ГРАНЬ...

      ГЛАВА 7. ТЕНЬ НОВОГО НАЧАЛА.       Феликс и инспектор вошли в здание больницы. Инспектор жестом указал Феликсу на стулья для посетителей, а сам отправился в приёмное отделение договариваться, чтобы медицинский персонал осмотрел Феликса.       Феликс опустился на жёсткое сиденье и прислонился спиной к его холодной спинке. Сиденье казалось пропитанным чьим-то чужим, застарелым страхом, и Феликс ощущал, как это чувство проникает в его собственное тело. Тяжёлый, пропитанный запахом дезинфекции и чего-то неуловимо скорбного воздух больницы обволакивал его, сдавливая грудь. Каждая клеточка его тела была напряжена, готовая в любой момент сорваться в крик или, наоборот, провалиться в бездонную пропасть оцепенения.       Когда фигура инспектора растворилась в полумраке приёмного отделения, Феликс остался наедине с оглушающей тишиной, но эта тишина была не пустая. Она гудела от невысказанных вопросов, от предчувствий, от шёпота страха, который, казалось, просачивался из стен, из пола, из каждого угла. Феликс впивался взглядом в далекую стойку регистрации и видел там лишь равнодушные лица и переливающийся свет мониторов.       Внезапно ему показалось, что он слышит шаги. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Он вздрогнул, вглядываясь в проём двери, из которого, как ему казалось, появился свет. И вот, из коридора показалась знакомая фигура. Инспектор вернулся.       - “Проходи. Тебя сейчас осмотрят”, - произнёс инспектор, - “А я поехал…”, - добавил он. Феликс поднял глаза, но инспектор уже направился к выходу. Остановившись в проёме, он повернулся и, тяжело выдохнув, посмотрел на Феликса, - “Феликс… ты же здоровый, крепкий, красивый молодой парень… неужели ничего лучше не придумал, как деньги заработать?”. Эти слова, произнесённые без злобы, но с глубокой, почти отцовской горечью, ударили Феликса сильнее любого физического удара. Они были не просто обвинением, они были разочарованием. Разочарованием человека, который видел в Феликсе потенциал, который ожидал от него большего. Инспектор сдержанно поджал губы, медленно покачал головой и, не дождавшись ответа, не дав Феликсу шанса что-либо объяснить или оправдаться, он скрылся из виду. Феликс поднялся. Ноги казались ватными, а сердце гулко стучало в груди. Он, молча, посмотрел в след инспектору и задумчиво опустил глаза, ощущая, как его слова, словно обжигающие угли, отпечатываются на его душе, оставляя горький привкус стыда.       - “Вы Ли Феликс?”, - внезапный голос за спиной вырвал Феликса из его размышлений. Звук был настолько неожиданным, что Феликс вздрогнул. Его тело, ещё не успевшее полностью расслабиться после ухода инспектора, напряглось до предела. Он резко обернулся, и увидел его. Перед ним стоял высокий, необычайно красивый парень. Его фигура была стройна и гармонична, каждый изгиб тела выглядел безупречно. Строгий, но элегантный медицинский костюм лишь подчеркивал его природную стать. В этот момент Феликс ощутил себя потерянным. Его обычная уверенность, даже в таком стрессовом положении, куда-то испарилась. Удивлённый взгляд Феликса медленно скользнул по врачу вниз, а затем, словно не в силах оторвать взгляд, он резко метнулся обратно вверх, к лицу. Лицо было настолько совершенным, насколько это вообще возможно. Идеальные черты, уверенный взгляд, лёгкая, едва заметная улыбка - всё это было настолько обескураживающим, что Феликс почувствовал, как краска заливает его щёки.       - “Эм… д-да”, - произнёс Феликс. Слова слетели с губ с неловким, едва уловимым заиканием. Его собственный голос показался ему чужим, слабым. Он попытался взять себя в руки, но было поздно. Этот внезапный, ослепительный красавец перед ним выбил его из колеи. Врач видел реакцию Феликса: как его глаза расширились, как он начал запинаться, но в его взгляде не было и тени удивления. Он привык к такому. Годы работы в сфере, где он постоянно контактировал с людьми, часто находящимися в уязвимом психологическом состоянии, научили его принимать восторженные, а иногда и смущённые взгляды в свою сторону, как должное. Для него это был обычный день, обычное взаимодействие. Он спокойно, с лёгкой, почти незаметной тенью профессионального равнодушия, относился к этим проявлениям, позволяя им просто быть. Его спокойствие, в свою очередь, создавало контраст с бурлящей внутри Феликса волной смущения и растерянности.       - “Проходите”, - спокойным, ровным голосом произнёс врач, развернулся и направился прямо по коридору. Подойдя к кабинету, он неспешно, без суеты открыл дверь и вошёл внутрь. Феликс, чуть помедлив, последовал за ним, переступая порог кабинета, - “Присаживайтесь на кушетку”. На лице Феликса появилась лёгкая, едва уловимая ухмылка. Это было первое проявление его обычной, циничной лёгкости, которое он позволил себе с момента входа в больницу. Он подошёл к высокой кушетке для осмотра и с какой-то неосознанной грацией залез на неё. Пока врач подготавливал всё необходимое для осмотра и обработки раны, Феликс не сводил с него глаз. Он буквально “пялился” на него, сопровождая взглядом каждое его движение. Эта навязчивость, эта открытая фиксация взгляда, сопровождалась всё той же хитрой ухмылкой, которая, казалось, не сходила с его губ. Врач, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он был погружён в свои мысли и в рутину подготовки. В выражении его лица читалась едва заметная грусть. Он действовал механически, выполняя отлаженный ритуал. Когда всё было подготовлено, врач подошёл к Феликсу, и расположил на кушетке возле него всё необходимое. Его руки, сильные и умелые, двигались с точной, почти хирургической аккуратностью. В этот момент, когда напряжение в комнате достигло своего пика, когда Феликс был готов к первому прикосновению, внезапно дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался ещё один врач. Его внезапное появление, как вспышка молнии, разорвало установившуюся в кабинете тишину и напряжение.       - “Выйди”, - махнул он врачу, который осматривал Феликса, и исчез за дверью.       - “Прошу прощения”, - произнёс врач, - “Я ненадолго”, - добавил он и быстро вышел в коридор. Из-за неплотно прикрытой двери доносились звуки беседы на повышенных тонах. Феликс, который ещё секунду назад был погружён в собственные мысли, теперь невольно стал слушать. Из обрывков фраз он уловил, что они собирались вместе куда-то поехать, но отпуск у врача, видимо, как-то нарушался. Врач Феликса, в свою очередь, возмущался, что билеты уже куплены, и в его голосе звучали нотки отчаяния и он взывал второго врача к совести. Через мгновение дверь снова распахнулась, и врач вернулся в кабинет. Его лицо было изменено. Если раньше в нём читалась лёгкая грусть, то сейчас оно было напряжено, губы сжаты в тонкую линию, словно он сдерживался изо всех сил. Он, молча, подошёл к Феликсу и принялся осматривать рану на его лбу. Феликс, всё ещё под впечатлением от услышанного, внимательно всматривался в его лицо. Красивые, плавные черты, которые он уже успел отметить, теперь казались более выразительными, широкие, прямые брови, глубокий взгляд. Его пухлые, манящие губы, которые Феликс ещё недавно находил такими привлекательными, сейчас были сжаты с такой силой, что на них выступали кровеносные сосуды. Внезапно Феликса будто ударило током. Он проморгался, как будто приходя в себя от странного, гипнотического состояния. Он медленно опустил взгляд, и его внимание упало на карман врача, к которому был прицеплен бейджик.       - “Хва-н… Хён… Джин…”, - медленно, нараспев, прочёл имя с бейджика Феликс. Звучало оно для него как мелодия. Он поднял взгляд на врача, и на его лице появилось самое искреннее, самое заигрывающее выражение, на которое он был способен. Он дёрнул бровями, как бы подчёркивая своё восхищение, и улыбнулся. Его улыбка была полна вызова и лёгкой насмешки, - “Очень приятно… буду знать имя моего спасителя”, - слова слетали с его губ, как приглашение к игре, к флирту. Лицо Хёнджина, до этого сосредоточенное и сдержанное, вновь приблизилось к лицу Феликса. Это было не вторгающееся, не навязчивое движение, а скорее осторожное, заинтересованное. Хёнджин лёгким, почти невесомым движением, убрал волосы со лба Феликса, обнажая рану. Его взгляд, прежде скользящий, теперь стал пронзительным, сосредоточенным. Он внимательно всматривался в рану, и в этот момент казалось, что он совершенно не реагирует на слова Феликса, на его заигрывание, на его попытку установить более личный контакт.       - “Рана глубокая…”, - произнёс Хёнджин, всё ещё не отводя от раны взгляда. Его голос, несмотря на деловую констатацию факта, звучал с какой-то скрытой интонацией, которая могла быть истолкована по-разному. Он принялся осторожно обрабатывать рану, и его движения были отточенными, профессиональными, - “Где вас так угораздило?”, - вопрос прозвучал скорее как риторический, но в нём была нотка искреннего любопытства.       - “Вам адресок подсказать?”, - не удержался Феликс. Ухмылка снова растянулась на его губах, более широкая и более наглая, чем прежде. Он видел, как напряжение в лице Хёнджина начало медленно отступать, и это давало ему уверенность.       - “Нет, спасибо”, - хихикнул Хёнджин, и в этот момент он всё-таки позволил себе бросить быстрый, едва уловимый взгляд на Феликса. Этот взгляд был коротким, но в нём читалось лёгкое смущение.       - “Зато вы улыбнулись”, - тут же подметил Феликс. Он растянулся в победной, хитрой улыбке и снова уставился на Хёнджина, будто бы ожидая продолжения этой тонкой, двусмысленной беседы, которая разворачивалась между ними, минуя слова. Между ними, казалось, начинало зарождаться немое взаимное притяжение, несмотря на мрачную обстановку больничного кабинета.       - “Хм…”, - ухмыльнулся Хёнджин и бросил на Феликса долгий, более осмысленный взгляд. Это был взгляд, который пытался проникнуть за фасад заигрывания, за браваду, чтобы увидеть его истинное лицо, - “Ладно… сейчас закончу с обработкой, и придётся наложить стрипы, иначе останется шрам”, - добавил он.       - “Шрамы украшают мужчину”, - парировал Феликс. Его ухмылка стала ещё шире, почти вызывающей. Он не собирался сдаваться, и продолжал игру, бросая вызов, используя свои козыри - свою молодость и привлекательность. Его спина тут же выпрямилась, а голова гордо приподнялась.       - “Сомнительное утверждение для красавчика, не имеющего шрамов… по крайней мере на лице”, - Хёнджин ответил с той же, лёгкой, но проницательной ухмылкой. Он явно наслаждался игрой слов, и его оценивающий взгляд, скользящий по Феликсу, был не просто медицинским осмотром, а скорее сравнением, оценкой его “стоимости” в контексте красоты. Затем Хёнджин направился к шкафчику. Он в нём что-то перекладывал, рассматривал, будто выбирая не просто медицинский материал, а что-то, что должно было идеально соответствовать “объекту” исследования. Взяв какую-то упаковку, он вернулся к Феликсу, - “Наложу прозрачные полиуретановые… их не будет видно…”, - произнёс Хёнджин. Его голос стал тише, более интимным. В этот момент казалось, что профессиональная дистанция между ними почти исчезла. Когда Хёнджин приблизился к Феликсу с упаковкой в руке, напряжение в комнате резко начало нарастать, а когда Хёнджин готовился прикоснуться к его лицу, Феликс внезапно испытал к нему сильное влечение.       - “Спа-сибо”, - с тихим вздохом облегчения выдохнул Феликс. Сквозь туман послевкусия медицинских процедур лёгкая улыбка тронула губы Феликса. Она была нежной, почти невесомой.       - “Инспектор сказал, что вы теряли сознание”, - слегка нахмурившись, обеспокоенно произнёс Хёнджин, - “Как сейчас себя чувствуете?”. В его голосе внезапно прозвучала не только профессиональная забота, но и личное, скрытое волнение, которое он старался держать под контролем.       - “Лучше”, - кивнул Феликс, всё ещё ощущая остаточные последствия, - “Но голова ещё болит”, - добавил он, напряжённо сдвинув брови. Хёнджин внимательно посмотрел на Феликса.       - “Я почти закончил… сейчас отведу вас на обследование… возможно у вас сотрясение”, - произнёс Хёнджин и, стремясь исключить худшее, повёл Феликса к другому специалисту. Оставив его там для прохождения диагностики, Хёнджин вернулся в свой кабинет.       Воздух в кабинете казался тяжёлым, пропитанным запахом антисептиков и невысказанной тревогой. Пока Феликс проходил через вереницу медицинских процедур, Хёнджин ощущал себя запутавшимся в паутине собственного уныния. Его пальцы, привыкшие к более деликатным манипуляциям, теперь с механической тщательностью расставляли по местам медицинские инструменты, пытаясь упорядочить хаос, царящий не только в кабинете, но и в его собственной душе.       Мечты о лазурной воде Пхукета, о ласковом солнце, о безмятежном песке, которые ещё совсем недавно казались столь реальными, трещали по швам, как старая, ржавая конструкция. Обещание Чанбина, казалось, растаяло в серой дымке будней, оставив после себя лишь горький привкус разочарования. И это было не просто разочарование в срывающемся отпуске, нет. Это было куда более глубокое, всепоглощающее чувство усталости. Усталости от их отношений, которые когда-то были для него источником тепла и нежности, а теперь превратились в тягостные, надоевшие обязательства.       Привязанность, которая когда-то была для Хёнджина спасательным кругом, теперь казалась лишь якорем, тянущим его на дно. Он всё ещё испытывал к Чанбину симпатию, но она была уже не та, прежняя, искренняя, заставляющая сердце трепетать. Теперь она была приправлена привкусом подступающего разочарования. Каждый новый день приносил лишь подтверждение того, что его “объект обожания” всё дальше отдаляется, всё меньше интересуется жизнью Хёнджина, избегает его.       Чем больше Чанбин отдалялся, тем сильнее в душе Хёнджина крепло подозрение, что всё то время, что они были вместе, он был лишь игрушкой, трофеем, которым Чанбин решил обладать. Не из-за настоящих чувств, а из-за желания получить “для галочки” объект вожделения всей больницы. Это осознание было подобно холодному душу, обжигающему и отрезвляющему. Ощущение того, что Чанбин его никогда не любил по-настоящему, что он был всего лишь добычей, которую он решил присвоить, как дорогую уникальную вещь, наполняло его душу какой-то липкой, тягучей пустотой.              Феликс, пройдя через лабиринт диагностических процедур, дождался заключения врача и снова направился к Хёнджину. Его шаги были чуть увереннее, чем прежде, но отголосок боли всё ещё давал о себе знать, проявляясь в лёгкой скованности движений.       Подойдя к его кабинету, он постучал в дверь. Звук был тихим, но настойчивым, пробивающимся сквозь плотную завесу тишины, царящую в кабинете. Открыв дверь, он оказался перед картиной, говорящей сама за себя: Хёнджин стоял, будто застывший во времени, прижав телефон к уху. Его поза была напряжённой, плечи слегка ссутулились, передавая всю тяжесть неудачной попытки дозвониться. Лицо, освещённое холодным светом экрана, отражало не просто раздражение, а глубокое, проникающее разочарование. Каждая линия его лица, каждый жест выдавали усталость от борьбы, которая, по всей видимости, длилась уже не первый час, а может быть, и не первый день.       Феликс, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как в нём перемешались чувства. С одной стороны, он видел человека, страдающего от собственной беспомощности, от неспособности добиться желаемого. С другой стороны, в его памяти всплывали недавние события, связанные с разговорами на повышенных тонах Хёнджина с другим врачом. Неспособность Хёнджина дозвониться, его растущее раздражение - всё это накладывалось на образ Чанбина, избегающего и равнодушного.       - “О! Проходи и присаживайся”, - пригласил войти Феликса Хёнджин. Положив телефон на стол, он протянул руку к документам, которые Феликс держал в руке. Феликс передал Хёнджину заключение по результатам обследования и снова залез на кушетку. Он задумчиво смотрел на Хёнджина, который внимательно вчитывался в строки медицинского документа. Было очевидно, что Хёнджин расстроен и напряжён, а появление Феликса немного отвлекло его от мрачных мыслей. Закончив знакомиться с документом, Хёнджин отложил его на стол и снова подошёл к Феликсу, и теперь в его глазах читалась уже другая, более сосредоточенная тревога, направленная на самого пациента. Хёнджин извлёк из кармана маленький фонарик и принялся светить им Феликсу то в один глаз, то в другой, оценивая реакцию зрачков на свет, после чего вернулся обратно к компьютеру за свой стол. В воздухе повисло молчание, нарушаемое лишь тихим стуком пальцев Хёнджина по клавиатуре. Феликс, собравшись с духом, нарушил эту тишину.       - “Могу я задать вопрос?”, - вопрос Феликса прозвучал нерешительно, но настойчиво и он уставился на Хёнджина. Хёнджин, заинтригованный, поднял взгляд. В его глазах, казалось, мелькнуло понимание. Он догадался, о чём хотел спросить Феликс, какая тема висела в воздухе, заставляя обоих чувствовать себя неловко. Однако мгновенно возникло сомнение стоит ли начинать эту тему, и Хёнджин попытался быстро сменить тему.       - “Хм…”, - ухмылка, появившаяся на лице Хёнджина, была скорее маской, скрывающей подлинные эмоции, - “У вас сотрясение мозга, средней степени тяжести… я назначу медикаменты для улучшения мозгового кровообращения и…”. Слова слетали с его губ, обретая механическую правильность, но за ними скрывалась внутренняя суета. Быстрый взгляд, метнувшийся к Феликсу, говорил больше, чем любые слова: он искал подтверждения, что его уловка со сменой темы разговора удалась, - “Работаете? Учитесь?”, - поинтересовался Хёнджин, пытаясь закрепить новую тему. Для Феликса же, наоборот, слова Хёнджина и его попытка уйти от темы, лишь усилили его собственное напряжение. Тяжёлый выдох, вырвавшийся из его груди, был полон не только усталости, но и ощущения безысходности.       - “Работаю”, - коротко ответил Феликс.       - “Я выпишу вам больничный лист… дней на десять”, - резюмировал Хёнджин, - “А затем ваш лечащий врач уже решит, продлять его или нет”, - добавил он.       - “А разве не вы мой лечащий врач?”, - искренне удивился Феликс.       - “Нет”, - ухмыльнулся Хёнджин, - “Мы оказываем только неотложную помощь… да и я в отпуск ухожу через два дня на две недели”. Каждое слово было словно удар по хрупкой надежде Феликса, но, несмотря на услышанное, он не сдался. В его глазах загорелся огонёк упорства, смешанного с лёгким любопытством. Он решил идти напролом, атакуя с другой стороны, в надежде ухватить хоть какой-то намёк на истинное положение вещей.       - “Куда полетите?”, - поинтересовался Феликс, наблюдая за реакцией Хёнджина.       - “Вообще, в Пхукет собирались”, - сухо ответил Хёнджин и сжал губы, - “Если получится”, - тяжело выдохнув, добавил он.       - “Ясно”, - Феликс не сводил глаз с Хёнджина. В его взгляде читалось не столько понимание, сколько глубокое наблюдение. Он видел, как Хёнджин пытается скрыть свою истинную боль и в этот момент в нём зародилась какая-то особая, тихая связь с этим человеком, которого он ещё недавно считал лишь врачом, - “Жалко, что не вы меня лечить будете”, - хитро улыбнулся Феликс. Эта фраза, звучавшая как простая констатация, была на самом деле тонкой игрой, попыткой проверить реакцию Хёнджина, увидеть, сможет ли он открыться, показать свою истинную сущность, пусть даже на мгновение. Слова Феликса, как нежный ветерок, коснулись поверхности пруда, но не смогли нарушить его глубокое, застывшее спокойствие. Хёнджин, поглощённый собственными переживаниями, казалось, прошёл мимо них, как мимо посторонних звуков. Его мысли кружились вокруг сложной ситуации с Чанбином, не оставляя места для игры в ухаживания или флирт. Для него сейчас любое проявление чужой привязанности казалось неуместным, отвлекающим от сложной внутренней битвы.       - “Вот вам выписка и больничный лист”, - произнёс Хёнджин. Феликс, спрыгнув с кушетки, ощутил хрупкость стены, возведённой Хёнджином. Он взял медицинские бумаги и направился к двери. Стоя на пороге, Феликс обернулся и уставился на Хёнджина.       - “Не позволяйте об себя ноги вытирать”, - бросил Феликс, - “Вы достойны лучшего!”, - добавил он и вышел из кабинета. Эти слова были не просто утешением, а искренним посланием, попыткой пробудить в Хёнджине то, что, по его мнению, было скрыто под слоем боли и разочарования.       Когда дверь кабинета закрылась за Феликсом, в воздухе как будто осталось послевкусие сказанного - лёгкий отголосок надежды, смешанный с горькой ноткой реальности. Хёнджин, оставшись один, мог лишь чувствовать, как слова Феликса, подобно семенам, начинают медленно, но верно, прорастать в его сознании, заставляя его задуматься над тем, что же действительно происходит в его жизни.