Побеги на дубах

На дворе стоял май — время, когда школьники в городе уже почти не учатся, учебники расставлены по библиотекам, а учителя, кажется, прыгают от счастья выше, чем их ученики. Рюкзак за спиной почти не чувствуется, да и всё, что в нём лежит, спокойно дождётся сентября, включая бедный, медленно чернеющий банан на самом дне. По утрам ещё немного прохладно — дышится свежо, и ветер иногда заставляет поёжиться, — но куртки никто уже не носит. Зачем, если к обеду солнце будет прогревать уже так, что будет не то что тепло, а уже по-июльски знойно. Однако здесь не было ни экзаменов, ни последних звонков — и уж точно никаких домашних заданий, но лета ждали так же, как там, в городе. Может быть, даже сильнее. Весенний воздух в лесу стоял таким плотным, что его можно было резать ножом, и если бы кто-то решился это сделать, из воздуха посыпались бы пыльца и солнечные зайчики. Май был на исходе, и вместе с ним для Жени заканчивалось всё привычное, чтобы уступить место другому — тому, что пока нельзя было назвать, но можно было почувствовать. *** Мам, привет. Я сейчас сижу в своём домике на дереве. Представляешь? Мы сами его сколотили всей общиной. Если ты вдруг переживаешь — я утеплил стены мхом, так что по ночам не замёрзну. Люди тут странные, но очень классные. В общем, мне пока нравится. Вечерами ребята жгут костёр. Иногда поют под гитару, иногда просто треплются. Я пока к ним не хожу — они все друг друга давно знают, а я тут новенький. Днём мы работаем: кто готовит, кто стирает, кто охотится. Я, например, сегодня столько дров наколол — до сих пор руки дрожат, но это даже прикольно. У меня появился друг, Рома. Он помладше, но мы поладили. Он даже подарил мне батарейки для гирлянды — у нас это настоящее сокровище. Я повесил её на крыльце. Единственное, тут есть одна напряжённая тема с бывшими участниками общины — их называют златокрысами. Но нас защищают храбрые и справедливые вожаки — Ян и Ржавый, так что не бойся за меня. Я не знаю, отправлю ли это письмо. Смогу ли я вообще отправить его тебе… Во всяком случае, мне стало легче, ты будто рядом посидела. Скучаю, мам. Пока. *** Когда Женя дописал последнюю строку, он положил ручку на стол и ещё раз оглядел свою комнату. Солнце пробивалось сквозь кроны и заливало комнату тёплым, чуть размытым светом. Его лучи играли на пёстром пледе, небрежно накинутом на матрас, и подсвечивали каждую ворсинку пушистого зелёного ковра в центре комнаты. На стене над матрасом мерцали бусины ловца снов — подарок парня по имени Клён. Прямо у окна, в дальней стене, стоял письменный стол. Почти пустой. Только несколько книг, аккуратно сложенных стопкой, да маленький горшочек с цветком — подарок Крапивы. Растение тянулось к свету, и его бледно-зелёные листья казались почти прозрачными в утренних лучах. Штор на окнах не было — ни у стола, ни у двери. Вместо них со стен свисали искусственные лозы. Они слегка покачивались при сквозняке и создавали иллюзию, будто лес прорастает внутрь. Женя уже пожалел, что повесил их, и уже приглядел себе нормальные шторы — простые, льняные, чтобы закрывались плотно и оставляли его одного, когда нужно. В принципе, в домике уже вполне можно было жить — не хватало только мебели, запахов и родного размеренного беспорядка, который превращает жилище в дом. Хозяин уже начал привыкать к домашней тишине, как вдруг её прервал стук в свежесколоченную дверь. После недолгой паузы внутрь осторожно зашёл Ян — будто старался не спугнуть хрупкий уют нового жилья. Он был довольно высоким, поэтому при входе чуть пригнулся, словно ожидал, что дверь окажется ниже. — Ну как, обустроился? — спросил он своим мягким, басистым голосом, оглядывая комнату. Первое, что бросалось в глаза, — белые волосы Яна. Они отражали солнечный свет, и на секунду Жене показалось, что над головой вожака мерцает что-то вроде нимба. А ещё у него были рога — самые настоящие, бараньи. Женя не знал, где он их взял, но они смотрелись на удивление естественно, будто всегда были его частью. Обычную одежду Ян не носил, только нейтральных тонов кофты, накидки и шаровары. Одним словом, его стиль можно было назвать «эльфийским»: в городе такого никогда не встретишь. Только если это не тематическая вечеринка. И то вряд ли кому-то в голову придёт собирать костюм вожака общины брошенных подростков. — Да, спасибо, всё нормально, — ответил Женя, повернувшись к гостю. Уголки его губ дрогнули, напоминая улыбку, но глаза остались прежними — пустыми и выцветшими. Ян кивнул, не обращая внимания на этот холод. Он привык: здесь каждый приходит со своим грузом, и совсем не стоит лезть в него с первого дня. — Рад слышать, — сказал он просто, без лишнего пафоса. — Ты теперь с нами. Если что — зови, поможем, чем сможем. Женя ничего не ответил. Только снова кивнул, давая понять, что услышал. Ян тоже замолчал. Он снова оглядел комнату — не из любопытства, скорее из вежливости, — и его взгляд случайно упал на стол. Перед Женей лежал вырванный из блокнота лист, мелко исписанный чёрной ручкой. Ян не всматривался — слишком далеко, — но сам факт, что новенький что-то пишет, показался ему важным. Может, письмо домой, а может, просто мысли на бумаге. — А что это, если не секрет? — спросил вожак, делая один неспешный шаг к столу. Женя мгновенно накрыл лист ладонями. — Ничего, — отрезал он. Ян только успел заметить два слова — «Мам, привет…» — и сразу отступил. Ни вопросов, ни намёков на сочувствие. — Извини, не буду мешать, — сказал он примирительно, поднимая руку со стола. — Мы там собираемся у костра. Арчи приехала, сладости привезла, приходи. На пороге он задержался. — Мы тебя ждём, — добавил он без давления и особых ожиданий. Он улыбнулся, подняв брови, и вышел. Дверь тихо защёлкнулась. Женя остался сидеть за столом, уставившись на неё. В голове крутилась фраза: «Мы тебя ждём» — слова, которые он отвык слышать, ведь дома его никто не ждал уже очень давно. Он перевёл взгляд на письмо. Лист всё так же лежал на столе, чуть ли не сжимаясь от Жениного взгляда. Он взял лист двумя пальцами, подержал на весу. Прочитал первые слова — «Мам, привет» — и тут же отдёрнул взгляд. Единственное, что пришло ему на ум, — скомкать лист. Быстро, нервно, с каким-то даже наслаждением от того, как хрустит бумага, поддаваясь пальцам. Когда лист превратился в шар, Женя бросил его на пол, где тот уже выглядел таким жалким и беспомощным. Женя смотрел на него, не двигаясь. Внутри было пусто — не грустно, не обидно, а просто пусто. Как и в той квартире. Как и всегда. Потом всё же он медленно встал, подошёл и подобрал комок. Расправлял уже аккуратно, проводя пальцами по сгибам. Бумага слушалась, но неровные полоски остались уже навсегда. В конце концов Женя сунул лист под матрас в другом конце комнаты. Подальше ото всех, а главное — от себя. У окна в том углу послышались смех и радостные выкрики. Его одиночество и шанс обрести компанию разделяла лишь одна дверь, лишь один шаг. — Нет, надо выйти, — строго сказал он сам себе. — Не просто же так я сюда пришёл, чтобы проводить время одному, как дома. Женя толкнул дверь, мысленно придавая этому особый символизм, мол, он открывает врата в новую главу своей жизни, в начало длинного пути, дружбы и надежды. А та просто бесшумно распахнулась, и запах свежей древесины сменился сухим, но свежим и дурманящим запахом леса после знойного дня. Начало лета дышало ему в лицо. Сравнить этот запах было не с чем, разве что со свободой, если бы та пахла. На крыльце он приостановился, провёл рукой по непослушным отросшим волосам, пытаясь их унять, включил гирлянду и только после этого стал спускаться по шершавой приставной лестнице. — Женя! Иди к нам, там Арчи маршмеллоу привезла! — закричал пробегающий по поляне вдалеке Рома с кучей жёлтых цветков в руках, едва увидев друга. Роме идеально подходило описание «маленький непоседа». Женя, как и все в общине, поражался его детской непринуждённости — той лёгкой простоте, с которой Рома проживал каждую минуту. Он был, без сомнения, самым добрым и жизнерадостным участником лагеря и выглядел намного младше, чем был на самом деле. Ростом он едва дотягивал до плеча Жене — низкий, яркий, с лохматой копной волнистых волос, которая закрывала уши и вечно лезла в глаза, напоминая чем-то птичье гнездо. Черты его лица были острыми, мальчишескими, но главным в его лице была улыбка. Когда Рома улыбался — а улыбался он почти всегда, — на его щеках проступали ямочки. Его стиль довольно отличался среди остальных. Он носил цветные полосатые футболки с длинными широкими рукавами, которые колыхались при каждом движении, будто крылья. Джинсы ему доставались на несколько размеров больше — он подпоясывал их ремнём, а штанины загибал в несколько оборотов, чтобы не волочились по земле. Но самым ярким аксессуаром в образе была его сумка — обычная городская сумка, усыпанная кучей значков. Женя не знал большинства того, что было на них: какие-то группы, мультяшные персонажи, просто забавные картинки, но один значок он узнал сразу — голову с закрытыми глазами на чёрном фоне, обложку одного из альбомов Radiohead. У костра сидело пятнадцать человек — то есть вся община. Все друг с другом общались, периодически заливаясь смехом. Часть компании, в основном помладше, сидела на траве и плела венки, другая часть сидела за столом и пила чай со сладостями, которые привезла Арчи из города. Она не была постоянным жителем леса: училась в университете на эколога и приезжала лишь по пятницам, проводя здесь все выходные. Описывая Арчи, так и хочется сравнить её с попугаем. Но совсем не с точки зрения характера — напротив, она была очень сдержанной, спокойной и даже в некоторой степени тихой. Речь о внешности, которая отличалась своей огненной яркостью: даже в самый пасмурный день, стоило ей стоять рядом, — казалось, что светит солнце. Арчи носила яркую накидку, пронизанную разноцветными швами, широкие зелёные штаны и море аксессуаров: на одной лишь руке можно было насчитать несколько колец и браслетов, а на её груди мерцала уйма кулонов, которые гармонировали друг с другом. Её рыжие волосы, подкрашенные в попугайную расцветку, падали на плечи и растекались разными оттенками, местами даже синим, а две тонкие отдельные косички тянулись до самой груди. Черты лица у Арчи были мягкими, а карие глаза — такими, что в них легко можно было провалиться и утонуть, если неосторожно посмотреть. Интересно, что во внешности вообще не было детали, которая бросалась бы в глаза, ведь бросалось всё и сразу. Арчи сидела рядом с Яном за столом и с интересом что-то рассказывала. Ян улыбался и кивал, периодически что-то спрашивая. Ему было семнадцать, а Арчи — восемнадцать. Они были почти ровесниками и к тому же очень близки, словно приходились друг другу братом и сестрой. Жене стало интересно, о чём же идёт речь, и он сел за стол напротив них, вслушиваясь. Арчи оживлённо жестикулировала, рассказывая свою историю. — …Смотрю, сидит под листьями, притаился: не убегает, не пыхтит. Я думаю — ёж, что ли? А это, блин, старая щётка для обуви. Как она там оказалась, до сих пор не понимаю… — Нормальный такой ёжик, — усмехнулся Ян, смотря в чай. Арчи заметила направление его взгляда. — Тебе долить? — Не, не, спасибо, я больше не буду. Налей вон лучше Женьке, пришёл к нам наконец, — благодарно отказавшись, Ян указательно кивнул на подслушивающего и улыбнулся. Он был рад видеть нового человека у костра. — Ой, Жень, привет! Я тебя совсем не заметила тут со своими ежами! — отшучиваясь, воскликнула Арчи, уже тянувшись за заваркой. — Тебе крепкий? Женя не был готов к такому резкому вниманию в свою сторону, поэтому еле подбирал слова: — Да, да… Ну… покрепче давайте… Арчи повернулась к Жене и улыбнулась: — Ты чего? Тут все свои, никаких «вы» тут быть не может. — Она подвинула чашку с готовым чаем. — Кстати говоря, у тебя очень милый домик! Мне очень нравится! — Э… спасибо! У тебя тоже, кстати, — ответил Женя, чтобы хоть как-то отреагировать, хотя он понятия не имел, какой из домов её. Арчи завязала уже настоящий разговор назло тихому собеседнику. — Ой, спасибочки! А как тебе мои цветочки в горшках? Их Эмилио поливает пока меня нет. — Мне очень нравятся! Я люблю… эти… розы же? — ответил Женя по инерции, даже не задумываясь. — Розы? — переспросила Арчи. Тут для Жени разговор зашёл в тупик, и в компании повисла тишина. Жене было ужасно стыдно, что она поняла: он соврал, а значит, не видел никаких домов, и выходит, что её дом ему не понравился. — А, ты, наверное, перепутал дома, — на веселе ответила Арчи. — Вон там, вот, видишь? С синеватой крышей, — указав пальцем в сторону, показала Арчи. Конечно, она понимала, что ничего Женя не перепутал, но также понимала, что он соврал не со зла. Евгений понял, что окончательно проваливается, но всё же ухватился за спасительную отмазку. — А, ну да, да, конечно! Тоже очень красивый. Мне он даже больше нравится. Ян рассмеялся с такого «комплимента»: — Да, хороший дом вышел… Крышу, кстати, мы красили без Арчи — тогда было самое начало учебного года, и она только поступала, поэтому не смогла приехать на тех выходных, — вожак взглянул на улыбающуюся Арчи. — Зато я помню её восторг тогда… Кстати, как у тебя успехи в учёбе? — прозвучал роковой вопрос, после которого снова повисла тишина, уже окончательно. Арчи опустила взгляд на чашку и стала помешивать тёплую жидкость, в которой сахар давно уже растворился. Женя понимал, что пахнет жареным, но решил не соваться. Хотя как сказать — решил? Он бы и так не полез в диалог, слишком это было на него не похоже. Поэтому тишина продолжала стоять. Вдруг Рома подбежал к Жене сзади и, прервав затянувшееся молчание, протянул ему букет одуванчиков. — Это тебе! — Он гордо выпрямился и с явным удовольствием пояснил: — Крапива сказала, что это символ солнца и оптимизма! Ян с Арчи усмехнулись и посмотрели друг на друга, а Жене стало немного стыдно, хотя он тоже улыбнулся. — И Крапива права. Более того, одуванчики — это символ жизни и стойкости! — уточнила Арчи. — Круто! — воскликнул парнишка. — Тогда тем более тебе! — взрывался он от радости, тянув букет в лицо. — Спасибо, друг, очень приятно… — смущённо благодарил приятеля Женя, приняв дар. — А ты чего с одуванчиками-то бегаешь по всему лесу? — решил он поинтересоваться. — Да нас там Крапива учит венки плести. Я, конечно, умел, но снова всё забыл, — признался Рома, схватив Женю за руку. — Пойдёмте! Арчи переглянулась с Яном. — А почему бы и нет? Тряхнём стариной? — Да, пойдём, покажем им мастер-класс, — хитро ответил вожак, вставая с жёсткой деревянной скамейки, на которой уже всё его тело затекло. В стороне от костра, под деревом, где можно было поймать последние лучи солнца перед закатом, сидели Крапива и трое малышей — Дынёк, Веснушка и Картошка. Дынёк и Веснушка были младшими братом и сестрой Крапивы. Она взяла их с собой, когда бежала из дома, а Картошка — брат Ржавого. Он по примеру Крапивы хотел по-милому и с юмором дать брату кличку, но получилось как получилось… Во всяком случае, им обоим это имя зашло. Крапива сидела перед детьми и, не спеша комментируя свои действия, плела венок. — …А теперь положите третий одуванчик так, чтобы шляпка была как можно ближе к шляпкам первых двух цветков, и сделайте ещё одну петлю… Рома подбежал первый с новой партией цветов и похвастался: — Оп, а я тут ещё принёс! — Ай, молодец, но я думаю, пока достаточно… — остановила его Крапива, посмотрев на гору одуванчиков, которой, наверное, хватило бы на неделю непрерывного плетения. — Привет, Крапива. Ну как успехи? — дружелюбно поинтересовалась Арчи. — А что, не видно, что ли? Все венки перед вами, никуда не прятали, — фыркнула в ответ девушка. Арчи ничуть не смутилась таким резким ответом, а лишь спокойно ответила: — Ясно, а можно нам присоединиться? — Да ради бога, вон сколько Ромка нанёс, хоть всё тут одуванчиками переплетите, — холодно и отстранённо бросила ответ Крапива. «Может, обиделась на что-то?» — подумал Женя про себя, но не стал придавать этому особого значения. Перед работой, присаживаясь на траву, Арчи поинтересовалась: — Все же умеют плести, да? Жене было стыдно признаваться в том, что он не умеет плести венки, поэтому он, как и все, уверенно кивнул, и потихоньку закипела работа: руки ребят усердно зашевелились, пачкаясь от сока, который выдавливался из стебельков. Ян не отводил взгляда от венка, который в его руках постепенно приобретал форму. — Мы тут о цветах заговорили, а у вас вообще какой любимый цветок? Заинтересовавшись вопросом как раз про своё хобби, Арчи ответила первая: — Мой любимый — определённо иван-чай. Из него и чай сварить можно, и в салат добавить, да и просто он же красивый! Кстати, вы знали, что кипрей, то есть иван-чай, всегда вырастает первым после полевых пожаров? Пепел — идеальное удобрение для него. Рома очень изумился: — Классно! Надо проверить! — Не надо! Просто поверь мне на слово, хорошо? Лучше скажи, какой твой любимый цветок, — отговорила пироманта Арчи. — Э… не знаю. У меня нет любимого цветка, — просто и коротко ответил Рома, пытаясь подглядеть у остальных, как они делают венок. — А ты подумай. Лично я тебя всегда с ромашкой ассоциировала. Во-первых, из-за имени, во-вторых, потому что ромашка означает чистоту и невинность… Ну до твоей идеи проверять возможности иван-чая, по крайней мере! — пошутила Арчи, сделав уже половину венка. — Точно! И вправду! Ромашка! Меня так бабушка называет! — обрадовался Рома. — Вот видишь. А у тебя какой любимый, Жень? — У меня… пускай будет… сирень. Она сейчас вовсю цветёт. В моём дворе был куст сирени, и я каждый день из окна смотрел, как она расцветает, — пытался заговорить собеседников Женя, чтобы те не заметили его жалкие попытки сделать хоть что-то, хоть один узелок. — Отличный выбор! Сирень очень красивая. У меня тоже во дворе растёт сирень, только белая. Такая красота! А про запах вообще молчу! — восхищалась Арчи. — А у тебя самого какой? — спросила она у Яна. — Мак! Маковые поля выглядят так завораживающе. Словно перед тобой кровавое море… Они к тому же ещё и опьяняют! — в шутку добавил парень, не сдерживая улыбки. Вдруг в разговор ворвалась Крапива, подняв на вожака недовольный взгляд: — Ян, чё ты несёшь? Тут дети вообще-то! — А что такого-то? Что они, слово «пьяный» никогда не слышали? — Да ты ещё и по больному решил ударить? Совести у тебя нет, придурок! — крикнула она на Яна. — Пойдёмте лучше поближе к костру, и так роса уже выпала, нечего на мокром сидеть, — обратилась она к детям. Те послушно встали и пошли за ней. — Ну и стерва! — сделал чёткий вывод Рома. — Ладно, её можно понять. Не нам судить уж точно. Забудем, — успокоился Ян. — У вас как там дела с венками? Женя оглядел творения собеседников: у Ромы получался кривой, но хоть какой-то венок, Арчи уже давно закончила и наблюдала за тем, как венок доделывает Ян, немного подсказывая, а у самого Жени ничего не было. — Готово! — Рома с радостью поднял венок в воздух. — Какая красота! Правда, Ян? — сделала комплимент Роме Арчи. — Конечно! Мне нравится! У нас в целом у всех очень красиво получилось! — кивая, подтвердил Ян, после чего поднял взгляд на подавленного Женю, у которого в руках были лишь мятые и поломанные цветы. Вожак улыбнулся и попытался его успокоить: — Бро, всё хорошо, мы тебя можем научить, это совсем нетрудно. После этих слов к нему приклеились ещё и взгляды Арчи с Ромой. Жене было не столько стыдно от того, что он не умел плести эти чёртовы венки. Стыдно было от того, что он промолчал. Что не сказал сразу, а теперь сидит как дурак — с пустыми руками, под тремя парами глаз. Внутри всё сжалось и попыталось провалиться куда-нибудь под землю. Женя лихорадочно перебирал в голове варианты: соврать, что рука болит; сделать вид, что не расслышал; просто встать и уйти. Но язык будто прилип к нёбу. Он понимал, что что бы ни сказал — всё звучало бы глупо. Параллельно он пытался себя успокоить: «Господи, что я развёл? Это же просто венки, ну с кем не бывает. Чего я накручиваю?» Но было уже поздно, а чужие успокаивающие голоса всё сильнее ощущались как пощёчины: «Ничего страшного», «Сейчас научишься», «Смотри, как я делаю». Женя ненавидел себя за эту реакцию. Ненавидел за то, что не может просто взять и сказать: «Я не умею, научите». Вместо этого он сидел, изо всех сил сжимал пальцы в кулаки и молился, чтобы кто-нибудь перевёл тему. Но никто не переводил. — Да, да, я сплету обязательно венок. Я просто сильно устал. Я пойду… ну, спать в смысле, — в конце концов перебил товарищей Женя и ушёл, даже забыв с ними попрощаться.