать? Что если прислушаться к этой эмоционально-нестабильной девочке, к которой так, сука, тянет? — После лагеря мы разъедемся по своим штатам, и... — Лекса не договаривает. Она затыкается прямо посреди фразы с таким видом, будто хотела сказать что-то важное. Потому что Кларк перебивает: — ДА ПОШЛА ТЫ НАХУЙ! — Кларк... — ПОШЛА НАХУЙ! ВСЁ! ТОЧКА! Я НАСЛУШАЛАСЬ! РАЗЬЕДЕМСЯ, ТАК РАЗЬЕДЕМСЯ! АХУЕННО! Я БУДУ ТОЛЬКО РАДА БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕТЬ ТЕБЯ! — Кларк, подожди... — ПОВТОРИТЬ?! — Кларк чувствует, как слёзы подступают к горлу, но она не даёт им выйти. Нет. Не сейчас. Никогда. — ВСЁ! Я НАБЕГАЛАСЬ ЗА ТОБОЙ! Я ТОЖЕ СЕБЯ УВАЖАЮ, ЯСНО?! А ЗАХОЧЕШЬ ПОТРАХАТЬСЯ — ВОН КОДИ И КОРТНИ УЖЕ ИСТЕКАЮТ СЛЮНЯМИ! Недотраханной не окажешься, не беспокойся. Пока! Она разворачивается, готовая уйти. — Ясно, — голос Лексы становится спокойным. Слишком спокойным. Стеклянным. — Ладно. Уходи. Кларк замирает. Медленно поворачивается. — Что? — Я сказала — уходи, — повторяет Лекса. Её голос ровный, как зеркальная гладь. — Ты права. Я не хочу тебя. Кларк смотрит на неё. На её лицо. На её глаза. В них ничего. Пустота. Как будто кто-то выключил свет. «Она врёт, — думает Кларк. — Она не может не хотеть меня. Я знаю. Я чувствую. Я видела, как она смотрит». Но Лекса стоит, сложив руки на груди, и смотрит на неё с выражением, которое не поддаётся прочтению. Она как каменная статуя. Кларк ждёт. Ждёт, что Лекса передумает. Что позовёт её обратно. Что скажет: «Кларк, прости, я не хотела». Что хотя бы моргнёт. Но Лекса молчит. Стоит неподвижно. Кларк разворачивается и уходит. Она идёт по лесу, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу. Ноги проваливаются в мокрую землю. Она спотыкается о корень, падает на колени, встаёт и идёт дальше. Слёзы не текут. Кларк слишком зла для слёз. Она слишком горда. Она будет ненавидеть Лексу до конца своих дней. Она будет проклинать её. Она сделает вид, что та никогда не существовала. Сотрёт из памяти. Она добегает до домика, влетает в женскую спальню и падает на кровать. Лежит на боку, смотрит в стену и сжимает кулаки. «Я не заплачу, — говорит она себе. — Я не заплачу. Я не заплачу. Я — Кларк Гриффин. Я не плачу. Никогда». Она не плачет. Она просто лежит и смотрит в стену, пока за окном не начинает светать. Пока не просыпаются птицы. Пока не начинается новый день, который принесёт новую боль. *** День шестнадцатый. Кларк просыпается с ощущением, что всё вокруг в тумане. Густом, липком, сером. Она не знает, сколько времени. Она не знает, который день. Она просто встаёт, идёт в столовую, садится за стол и смотрит в одну точку. Ест механически. Жуёт, не чувствуя вкуса. — Кларк, ты как? — спрашивает Сара, осторожно касаясь её плеча. — Нормально. — Ты не выглядишь нормально. Ты выглядишь как зомби. — Я выгляжу как человек, который хочет, чтобы его оставили в покое. Навсегда. Сара замолкает. Она знает, что сейчас лучше не лезть. Она просто сидит рядом и молчит. Кларк не смотрит на вожатский стол. Не хочет знать, сидит ли там Лекса. Не хочет видеть её лицо. Не хочет чувствовать. Она просто существует. Дышит. Ест. Ходит. Весь день она бродит по лагерю. Смотрит на озеро — гладкое, спокойное, безразличное. Идёт в конюшню, гладит Эйнара по морде, что-то шепчет ему. Жеребец фыркает в ответ и тычется носом в её ладонь. Он, кажется, единственный, кто понимает её состояние. — Ты тоже одинокий, да? — спрашивает Кларк, поглаживая его тёплую, бархатистую морду. — И тебя никто не любит. Кроме меня. Я люблю тебя. Ты хороший. Эйнар кивает головой. Или у него просто чешется ухо. Кларк улыбается — впервые за день. Она уходит из конюшни и идёт дальше. Везде, где можно спрятаться. Везде, где никто не будет её трогать. Вечером она видит Кортни. Кортни сидит рядом с Лексой у костра. Они снова разговаривают. Кортни кладёт голову ей на плечо. Демонстративно. Специально для Кларк. Улыбается нагло. Кларк ничего не чувствует. Нет. Это неправда. Она чувствует злость. Тёмную, ядовитую, сжигающую. Но она заставляет себя отвернуться. Сделать шаг в сторону. «Ей насрать, — говорит она себе. — Ей абсолютно насрать на меня. Пусть развлекается с кем хочет. Мне всё равно. Я сильная». Она уходит в комнату, ложится на кровать и смотрит в стену. До утра. *** День семнадцатый. Кларк просыпается. Встаёт. Идёт в столовую. Ест. Молчит. Кортни снова трогает Лексу. Кларк видит это краем глаза. И отворачивается. Смотрит в тарелку. — Ты ведь не сдалась, да? — спрашивает Сара. — В смысле? — Ты не сдалась. Ты просто делаешь вид. Хочешь казаться безразличной. — Я не делаю вид. Мне всё равно. Абсолютно. — Врёшь. Я знаю тебя, Кларк. Ты просто ждёшь. Кларк смотрит на неё. В её глазах — пустота. — Я тебя ненавижу, Сара. — Я знаю. Ты всех ненавидишь. Кларк отворачивается и продолжает есть. Каша остыла и превратилась в резину. *** День восемнадцатый. Кларк стоит у беседки. Просто смотрит на лагерь. Зависает. Кто-то оказывается рядом. — Привет, — говорит Майк. — Отвали, — Кларк даже не поворачивается. — Я просто хотел посидеть в беседке. Тут место хорошее. — Тогда садись и молчи. Майк садится и молчит. Пять минут. Десять. Кларк не смотрит на него. Она смотрит вдаль, на деревья. — Ты какая-то грустная, — говорит он наконец. — Я не грустная. Я злая. Есть разница. — На кого? — На всех. На тебя. На себя. На этот грёбаный лагерь. На солнце. — Я могу тебя развеселить, — он улыбается. Улыбка у него красивая. Наглая. Как у Майка. — Не сможешь. — Пойдём с тобой на пирсе посидим, — предлагает он. — Там тихо. Можно поговорить. Или молчать вместе. Кларк поворачивает голову. Смотрит на него. И видит в его глазах искренность. Он не пытается её соблазнить. Он просто хочет помочь. Быть рядом. Или она просто так хочет думать. — Майк, слушай... — начинает она. — Да я по-дружески! — перебивает он. — Правда. Честно. Без задних мыслей. Кларк смотрит на него. На его растрёпанные волосы. На его глупую, тёплую улыбку. И она принимает решение. — А может сходим как парень и девушка? Майк замирает. Рот открывается. Глаза округляются. Он держит в руках букет цветов (откуда он их взял?!) — и они падают на землю. — А... Да... Кхм... — он запинается, краснеет. Исчезает вся его напускная уверенность. Он выглядит как нашкодивший школьник. — Я то есть... ну... ты девушка. Я парень вроде как... ну то есть я точно парень. Ты точно девушка. Мы можем сходить как парень и... — Майк, — Кларк не даёт ему договорить. — Что? — Спокойнее, — она говорит это с лёгкой улыбкой. — Я приду после отбоя. Майк сглатывает. Кивает, как болванчик. Поднимает цветы и протягивает их ей. — Ну... тогда до встречи? — Получается, до встречи. Кларк берёт цветы. Смотрит на них. Сорванные с клумбы. Как в прошлый раз. *** День девятнадцатый. Кларк приходит на пирс в полночь. Майк ждёт её. Он приоделся — надел чистую футболку, причесался, даже, кажется, побрызгался одеколоном. Пахнет от него как от китайского магазина после распродажи. — Привет, — говорит он. — Привет. Они садятся на край пирса. Кларк садится несмотря на боль в копчике. От двух часов ничего не сместится. Свешивают ноги к воде. Тишина. Только сверчки стрекочут и плещется вода о сваи. — Ты красивая, — говорит Майк. — Ты странный. — Я знаю. Это часть моего обаяния. — Это часть твоей глупости. Он смеётся. Кларк тоже почти улыбается. — Знай, я просто хочу быть рядом. Если тебе нужен друг. Или кто-то, с кем можно посидеть в тишине. — Я не хочу друга. — Тогда кого ты хочешь? Кларк молчит. Смотрит на воду. Она думает о Лексе. О её зелёных глазах. О её улыбке — редкой, тёплой. О том, как она касалась её. Как говорила «кончай, моя девочка». Как целовала. И о том, как она сказала: «Уходи». — Я не знаю, — говорит Кларк. Майк кивает. Берёт её за руку. — Ничего страшного, если мы просто посидим? — Ничего страшного. Они сидят. Держатся за руки. Смотрят на воду. Кларк не чувствует ничего. Ни тепла, ни холода. Просто пустоту. Как будто внутри вырезали все чувства. Она ненавидит себя за то, что согласилась. За то, что использует его. За то, что не может отпустить Лексу. Но она слишком устала, чтобы сопротивляться. *** День двадцатый. Кларк просыпается, и ей кажется, что прошла вечность. — Сегодня двадцатый день смены, — говорит Сара за завтраком. — Осталась неделя. Кларк кивает. Ей всё равно. Абсолютно. — Ты грустишь? — спрашивает подруга. — Нет. — Все грустят. Даже Лео. Кларк смотрит на Лео. Тот действительно выглядит не таким, как обычно. Он не смеётся, не рассказывает свои дурацкие истории. Он просто сидит и ковыряет кашу. — Мы скоро разъедемся, — говорит Итан. — Каждый в свой город. В свою школу. Кто-то из нас больше никогда не увидится. — Ты слишком драматичен, — замечает Сара. — Я просто реалист. — Ты нытик. Есть разница. Кларк не вступает в диалог. Она просто сидит и смотрит в одну точку. «Осталась неделя, — думает она. — Неделя, и я уеду. И больше никогда не увижу Лексу. Никогда. Она останется здесь. Или уедет в свой город. И мы никогда не встретимся». Она чувствует, как внутри что-то сжимается. Но она не позволяет этому чувству выйти наружу. «Мне всё равно, — говорит она себе. — Мне абсолютно всё равно. Она ничего для меня не значит. Она просто... просто вожатая. Просто человек, который меня трахнул и выбросил. Их много. Таких людей. И они все одинаковые». Но она знает, что врёт. Потому что вечером, когда все собираются у костра, она садится отдельно от всех. На бревно, с которого видно всё. И она смотрит на Лексу. Блейд сидит с Кортни. Кортни прижимается к ней. Лекса смотрит на огонь. Её лицо — пустое, бесстрастное. Но Кларк замечает. Она замечает, как Лекса сжимает пальцы в кулаки. Как её плечи напряжены до предела. Как она почти незаметно отодвигается от Кортни, когда та пытается положить голову ей на плечо. «Она не хочет этого, — думает Кларк. — Она не хочет сидеть с ней». Гриффин чувствует, как внутри поднимается тёплая, дурацкая надежда. «Нет, — говорит она себе. — Нет. Я не буду надеяться. Она меня бросила. Она сказала «уходи». И я ушла. Точка». Но она продолжает смотреть. И Лекса тоже не может отвести взгляда от голубых глаз.