Ne(sm)ile face

Вспышки камер и шум голосов журналистов преследовали с выхода из дома. Желание задавить их машиной росло в геометрической прогрессии, но Кевин то и дело осаживал его. Нельзя привлекать к себе ещё больше внимания, хотя куда уж больше? Парковка у суда была переполнена, но на их уже ставшее постоянным место никто не осмелился встать. До начала первого открытого заседания двадцать минут, есть время перевести дух. Опустить окно, чтобы покурить, было прямым приглашением к разговору со стервятниками, так что Кевину пришлось смириться с дымом в запертом помещении. Стук в окно от какого-то прыщавого студента с камерой выбесил окончательно. Игнорировать его получалось, лишь пока этот ублюдок не открыл свой рот. Это было выше его сил. — Мистер Миньярд, это правда, что вы были в близких отношениях с подсудимым? — продолжая настойчиво стучать, спрашивал малолетний уёбок. — Вы видели его шрамы? Какого это, спать с уродом? — Кевин, дай мне оружие, — громко, чтобы с той стороны его точно услышали, произнёс Эндрю. — Кажется, кто-то пытается вломиться в мою машину. Кевин закатил глаза, но потянулся к бардачку, доставая старый пистолет Нила. Его рука на мгновение дрогнула, но он послушно протянул его Эндрю. Впрочем, надобности в этом уже не было — мальчишка журналист сбежал, как только услышал голос Эндрю. Откинувшись на спинку, Кевин закрыл лицо руками, скрывая дрожь. Он неплохо держался всё это время, но и он не железный. Сам Эндрю лишь задавался вопросом: через сколько накроет и его? — Я ненавижу его, — глухо сказал Эндрю, сильнее сжимая руки на руле. Если бы это была шея этого идиота — он с удовольствием сломал её. — Я слышу это последние десять лет, — не сдержав короткой улыбки, напомнил Кевин. — Хоть раз что-то другое сказал бы. — Потому что так я и считаю, — утвердительно кивнул Миньярд. — Я ненавижу этого ублюдка. Кевин тяжело вздохнул и усмехнулся. — Знаешь, кажется, я начал понимать, что ты имеешь в виду. Я тоже его начинаю ненавидеть. Поддерживающе похлопав Эндрю по плечу, он вышел из машины, протискиваясь мимо столпившихся зевак и журналистов. Когда-то за такое панибратство Кевин определённо получил бы по лицу, но сейчас это действительно ощущалось как поддержка, а не вторжение в личное пространство. До заседания оставалось пять минут. Пора начинать представление для чёртовых журналистов.

***

Сигарета дотлела до фильтра — Нил Джостен не сделал ни одной затяжки. Он не мог себе позволить такую роскошь, пока сидел рядом с матерью, поэтому оставалось лишь вдыхать дым, в котором утопала машина. Мама явно нервничала, пепельница уже переполнилась окурками, но Нил не рисковал подавать голос. Наконец, мать затушила бычок и скомандовала: — Идём. Нил послушно вылез из машины, сразу хватая с заднего сиденья их спортивные сумки. Его была не в пример легче, но это и не удивительно — мать редко позволяла держать самое важное у себя. Будто прочитав его мысли, она махнула рукой, разрешая нести их вещи самостоятельно. Удивительный жест доверия для неё — ему стоило бы обрадоваться, да сил уже не осталось. Шёл второй час ночи, а на ногах они были с раннего утра. Неудивительно: перелёт длился больше двенадцати часов с учётом пересадок, ещё час ушёл на покупку авто за наличку в сомнительном гараже «доверенного человека» и ещё час — на дорогу. Ели они так же, лишь ранним утром, и тело просто валилось с ног от усталости, но привычность этой рутины заставляла двигаться дальше. Они стояли на парковке их нового жилья. Десятиэтажное полукруглое здание, длинной в километр, было видно из любого конца небольшого городка. Изначально оно задумывалось как роскошный пятизвёздочный отель, но застройщики в последний момент, за месяц до открытия, неожиданно приняли решение продать его по себестоимости местному бизнесмену, а он уже превратил отель в апартаменты. О чём думали люди, строящие курорт в такой глуши, Нил не знал: из достопримечательностей в городе и окрестностях только сам отель. Такая сомнительная история появления вызывала подозрения, но мама либо их не имела, либо не показывала при нём. Мать провела их к запасному входу, изначально предназначенный для персонала, и, отперев замок, толкнула дверь. Лестничная площадка, на которую они попали, не представляла собой ничего интересного, да и мать явно за них двоих всё осматривала, поэтому Нил предпочёл считать свои шаги. На третьем пролёте он услышал чирканье зажигалки и рефлекторно поднял голову в сторону звука. Парень, закуривший сигарету, столкнулся с ним взглядами и скривился. — Развелось тут фриков, блять, — раздражённо фыркнул тот. Нил мог и должен был проигнорировать это, но его язык всегда быстрее мысли. — Это протез, мудила, — сказал Нил, поправляя капюшон. Смена эмоций — от недоверия до неловкости — на лице незнакомца позабавила, но подзатыльник от тяжёлой руки матери заставил вновь уткнуться в ступеньки. Она схватила его за шкирку и потащила за собой, благо только до следующего пролёта. Их квартира находилась на втором этаже. Длинный изгибающийся коридор, казалось, не закончится никогда, но вот мать остановилась перед дверью с номером 222. Параноидальный осмотр по сторонам, прежде чем зайти в квартиру, не дал никаких результатов — стояла глубокая ночь, большинство жильцов давно спали. Приоткрыв дверь, мать подала знак стоять на стрёме. Нил уверенно кивнул, поворачиваясь спиной к двери и позволяя матери, как обычно, сделать первичную проверку территории. Было ли это слишком? Возможно, но не в их жизни. Никогда не знаешь, с какой стороны тебя поджидает опасность. Услышав облегчённый вздох и короткий стук по дереву от матери, Нил зашёл и запер дверь. — Начинай с гостиной, — шёпотом приказала она, — я осмотрю спальни. Мама не ждала ответа или вопросов, поэтому они лишь кивнули друг другу и принялись за дело. Картины, диваны, столы и люстры — эти вещи представляли особую опасность. Мало кто знает, но особенно в самых «безопасных» дорогих отелях риск попасть на прослушку или камеры гораздо выше, чем в мотелях у дороги. Они с матерью не пользовались услугами первых по многим причинам, но именно риски слежки в него вбивались с особой тщательностью. Будет по ту сторону обычный извращенец или человек отца — шансы равны. Гостиная оказалась чиста, пусть, чтобы убедиться в этом, ему потребовалось добрых двадцать минут. Слишком долгие двадцать минут для двух часов ночи. Подавив зевок, Нил послушно кивнул матери на указание проверить кухню, пока она займётся ванной. Ящики, холодильник, гарнитура, столы… Вновь чисто. Осмотр должен был быть более тщательным, Нил понимал это, но потребности организма во сне тормозили процесс. К его счастью, когда ему пришлось в третий раз встряхнуть головой, чтобы прийти в себя, мама позволила поставить вещи. На этом этапе уже можно было выдохнуть и пойти спать, но не тут-то было. — Жди здесь, я в душ, — бросила мама, скрываясь вместе со своей сумкой в уборной. Нил привычно кивнул на её слова, но, опомнившись, нахмурился. Что происходит? Паранойя матери не позволяла ей разлучаться с сыном дольше пары минут, особенно в новом месте. Если и возникала потребность в душе, то они должны были караулить друг друга у двери с оружием наготове. И теперь она просто сказала ждать здесь? Нилу казалось, что он начал сходить с ума. Мелкие детали, выбивающиеся из привычного устоя, преследовали его последние месяцы, но он всё ещё не мог смириться и лишь копил раздражение в себе. Судя по покалыванию в кончиках пальцев от напряжения, скоро он дойдёт до крайней точки. Почувствовав зуд в области щеки, Нил поморщился. Он знал, что мать за такое даст по шее, но всё равно ослабил ремешки на затылке и просунул пальцы под протез. Только начавшее заживать мясо, когда-то бывшее его лицом, протестующе вспыхнуло болью, вызывая искры в глазах. Дав себе пять секунд успокоиться, он осторожно стянул протез и положил его на колени. Этот протез Нил впервые надел только сегодня утром, но за долгие часы перелёта успел к нему привыкнуть, пусть тот и причинял немало дискомфорта. Отлитая из акрила и пластика конструкция в точности повторяла его черты и ранения, плотно прилегая к лицу, но боль от этого меньше не становилась. По крайней мере в нём не нужно было бинтоваться, как мумии, что уже прогресс в его-то ситуации. Обширные ожоги третьей и четвёртой степени, глубокие порезы с частично вырезанной кожей, отсутствие правого глаза и большей части зубов — его лицо собирали по кусочкам несколько недель и сказали, что сделали всё, что могли. Говорили, мол, он даже счастливчик, раз череп удалось восстановить полностью. К его огромному сожалению, в тот момент он физически не мог открыть рот, чтобы высказать всё, что он думает о такой удаче. Через пять минут щёлкнула дверь ванной. Нил быстрым движением застегнул протез и вскочил к вышедшей матери. Еле продержавшись это время в одиночестве, сейчас он немного успокоился. По крайней мере мама была в уличной одежде — если бы она надела пижаму, его бы точно удар хватил. Схватив их сумки и поправив оружие за поясом, он двинулся за ней в спальню, но его вновь ждал неприятный сюрприз. — Иди ложись спать. — Я и иду, — недоуменно сказал Нил. — Нет, ты не понял, — устало посмотрела на него мать. — Ты идёшь спать к себе в комнату и спишь сам. Ясно? Нил сдержал порыв запротестовать и покорно кивнул. — Да, мам. Скинув её сумку рядом, Нил развернулся, но мать схватила его за руку. — Мы больше не в бегах. Он мёртв, помнишь? Нам это больше не нужно. «Да ты сама-то в это веришь?» — чуть не сказал Нил, но прикусил язык и кивнул. Дверь за спиной закрылась на ключ, и можно было наконец снять протез. Украсть сигареты матери — для него плёвое дело. Если она и замечала это, то ничего никогда не говорила за несколько лет, а сейчас и подавно. Когда он начал курить? Он и сам не помнил. Возможно, в Монреале, может, в Лиссабоне. Да и так ли это важно? Балкон, который они с мамой осмотрели в первую очередь, запирался на ключ, что сейчас торчал из замочной скважины. Эта деталь только прибавила раздражения — она решила на все правила забить, что ли? — поэтому на балкон он вломился как можно более шумно. Просто чтобы побесить мать. В лицо ударил ночной летний ветер, заставивший поморщиться от боли, но Нил проигнорировал это и облокотился на перила. Чирк зажигалки и первая затяжка начали приводить в чувства. Сигаретный дым всегда ассоциировался со спокойствием — если есть время покурить, значит рядом нет опасности. Тем не менее, злость на мать и не думала угасать. Нил не понимал, как она может так легко об этом говорить. Мама не могла забыть бессонные ночи в дороге, пронизывающий тело страх и вечную слежку за окружением. Нил знал, что не только он просыпается от кошмарных воспоминаний среди ночи и подавляет все эмоции в считанные секунды в попытках сохранить чужой сон. Они столько лет потратили на попытки выжить, они не умеют просто жить. Или только он? Мать жила и до замужества. Она знает, как это делают нормальные люди? Вспомнив её параноидальный взгляд, бегающий по стенам, Нил покачал головой. Нет, она погрязла в этом не меньше его. Так почему она выставляет всё так, будто это он — несмышлёный ребёнок, который не способен даже спать один? Это лицемерие раздражало. Она была виновата во всём. Из-за неё он навсегда останется уродом без будущего. Мама столько спасала его, сколько и портила жизнь. Что он должен к ней чувствовать? И способен ли на это вообще? Осталось ли в нём что-то кроме страха? За последние три месяца он почувствовал себя человеком лишь с момента высадки из самолёта в аэропорту Джорджии. Вновь вернулся в привычное русло их с матерью жизни, и в первый же день его обломали и напомнили, что даже оно больше ему недоступно. Он не скучал по параноидальным дням, полным страха, но это было то, что он хорошо знал. К чему привык и смирился. Захотелось дать себе подзатыльник за эти мысли. Он мечтал о свободе все года, но, получив, был недоволен. Изменилось бы его мнение, если бы он не был вынужден лишиться лица за неё? Сигаретный дым задержался во рту, заставив поморщиться от неприятного смольного тепла у незаживших краёв раны на щеке, и спазмом отдался в руку. Почти дотлевшая сигарета выпала из пальцев вниз и тут же послышался чей-то мат, заставивший Нила отпрянуть от перил. Как он мог не заметить проходящего человека? В свете фонарей вдоль аллеи, которая находилась с этой стороны дома, человек не смог бы его увидеть, слишком силён контраст освещения, но на всякий случай Нил задержал дыхание, тут же понимая, что зря. — Прячешься? — послышался мальчишеский, только недавно начавший ломаться голос. — Я тебя всё равно найду, придурок! Нил бесшумно фыркнул. Удачи. Он пережил отца, чтобы какой-то говнюк ему угрожал? Пупок развяжется. Забавно, что оба жильца этого дома, которых довелось встретить за короткий промежуток времени, наехали на него. Может, мать действительно права, и он магнит для неприятностей? Дождавшись, когда незнакомец перестанет вглядываться в тёмные окна этажей и скроется за углом, Нил тихо проскочил внутрь, запирая дверь балкона. Оставалось надеяться, что на следующий день мама не начнёт его отчитывать из-за непослушания. Пустая тёмная комната, которую мать окрестила «его», была обставлена минимально: одинарная кровать, кресло, тумбочка и шкаф. Тем не менее, это было достаточно роскошным по его меркам. После бараков и дешёвых мотелей, в которых им довелось побывать, любое более-менее пригодное для жизни помещение без клопов — роскошь. Но сама мысль о «своей» комнате заставляла поморщиться. Изначально, Нил не обратил внимание на количество комнат в новой квартире, мать иногда брала такой вариант для отвода глаз, но, судя по всему, она и не собиралась соблюдать их правила. Они всегда спали спина к спине, не разлучаясь ни на миг в таком беззащитном состоянии, как сон. Усталость подкашивала ноги, но получится ли заснуть в одиночестве и новом месте? Упав на кровать в одежде, он просто слушал посторонние шумы. Кровать прилегала к стене соседнего номера, но, даже прильнув всем телом, Нил услышал лишь гул вентиляции. Звукоизоляция была хороша, кто-то явно старался над конфиденциальностью номеров — либо его слух так полностью и не восстановился. При мысли об этом злость вновь вернулась. Беспомощный инвалид без будущего — прекрасный расклад для начала новой жизни. Пистолет, что он положил под подушку, привычно давил на затылок, придавая спокойствия. Машинально достав его, Нил принялся рассматривать его, будто впервые в жизни. Два пистолета они приобрели у того же доверенного человека, что и машину, поэтому мать даже не стала проверять их. Назойливые мысли об одном доведённом до автоматизма движении не покидали его с того момента, когда ему вынесли приговор: инвалид. Он способен двигаться, видеть, слышать и даже находиться в своём уме, но Нил уже никогда не будет нормальным. Чёртов протез станет частью него самого и перекроет все пути в вырванное зубами будущее. Дуло упёрлось в лоб. «Больнее не будет». Нужно лишь закончить начатое: взвести курок и нажать на спусковой крючок. Всего секунда боли — и её больше не будет никогда. Не будет страха, ненависти, отвращения. Всего секунда…но он в который раз лишь перезарядил пистолет, откидываясь в постели. Он победил в играх со смертью. Он мог жить. Но можно ли назвать это жизнью? — Мы выжили, — тихо повторил он фразу матери в день, когда очнулся в больнице. Тогда он смог прочесть её лишь по губам из-за повреждения слуха, но от этого она не потеряла в цене ни капли. — А он мёртв. Его память никогда не была идеальной, но он помнил всё в деталях, даже несмотря на пелену боли, что мешала соображать тогда.

***

…Грохот металлической двери заставил всех троих содрогнуться. Мэри среагировала первой: ударив Лолу в шею кулаком, она бросилась к сыну, закрывая его собой. Натаниэль хотел сопротивляться, хотел не дать матери первой попасть под удар — ей и так досталось больше него, — но он был в силах лишь дрожать за её спиной, пока медленные шаги по лестнице приближались. Его крашенные тысячу раз волосы, казалось, седели у самого основания с каждой секундой все больше. Он забыл о всех попытках окончательно вывести из себя Лолу, чтобы приблизить конец, о боли в простреленном плече и других ранах — остался лишь кромешный ужас, которым сопровождалось его детство в доме отца. Он одновременно желал, чтобы это прекратилось, и в то же время молил эти шаги звучать как можно дольше, лишь бы отец никогда не приближался. Но шаги стихли. Натан подошёл. Ему не нужно было видеть лицо матери, чтобы знать: на нём нет страха — лишь абсолютная ненависть к человеку, чьей женой она когда-то решила стать. Натан этого терпеть не мог, и Натаниэль почти не удивился, пусть и вздрогнул, когда тот схватил её за шею и отшвырнул в сторону пришедшей в себя Лолы. Мэри пыталась сопротивляться, но наручники на ногах и руках ограничивали в движениях. — Лола, придержи эту суку, я ей позже займусь, — наконец произнёс Натан, и Натаниэль против своей воли, действуя на вбитых с детства рефлексах, встал с пола перед отцом. При отце нельзя сидеть или лежать, нельзя подавать голос без адресованного вопроса, нельзя не смотреть в глаза во время разговора. — Здравствуй, Младший. Комок в горле, который не удавалось проглотить, чтобы ответить как положено, сменился тяжёлой рукой, сдавившей горло. — Я сказал: «привет», — повторил Натан. Вместо слов вышел хрип, и Натан чуть расслабил хватку. Натаниэль заставил себя поднять на него взгляд. — Здравствуй, отец, — выдавил он, закашлявшись. Лицо Натана искривила ухмылка, и он вновь сжал горло сильнее. Натаниэль почти чувствовал, как ломаются его позвонки, но отец знал грань в боли. — Мерзость в своём истинном виде. Мой сын, мой наследник, моё главное разочарование. Натаниэль успел увидеть, как отец улыбнулся шире, прежде чем его отшвырнули, словно тряпичную куклу. Он спиной врезался в деревянный стол, но старался не издавать звуков, сжав зубы до хруста. Отца раздражали вопли. В противовес ему мать с другой стороны подвала кричала и вырывалась из рук Лолы. Она покрывала Натана отборным матом, не переставая говорить именно те фразы, которые ещё в браке выводили его. Она отвлекала внимание от него, понял Натаниэль. Он должен был что-то с этим сделать, они имели одинаковые шансы выжить, мама не должна лишать себя своих ради него, но он не мог. Страх за свою никчёмную шкуру перевесил. Закусив разорванную губу, Натаниэль сдерживал слёзы и молился всем богам, чтобы обошлось. Либо боги его услышали, либо Натан изначально не собирался вестись на провокацию. — Лола, заткни ей пасть, чтобы я ненароком не раскроил ей череп. У меня на неё другие планы, — рявкнул Натан, теряя маску хладнокровия на несколько секунд. Крики Мэри сменились сдавленным мычанием, а Натан двинулся к сыну. Натаниэль больше не мог этого выносить — тело сопротивлялось, но он, превозмогая вбитые отцом правила, проскользнул мимо него. Шансы уйти минимальные, но он обязан хотя бы попытаться! Услышав скрип стула, Натаниэль бросился в сторону, и в то же место, где он стоял доли секунды назад, прилетел стул. Он разбился о противоположную стену, задев мать, но сейчас его это не волновало. Он должен бежать. Ему нужно сбежать. Его жалкие стоны и хрипы почти перебивали заглушённые крики матери, пока он бежал до лестницы. На третьей ступеньке ногу схватили, потянув вниз. Лицо впечаталось в бетон, но Натаниэль не обратил внимание на боль. Наугад ударив пяткой куда-то назад, Натаниэль вырвался из хватки отца и вновь побежал по лестнице. Пять ступеней, три, одна. Он схватился за чёртову дверь в момент, когда она раскрылась самостоятельно. На пороге стоял Ромеро Малкольм с идиотской ухмылкой. Голова Натаниэля дёрнулась в сторону от удара по лицу пистолетом. Он оступился, но в полёт его отправила нога Ромеро, впечатавшаяся в грудь. Второе падение с лестницы вышло хуже, чем первое, он еле успел сгруппироваться, защищая голову. Во рту скопилась кровь и пара зубов, которые выбили последним ударом. Он сплюнул их на пол. — Набегался, Младший? Голос отца прозвучал над головой, и Натаниэль понял, что его держали за волосы. С отчаянным воплем, чувствуя, как пряди оставались в руке Натана, он рванул к стойке с ножами в конце подвала. Перед Мясником в его руках даже топор выглядел жалко, а кухонный нож и вовсе вызывал смех. Но в Натаниэле горело отчаяние и желание жить. Он сделал то, о чём никогда не думал, — бросился на отца с ножом, пытаясь попасть хоть куда-то. Руки, ноги, живот, голова — любая царапина повышала его шансы выжить. Натан явно не ожидал от сына такого, поэтому успел пропустить порез на лице, прямо у глаза. — Мелкая тварь, — сплюнул он и одним рывком вырвал нож, всадив его в живот Натаниэля по рукоятку. — Хотя смелости тебе не занимать. Натан смотрел на перекошенное от боли лицо сына и демонстративно медленно вынул нож. Натаниэль не думал, что отец был безумцем — нет, в нём были расчёт и наслаждение чужой болью. Но то, как Натан слизал кровь с ножа, заставило усомниться в этом. — Больной ублюдок, — поражённо завопил Натаниэль и тут же подавился своими словами. Отец ударил в живот кулаком, прямо по ножевой ране. На этот раз сдержать крик Натаниэль не смог, корчась и пытаясь схватиться за бетонный пол. Зрение туманилось, но отводить взгляда от отца было нельзя. Сквозь собственный крик Натаниэль услышал голос Ромеро: — Как и заказывали, босс. В руках Натана что-то сверкнуло, а заглушённые крики Мэри стали ещё более отчаянными. — Обычно терпеть не могу использовать огнестрел в работе, но с вами…это скорее была охота. А на ней ты не брезгуешь никаким способом. Когда настолько долго гонишься за добычей, что тебе перестают быть важны её страдания, мольбы… Хочется просто пристрелить и повесить голову, как трофей, в гостиной. Его голос эхом разносился по подвалу, заставляя внимать сквозь гул боли в ушах. От речей этого человека невозможно было скрыться, каждое слово пронзало тело насквозь не хуже ножа. — Помнишь, Младший? Трофейная стена над камином, шкуры на полу. Ты однажды даже задал вопрос, почему так много одинаковых голов. Это были головы Вилорогов — самых быстрых парнокопытных на континенте. Разгоняются как хорошая машина. И всех их убил лично я. Смех отца пробирал до костей: ненависть и боль перестали существовать — поглощал глубинный первобытный ужас перед огромным зверем, который разорвёт его на части. Он бросил быстрый взгляд на мать, но у той не было и шанса добраться до него — на помощь Лоле подоспел братец, скручивая Мэри по рукам и ногам. — И на что вы надеялись, когда бежали? — рявкнул Натан, заставляя Натаниэля вновь приковать к себе взгляд. — Думали, что сможете обхитрить меня? Спрятаться? Хотя нервов вы мне помотали знатно, конечно. Пистолет в руке Натана блестел в свете одинокой лампочки. Натаниэль поневоле разбирался в оружии. Револьвер старого вида, с большим калибром: в случае попадания в голову — мгновенная смерть, но отец бы не стал с таким интересом разглядывать что-то обычное. Натаниэль нутром чувствовал выросшую опасность, но, в чём она заключалась, понять не мог. Поймав взгляд Натаниэля, Натан усмехнулся, направляя на него дуло. — Интересно, да? — Натан скривился, ударив рукояткой Натаниэля по лицу. Тот сплюнул ещё несколько зубов. — Тебе всегда давался проще огнестрел, чем искусство ножа, мелкая тварь. Но в этот раз соглашусь, действительно интересный экземпляр. Натан присел на корточки перед кашляющим кровью сыном. Подняв его голову, он дал поближе разглядеть оружие. — Таких больше ста лет не выпускают, а для меня сделали. Хорошо иметь связи, да? У него разрывные пули, представляешь, Младший? Один выстрел — и кость раздробится в кашу. Начнём с ног, чтобы ты точно не убежал от меня. «Это всё безумие», — отказывался верить Натаниэль. Ноги переставали держать, но повиснуть на отце было худшей ошибкой. — Нет, нет, пожалуйста, — забился в истерике Натаниэль, вырываясь всеми силами. — Позволь нам уйти, мы всё вернём, никогда не появимся, пожалуйста. Наплевав на все правила, он схватился за руку Натана, царапая и раздирая рубашку. Натаниэль отбивался ногами, вырывался, но против хватки отца он был бессилен. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — задыхаясь, молил он. — Умоляю, не надо. — До чего же жалкое зрелище, — скривился Натан. — Мерзость. Схватив сына за волосы, он впечатал его в стену, выбивая воздух, и приставил дуло ко лбу. — Хотел бы я повесить твою голову рядом с Вилорогами, да реакция этой вопящей суки на твою разможжёную бошку удовлетворит явно сильнее. Под звук взведённого курка мольбы стали лишь отчаянее, а вой Мэри — громче. — Прощай, Младший.

***

Нил понял, что всё-таки заснул, только тогда, когда его разбудил щелчок замка. Тело среагировали быстрее сонного сознания, и спустя секунду он сидел за спинкой кровати, направляя дуло пистолета на дверь. В голове проносились тысячи вопросов и миллионы версий развития событий, но ни один из них не сбылся. Конечно, он даже не допускал мысли о чём-то хорошем, его не учили этому. Тем не менее, вместо кого-то из шестёрок отца, в комнату зашла мать. Её низкую фигуру с пучком на голове он узнал бы и в полной темноте, а сейчас лунный свет достаточно хорошо освещал комнату. — Мам? — тяжело дыша, спросил Нил. Мэри, ни капли не удивившись его положению, кивнула на кровать. Нил заметил подушку в её руках и подавил желание ухмыльнуться. Он оказался прав: никто из них не способен разом отпустить всё, через что они прошли, и стать нормальными людьми. Этот отчаянный страх навсегда въелся в них и, потеряв его, они потеряют сами себя. — Ложись, — недовольно скомандовала она, чувствуя, что если её сын сейчас откроет рот — она сильно пожалеет, что вообще пришла. Посильнее натянув капюшон на голову, Нил вернулся в постель и почувствовал, как мать сделала тоже самое. Твёрдые горбы пистолетов под подушкой, тепло спины матери и её рваное дыхание — вот так и ощущалась безопасность. Возможно, когда-нибудь, они и смогут от этого отказаться, но сейчас сделать это было подобно смерти. Нил вытащил глазной протез, о котором забыл, и положил его на тумбочку, рядом с лицевым. Мама завтра разозлится за это и заставит дезинфицировать, но это будет завтра. Услышав, как она шикнула на него за возню, Нил замер и наконец прикрыл глаза.