ГРАНЬ...

      ГЛАВА 8. УЛЬТИМАТУМ.       Из кабинета, где воздух сгущался от невысказанных слов, Феликс шагнул в коридор, плотно прикрыв дверь за собой. Привычным жестом, будто пытаясь удержать ускользающие мысли, он коснулся двумя пальцами нижней губы и его прищуренный взгляд застыл на двери, за которой таилось что-то, требующее осмысления. Секундное колебание, миг внутренней борьбы, но внезапная, острая боль пронзила левый висок. Недовольная гримаса исказила лицо Феликса, и, будто ведомый неведомой силой, он стремительно двинулся к выходу.       Буквально выпорхнув на улицу, под давящий мрак ночи, Феликс бросил беглый взгляд на часы. Шаг к дороге, взмах руки, и вот уже такси везёт его прочь, к спасительному убежищу дома. День выдался ничуть не простым, оставив после себя лишь жгучее желание забыться и раствориться в объятиях сна.              Утро для Феликса началось не с бодрого пробуждения, а с медленного, почти ленивого скольжения из объятий сна. Тело, расслабленное и уставшее, нежилось в мягкости постели, каждый мускул наслаждался покоем, но даже сквозь пелену дремоты, глаза отказывались раскрываться, как заколдованные - настолько они не хотели расставаться с упоительной темнотой.       Феликс, ещё не вынырнув до конца из мира грёз, машинально потёр ладонями лицо, пытаясь разогнать остатки сна, но вместо привычного ощущения свежести, пальцы наткнулись на болезненное прикосновение. На лбу ныла рана, и острое, неприятное покалывание разом вернуло его к реальности. Вместе с болью пришла и волна недовольства. Лицо Феликса скривилось в гримасе, выдавая его раздражение, и он, не желая больше мучить себя, перевернулся на другой бок, надеясь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.       Рука медленно потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. С трудом, приоткрыв один глаз, тот, что болел меньше, Феликс уставился на светящийся экран. Сегодняшний день он решил посвятить себе. Месяц напряженной работы, нескончаемой суеты и стресса оставил свой след, и теперь ему остро требовался перерыв. Выходной - не просто день отдыха, а настоящее, заслуженное спасение от постоянного напряжения, возможность выдохнуть и набраться сил. Пролистывая сообщения и каналы, Феликс уже предвкушал тишину, спокойствие и полную свободу от внешних забот.              Ближе к вечеру, когда в обычные дни у него начиналась смена в баре, Феликс почувствовал знакомый, но теперь совсем иной зов. Он сел на свой скутер и направился в сторону “любимого” заведения, однако сегодня цель его приезда была отнюдь не рабочей. Сердце билось ровно, но в груди таилось странное, смешанное чувство - лёгкое удовлетворение и едва уловимое предвкушение того, что должно произойти.       Феликс приехал в бар. Он не собирался сегодня надевать униформу, встречать гостей, смешивать коктейли и создавать атмосферу. Сегодня он приехал к директору клуба, чтобы передать ему свой больничный лист. Физически Феликс чувствовал себя почти в норме, боль утихла, и он вполне мог бы спокойно отстоять свою смену, улыбаясь и выполняя обязанности, но дело было не в физическом состоянии. Вопрос был для него принципиальным, который перерос из бытового недоразумения в настоящую битву за справедливость: Минхо, движимый собственной выгодой, настоял на знакомстве Феликса с одним своим “важным” гостем, буквально “сватая” их друг другу. Наглость и желание урвать куш затмили разум Минхо и, в итоге, его гость нанёс Феликсу травму и теперь это был не просто больничный - это был символ, его маленькая победа. Феликс чувствовал, как эта мысль наполняет его ощущением правильности и некой мрачной, но глубокой справедливости - пусть алчность этого человека обернётся для него самого последствиями, пусть он почувствует, что такое отвечать за свои поступки.              Минхо сидел в кабинете за массивным дубовым столом, залитом приглушённым тёплым светом настольной лампы. Стопка рабочих документов, деловито разложенная перед ним, требовала внимания, но мысли его, казалось, витали где-то далеко. Монотонное щёлканье ручкой служило фоном его внутренним переживаниям, создавая ритм, в котором перемешивались деловые заботы и посторонние образы.       Внезапно, словно вспышка, в его памяти возник образ Криса. Не просто образ, а целая картина: его довольная, почти самодовольная ухмылка, похожая на умиротворение сытого кота, который только что насладился обильной трапезой. Он видел его спящим в просторной кровати, утопающим в роскоши дорогих шёлковых простыней, а рядом, безмятежно и спокойно, спал Феликс, прижавшись к нему. Эта картина, возникшая ниоткуда, захватила Минхо полностью, как бурный поток.       Дальше - больше. Уже разыгравшееся воображение начало плести более смелые узоры. Минхо представил, как руки и губы Криса исследуют тело Феликса, прикасаясь к его коже, пробуждая в нём ответные чувства. Он видел, как Феликс отвечает на эти прикосновения, как нарастает напряжение, рождается страсть. Эта сцена, яркая и до жути реальная, ударила по Минхо с такой силой, что он инстинктивно зажмурился, будто пытаясь физически оттолкнуть от себя нежелательные видения. В следующий момент он напряжённо потёр лицо, будто пытаясь стереть с себя наваждение, отгоняя эти навязчивые, смущающие мысли, которые так неожиданно вторглись в его деловую реальность.              Углубившись обратно в мир цифр и отчётов, Минхо силился сосредоточиться на счетах и сметах, на деталях, определяющих бесперебойную работу клуба. Казалось, холодная логика цифр должна была унять разыгравшееся воображение, но даже самая трезвая голова не могла совладать с этой бурной фантазией, которая подобно назойливому чертёнку, продолжала нашёптывать картины, один за другим подбрасывая всё более интимные и откровенные образы, рисуя их с пугающей яркостью.       Каждое новое видение, возникающее из глубин подсознания, всё сильнее расшатывало его самообладание. Очередное щёлканье кнопкой ручки прозвучало как предел терпения. Голос разума, который пытался утвердиться над волной желаний, был окончательно заглушён. Внутреннее напряжение достигло критической точки. С неожиданной, почти дикой силой, он выдохнул и, не сдержав порыва, швырнул ручку в сторону двери, наблюдая, как она с глухим стуком отскакивает от неё.       Именно в этот самый момент, когда воздух в кабинете был накалён до предела, когда каждый нерв Минхо был натянут как струна, раздался тихий, но отчётливый стук в дверь. Этот звук, пронзивший тишину, показался ему одновременно и призывом, и вторжением. Кто бы это ни был, его появление нарушило хрупкое равновесие, установившееся в сознании Минхо, заставив его резко вернуться к реальности, где его ждал вполне осязаемый мир.       - “Кто там?”, - бросил Минхо в сторону двери. Его голос звучал непривычно резко, выдавая неприкрытое раздражение, возникшее от вторжения в его мысли. Взгляд его был прикован к двери, словно он ожидал увидеть там нечто, что ещё больше его разозлит. Дверь кабинета медленно, почти неохотно, приоткрылась. В проёме показался Феликс. Его появление было неожиданным, а вид - тревожным. Обычно жизнерадостное лицо теперь казалось бледным, на виске, под пластырем, чётко проступала свежая гематома. Минхо, ещё мгновение назад охваченный собственными терзаниями, теперь уставился на Феликса с искренним удивлением. Его руки, которые он намеревался снова сжать в кулаки, непроизвольно развелись в стороны, как бы показывая своё полное недоумение. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на шок, смешанный с тревогой, - “Что случилось, Феликс?”, - слова слетели с его губ не как вопрос, а скорее как потерянное восклицание, отражающее его полную растерянность перед внезапно возникшей картиной.       - “Вот… больничный”, - произнёс Феликс. Его голос звучал немного глухо. С лёгким, почти незаметным дрожанием он протянул медицинский документ Минхо и осторожно положил на массивный дубовый стол, прямо перед ним, - “У меня сотрясение… голова трещит… и это всё ваше… кхм… “выгодное” предложение”, - добавил он, и в его голосе послышалась горечь, смешанная с упрёком, - “С которым вы настаивали, чтобы я встретился…”. Минхо, казалось, не слышал его слов и не замечал протянутой бумаги. Его взгляд, обычно ироничный или деловитый, теперь был прикован к лицу Феликса. В его глазах промелькнула непривычная серьёзность, которую в нём никто ранее не наблюдал, и тень искренней участливости. Он вглядывался в глаза Феликса, пытаясь уловить в них что-то большее, чем просто боль. Его взгляд скользил по бледной коже лица, а затем оценивающе остановился на ссадине на лбу, той самой, что доставляла Феликсу столько дискомфорта. В глубине души Минхо что-то болезненно сжалось. Его желваки стали заметно ходить ходуном, выдавая внутреннюю борьбу, ноздри расширились, наполняя лёгкие не столько воздухом, сколько бурлящей злостью. Он медленно, почти с трудом, сглотнул тугую слюну, ощущая, как она проходит по пересохшему горлу. Вся его сущность требовала выплеснуть гнев, но Минхо, как опытный игрок, понимал, что сейчас не время для истерик. Он собрался с силами, пытаясь вернуть себе привычную маску - маску хозяина клуба, того, кто всегда спокоен, всегда контролирует ситуацию, того, кто не позволяет эмоциям брать верх. Его целью было снова натянуть на себя одежду равнодушия, стать тем, кто невозмутимо решает проблемы, а не тем, кто сам в них погружён.       - “Я же обещал, Феликс, что это будет стоить того. Ты сам согласился. Помнишь?”, - голос Минхо прозвучал ровно, но в глубине его глаз мелькнул едва уловимый, хищный блеск, который тут же погас, став недоступным. Губы Минхо оставались плотно сжатыми, скрывая любые эмоции, которые могли бы выдать его истинное состояние.       - “Легко вам говорить, сидя здесь, в тепле и безопасности”, - Феликс стиснул зубы и его голос наполнился неприкрытым возмущением. Он чувствовал, как внутри всё кипит, как адреналин, ещё не полностью отступивший, накатывает новой волной, - “Этот клиент… он же просто зверь... я еле живым выбрался от него...”, - бросил он, не в силах сдержать негодование, которое рвалось наружу, - “Как вы можете так распоряжаться людьми? Ладно, когда это просто работа - здесь всё понятно, но вы продаёте своих подчинённых сверх неё, считая их не просто своими подчинёнными, а своими рабами, своими вещами, которыми можно распоряжаться, как заблагорассудится! Это, во-первых, незаконно, а, во-вторых, низко!”. В его словах звучала боль, смешанная с праведным гневом. Феликс, ощущая, что больше не готов мириться с таким отношением, решился на радикальный шаг. Демонстративно, словно подчёркивая важность своего поступка, он взял со стола Минхо чистый лист бумаги. Затем, из подставки он выхватил ручку и с чёткостью, выдающей его решимость, чуть ниже середины листа поставил подпись, расшифровку и дату. Это было заявление об увольнении, но в самой резкой, беспощадной форме - без текста, на пустом листе, - “Если я вам больше не интересен…”, - Феликс положил этот подписанный лист перед Минхо, сверху на свой больничный, - “То заполните за меня заявление сами и рассчитайтесь со мной за уже выполненную работу”, - добавил он и небрежно швырнул ручку на лист. Феликс бросил на Минхо прожигающий, полный презрения взгляд, а затем, не дожидаясь ответа, резко развернулся и, не оборачиваясь, направился к выходу.       - “Ты не представляешь, Феликс, насколько иногда бывают важны некоторые сделки”, - Минхо позволил себе лёгкую, но зловещую ухмылку. Его голос оставался ровным, почти ледяным, однако в нём отчётливо слышались стальные нотки, намекающие на непреклонность и власть. Эта фраза, произнесённая им, была не просто ответом, а скорее вызовом, попыткой поставить Феликса на место. Феликс, уже одной ногой оказавшись в коридоре, внезапно остановился. Шумный выдох вырвался из его груди, полный накопившегося напряжения и отвращения. Он резко обернулся, бросив на Минхо взгляд, в котором читалось полное нежелание вступать в дальнейшие препирательства.       - “Даже представлять не хочу!”, - ответил Феликс, - “Я больше не хочу связываться с вашими дополнительными услугами… я больше не хочу иметь ничего общего с вашими клиентами, которые хотят залезть на меня!.. Если вы ещё не поняли… я всегда сверху!”. С этими словами Феликс позволил себе дерзкий жест: он нагло подмигнул Минхо, при этом резко, почти хищно, втянув воздух уголком рта. Резкое движение обнажило ряд белоснежных, идеально ровных зубов, создавая образ полного превосходства и уверенности в себе. Затем, не давая Минхо возможности ответить, Феликс резко развернулся и с грохотом захлопнул за собой дверь.              Минхо застыл, напоминая статую, высеченную из чистого шока. Его глаза, обычно полные язвительной уверенности, широко распахнулись, а зрачки сузились до крошечных точек, отражая бурю недоумения. Грудь его вздымалась в резком, неконтролируемом движении, пытаясь ухватить глоток воздуха из мира, который внезапно перевернулся с ног на голову.       В этот миг в голове Минхо пронеслась целая лавина горячих и обжигающих чувств: “Как смеет этот… этот Феликс? Кто он такой, чтобы бросать вызов ему, Минхо, человеку, чьи имя и статус заставляют трепетать многих?”. Возмущение затопило его, бурля в каждой клетке тела, грозя выплеснуться наружу неистовым рычанием. Это было дерзко, непозволительно, и сама идея того, что кто-то смеет ставить себя на один уровень с тем, кто обладает положением, заставляла кровь кипеть в его жилах.       Однако под всей этой лавой возмущения, где-то глубоко, в самых скрытых уголках его сознания, начала зарождаться искра. Неуловимая, едва заметная, но определенно присутствующая. Это было уважение. Уважение к дерзости, к несгибаемости, к той самой личности, которая, несмотря на все преграды, отстаивала своё место. Минхо, привыкший видеть поклонение и страх, вдруг столкнулся с чем-то совершенно новым - с тем, что не купишь за деньги и не получишь по должности. Это была внутренняя сила, несгибаемый стержень, которым он и сам обладал в избытке, и привык видеть лишь в себе подобных. И это его поразило.       Когда буря эмоций начала слегка утихать, на лице Минхо появилась хитрая, почти зловещая ухмылка. Она была похожа на маску, скрывающую истинный вихрь чувств, но в то же время выдающая его. Он прищурил глаза, и медленно, с едва заметным, но отчётливым движением, покачал головой. Это был жест признания - молчаливое, но глубокое.              Феликс с откровенным триумфом в каждом движении направился к барной стойке. Его шаги были лёгкими, но наполненными уверенностью, а на губах играла едва заметная, но красноречивая ухмылка. Это был не просто переход от роли к роли, это было заявление. Он прошёл мимо своего рабочего места, не замедляя шага, как мимо незнакомого объекта, тем самым подчёркивая свою новую позицию.       Уён, привыкший видеть Феликса за стойкой, от неожиданности застыл. Его широко распахнутые глаза следили за каждым движением Феликса, как за каким-то диковинным явлением. Его тело было напряжено, готовое к привычному диалогу, но вдруг вся привычная картина полетела кувырком.       - “О! Феликс…”, - вырвалось у него не столько как приветствие, сколько как немой вопрос, полный смятения. Он провожал взглядом не бармена, а незнакомца, который рискнул нарушить незыблемый порядок вещей. Когда Феликс, с той же лёгкой, но теперь более открытой улыбкой, уселся на стул с другой стороны стойки, Уён окончательно потерял дар речи. Улыбка Феликса была заразительной, но в ней также читалось нечто новое, что-то, что заставляло Уёна чувствовать себя неуютно. Она была смесью облегчения и тайного знания.       - “Привет”, - слова Феликса прозвучали на удивление спокойно, но в них чувствовалась тень прошедшего столкновения. Уён, молча и удивлённо, уставился на Феликса.       - “П-привет”, - всё ещё пребывая в состоянии шока, неуверенно выдохнул Уён. Его взгляд блуждал по лицу Феликса, пытаясь найти объяснение столь необычному поведению, - “Ты чего? И что это за боди-арт у тебя на лице?”. Вопрос вырвался сам собой, пропитанный непониманием и искренним любопытством, смешанным с лёгкой тревогой. Феликс, как будто только теперь заметив тревогу в глазах друга, ответил с той же ухмылкой, которая теперь стала более выразительной.       - “Меня дней десять не будет… я на больничном…”, - непринуждённо произнёс Феликс, будто собирался в отпуск, но пауза, которую он сделал, была полна драматизма, - “… но… если Минхо решит от меня избавиться, то тогда и вообще…”, - добавил он и его глаза вновь блеснули озорством, - “После моего разговора с ним может быть всё что угодно”. Эта фраза повисла в воздухе, наполненная невысказанным, но очень понятным для Уёна смыслом. Феликс мысленно готовился к новой главе в своей жизни, полной опасности и непредсказуемости. Уён, увидев, что Феликсу явно нехорошо, мгновенно забыл о своём первоначальном удивлении. Его лицо выразило обеспокоенность, переходящую в настоящее беспокойство. Он подошёл к Феликсу, и его движения были полны нежности и заботы, словно он боялся причинить ещё большую боль. Встав напротив, он смотрел на Феликса с таким сочувствием, что казалось, будто он чувствует его боль сам.       - “Что случилось?”, - голос Уёна звучал тихо, но в нём была вся гамма переживаний. Феликс, услышав вопрос, зажмурился. Когда он распахнул глаза, они были полны смеси горечи, гнева и какой-то странной, извращённой гордости. Он пытался подобрать слова, и в его замешательстве читалось, насколько тяжело ему было говорить об этом.       - “Пф…”, - тихий, почти неслышный звук, вырвался из груди Феликса, выдавая его внутреннее состояние, - “Особый клиент Минхо, которого считали простым и лайтовым, оказался извращенцем и хотел меня поиметь”, - фраза прозвучала резко, но на губах Феликса вновь появилась ухмылка. Эта ухмылка была не от радости, а скорее от самосохранения, от попытки снизить напряжение, приняв произошедшее с бравадой, - “Это если вкратце”, - добавил он, подчеркивая, что полная правда была бы ещё более шокирующей.       - “Охренеть…”, - с отвращением выдохнул Уён. Его глаза заблестели, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Он не мог поверить, что такое могло произойти, - “Тебе что-нибудь налить?”, - слегка дрожащим голосом предложил он.       - “Минералки”, - тяжело выдохнул Феликс, - “Мне сейчас алкоголь нельзя… у меня сотрясение и я на таблетках”. Его голос стал тише, подчёркивая свою уязвимость. Уён, услышав про сотрясение и таблетки, удивлённо поднял брови. Его лицо выразило новую волну тревоги. Он покачал головой, словно не веря, что всё было настолько серьёзно, и налил Феликсу стакан прохладной минеральной воды, - “Спасибо”, - слова Феликса прозвучали тихо, но искренне. В его голосе слышалась благодарность не только за воду, но и за проявленную заботу. В этот момент, несмотря на боль и пережитый ужас, он чувствовал, что не один. Уён, пытаясь развеять тревогу Феликса, наклонился к нему чуть ближе. Его тон стал тише, доверительнее, словно он делился чем-то важным.       - “Минхо хоть и своеобразный, но он далеко не идиот”, - слова Уёна были сказаны с неким пониманием. Он пытался рационально оценить ситуацию, успокоить Феликса, опираясь на логику, а не на эмоции, - “Ты - звезда бара и по работе к тебе нареканий нет… не думаю, что он захочет тебя слить”, - он пожал плечами, словно снимая с себя бремя ответственности за чужие решения, но делая это с целью показать, что, по его мнению, ситуация не так уж и безнадежна, - “Поэтому расслабься, лечись, восстанавливайся и возвращайся…”, - тон Уёна стал ободряющим, полным надежды, - “Я буду ждать… у нас с тобой прекрасный тандем - сложно представить его с кем-то другим”. Слова прозвучали как личное признание, как нечто большее, чем просто дружеская поддержка. В них читалась искренняя привязанность и признание уникальности их совместной работы. Уён отвлёкся на подошедшего посетителя, а Феликс достал из кармана телефон. Его пальцы напряжённо заскользили по экрану, выдавая его внутреннюю борьбу, погружаясь в виртуальный мир. Он неторопливо пил воду, будто пытаясь насытить себя спокойствием. Опустошив стакан, Феликс на прощание махнул Уёну, спрыгнул со стула и покинул бар.              - “Джи, ты меня ещё любишь?”, - хихикнул Феликс, услышав в трубке телефона голос Джисона. Его смех был лёгким, беззаботным, наполненным тем самым теплом, которое бывает только между очень близкими людьми, которые давно дружат и подобные вопросы - часть их шутливого ритуала.       - “Привет, Ликс”, - ухмыльнулся Джисон, - “Конечно! Тебя не любить опасно для жизни!”, - смех Джисона был заразительным, он отражал их общий взгляд на мир, где даже риски воспринимались с юмором.       - “Не правда, я не такой!”, - возразил Феликс, но его смех полностью опровергал его слова, - “Ногу, там сломать могу, палец, руку… но убить… не, я не такой жестокий”, - рассмеялся Феликс.       - “Ага… и я о том же”, - ухмылялся Джисон, продолжал поддерживать этот шутливый диалог. Вся эта лёгкость и игра слов служили прелюдией, готовившей почву для чего-то более серьёзного.       - “Короче… Я согласен на твоё предложение”, - внезапно, после всего этого шутливого обмена, Феликс выдохнул слова, которые кардинально меняли ход разговора. В его голосе появилась серьёзность, смешанная с облегчением. Это было решение, которое он принял, и оно было для него важным.       - “Да ладно?”, - радостный возглас Джисона был полон искреннего удивления и восторга. Его голос буквально светился от счастья, - “Ты серьёзно?”.       - “Более чем…”, - с твёрдой решимостью ответил Феликс, - “Но я жажду подробностей”. Теперь он был готов узнать всё, что скрывалось за предложением Джисона.       - “Окей”, - радовался Джисон, - “Но… ты же постоянно занят… Когда мы сможем встретиться или к тебе в бар заехать?”.       - “У тебя устаревшая информация… я свободен, как ветер”, - снова хихикнул Феликс, - “По крайней мере дней на лесять... поэтому хоть когда и хоть где”. Ответ Феликса был полон готовности принять предложение Джисона и улететь с ним, куда бы он за собой ни потащилтза собой.