Книга 1. Точка невозврата

Он рванул ко мне, и мир схлопнулся до размеров моего собственного ужаса. Я больше не видела ни Кляйна, висящего в лапах Бонни, ни безжизненного тела Аши на полу, ни аниматроников, застывших немыми статуями по периметру зала. В моём мире остался только он: жёлтый кролик с красными, горящими глазами и широкой, пластиковой улыбкой, которая не исчезала даже когда он двигался. А двигался он неправильно, как-то слишком быстро для груды металла. Он не бежал, а скользил, как тень по воде, и через мгновение его лапа просвистела в сантиметре от моего лица. Я даже не успела моргнуть, только рефлекторно отшатнулась. Удар пришёлся в бетонную колонну у меня за спиной. Она треснула, и крошка впилась мне в щёку, оставляя на коже острые, горячие царапины. Я не вскрикнула и даже не вздохнула. Воздух застрял в горле, превратившись в ледяной ком, который душил меня изнутри. В голове был только обжигающий ужас, который поднялся и заполнил рот привкусом желчи. Я откатилась в сторону, не чувствуя, как осколки бетона впиваются в мои ладони, как боль от разбитого плеча пульсирует в такт с бешеным сердцем. Деревянная ножка стула всё ещё была зажата в моей правой руке, и я сжимала её с такой силой, что дерево заскрипело, угрожая треснуть. «Это всё, что у тебя есть, — пронеслась в голове спокойная мысль. — Деревяшка против металла, ты точно умрёшь. Ты умрёшь здесь, в этой вонючей, пыльной дыре, и никто не узнает, что с тобой случилось». Но другой голос, тот, что проснулся во мне, когда я увидела кровь Аши на полу, когда увидела Кляйна, безжизненно висящего в лапах Бонни, закричал громче. Он не был спокойным. Он был полон ярости, отчаяния и той самой пустоты, которая превратилась в горячее и убийственное пламя. «Ты уже мертва. Тебе нечего терять. Бей, пока можешь, беги, пока отпускают». Спрингтрап развернулся ко мне. Его голова медленно повернулась на девяносто градусов, с хрустом и механическим скрежетом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Искры всё ещё сыпались из дыры в его груди, где торчал вбитый мной гвоздь. Они освещали его жёлтый мех, делая его похожим на гнилое золото, и я видела, как искусственный ворс начинает тлеть и обугливаться по краям. — Ты поранила меня, — сказал он и его голос исказился помехами, как старый радиоприёмник. Было в нём было что-то новое, чего я не слышала раньше. Удивление и, кажется, восхищение. — Глупая девочка смогла поранить меня. Я чувствую, как ток замыкается в моих цепях. Это... это больно. Он произнёс «больно» с таким детским, почти невинным любопытством, что у меня волосы зашевелились на затылке. Он не чувствовал боли годами, десятилетиями, а может, вообще никогда. — Хорошо, — прошептала я, губы меня не слушались, они были сухими, потрескавшимися, и каждое слово давалось с трудом. — Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты, сука, сдох. Спрингтрап замер. Его голова наклонилась в другую сторону, под жутко неестественным углом, как у старой, сломанной куклы. Из его динамиков вырвался гудящий, рванный звук, похожий на искаженный смех или плач ребёнка, записанный на сломанный магнитофон. Он длился всего несколько секунд, но я слышала, как в его груди что-то скрежещет, будто шестерёнки перемалывают песок. — Сдохнуть? — повторил он, и его красные глаза мигнули и загорелись ярче, озаряя моё лицо кровавым светом. — Ванесса, дорогая, я уже мёртв. Лет пятнадцать. С того самого дня, как этот дурак Генри запер меня в этом костюме и думал, что это остановит меня. Но все мы знаем, что смерть — это не конец. Это только начало. Он шагнул ко мне: металлическая лапа опустилась на бетон с глухим, тяжёлым стуком, и пол под моими ногами дрогнул. Я попятилась, споткнулась об обломок стула и упала на спину, больно ударившись копчиком. Деревянная ножка вылетела из руки, заскользила по полу и остановилась в луже крови, котора принадлежала Аши. Я замерла, глядя на неё. Она лежала в тёмной луже, и дерево впитывало влагу, темнело, становилось почти чёрным. Я смотрела на этот кусок дерева, на эту жалкую, бесполезную палку, и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Спрингтрап навис так, что его тень упала на меня, закрыв тусклый свет, и я оказалась в полной темноте, в которой горели только его глаза. Два красных уголька, два адских огня, которые смотрели на меня с высоты его металлического тела. — Ты дрожишь, — сказал он, и в его голосе зазвучало удовольствие. — Ты боишься и это хорошо. Страх — это самый честный инстинкт из всех. Он говорит тебе, что ты жива, что твоё тело ещё помнит, как надо бороться за жизнь. Пока ты боишься — ты не сдалась. Он медленно опустился на корточки, и теперь его лицо оказалось на уровне моего. Я чувствовала запах горелой проводки, озона, старого масла и той самой сладости, которая преследовала меня с первой ночи. Это был запах смерти, запах этой пиццерии и моего отца. Я перевела взгляд на Аши. Он не шевелился. Его грудь больше не поднималась или мне просто казалось в этом ужасе и безумии, которые захлестывало меня с головой. — Ты посмотри на него, — Спрингтрап проследил за моим взглядом. — Он думал, что любовь спасёт его. Что твоя улыбка, твоё тепло, твоя дурацкая вера в него сможет вытащить его из тени, которую я отбрасываю, но тени не исчезают, Ванесса. Они только становятся длиннее. Металлический палец коснулся моей щеки. Холодный, шершавый, с зазубринами на металле, он провёл по скуле, оставляя на коже тонкую, почти невидимую царапину. Я не дышала, просто боялась, что если вдохну, он воткнёт этот палец мне в глаз. — Знаешь, Генри тоже боялся, — прошептал он, и его голос стал почти интимным. — Когда я пришёл за ним, он просто стоял в своей мастерской и смотрел, как я приближаюсь. Он не убежал, не попытался защититься. Он просто стоял и смотрел, и я видел, как его руки дрожат, как слёзы текут по его лицу. Он знал, что заслужил смерть. Он создал меня, Ванесса. Он вдохнул в меня жизнь, а когда я ожил — испугался. И я дал ему то, чего он хотел. Я дал ему разрешение на покой. — Он создал тебя, — прошептала я. — И ты убил его? — Нет, я дал ему то, чего он хотел, — повторил Спрингтрап. — Бессмертие, вечность. Он стал частью меня, Ванесса. Частью моей памяти, моего кода. Каждый раз, когда я убиваю, я чувствую, как он улыбается внутри меня. Он благодарен и он понял, что я был прав. — Ты лжёшь, — выдохнула я. — Зачем? — он наклонил голову. — Зачем мне тебе лгать? Ты уже мертва. Ты просто ещё не знаешь об этом. Он сжал моё горло. Металлические пальцы сомкнулись вокруг шеи, и я почувствовала, как воздух перекрывается, как гортань сдавливается, как лёгкие начинают гореть. Перед глазами поплыли чёрные точки, в ушах зашумело: сначала тихо, потом громче, как огромный водопад. Я хватала ртом воздух, как рыба, но его не было. Вокруг был только металл, холод и боль. — Смотри на меня, — прошептал он, и его красные глаза приблизились. — Когда ты умрёшь, ты будешь смотреть только на меня. Я закрыла глаза. Я не могла больше на него смотреть, не могла видеть эти красные, мигающие огни, эту треснутую пластиковую улыбку, этот жёлтый мех, который горел по краям, распространяя запах горелого пластика. «Прости, папа, — подумала я. — Я не смогла. Я пыталась, но не смогла. Прости, Кляйн, что не спасла тебя. Прости, Аши. Ты был прав. Я не должна была верить тебе, но я всё равно прощаю тебя». А потом я услышала звук. Тихий шорох, почти неслышный, но такой знакомый, какой-то электрический треск: пульсирующий и похожий на сердцебиение, которое бьётся в унисон с моим. Спрингтрап тоже услышал его. Его голова дёрнулась в сторону, и хватка на моём горле на мгновение ослабла. Всего на долю секунды, но достаточно, чтобы я смогла сделать вдох. Воздух ворвался в лёгкие, обжигающий, как кислота, но я жадно вдохнула его, хрипло дыша, и открыла глаза. Кляйн. Он был жив, лежал на боку, и его глаза были открыты. В них горела такая ярость, такой холодный, расчётливый огонь, что у меня перехватило дыхание. Бонни, который держал его, ослабил хватку. Должно быть, он отвлёкся на крик Спрингтрапа, на искры, которые летели из его груди, на запах горелой проводки. Да на что угодно, главное, что это пошло нам на руку. Руки Кляйна были свободны. Я видела, как он медленно, осторожно, стараясь не привлекать внимания, протягивает руку к стене. Именно туда, где из разбитого электрического щитка торчали провода, оплетённые резиной. Они искрили в темноте, издавая тот самый шорох, который я приняла за движение. Его пальцы дрожали. Я видела, как они сжимаются и разжимаются, пытаясь ухватить оголённый конец. На его лице была маска боли и концентрации, я уверена, он не чувствовал, как обожжена его собственная рука. Он смотрел только на провод – эту тонкую, медную нить, которая могла стать нашим спасением или нашей смертью. Я смотрела на него, и в моих глазах было всё, что я не могла сказать вслух: «Пожалуйста, Кляйн, успей. Пожалуйста, сделай это. Я не хочу умирать здесь. Я не хочу умирать одна». Он поймал мой взгляд. Его глаза встретились с моими, и я увидела, как в них мелькает что-то: понимание, обещание, надежда, все невысказанные чувства. Он кивнул. Всего один раз, коротко, почти незаметно, но я поняла. Он сделает это. Он умрёт, но сделает это. — Ты смотришь не туда, — прошипел Спрингтрап, и его лапа снова сжалась на моём горле. Я закашлялась, хватая ртом воздух, но не отвела взгляда от Кляйна. Я смотрела, как его пальцы смыкаются вокруг оголённого провода, как тело сводит судорога: ток ударил, прошёл через все мышцы, заставил сердце биться в бешеном ритме. Я видела, как его глаза расширяются от боли, как его челюсть сжимается так сильно, что на щеках проступают желваки. Я видела, как по его обожжённой руке побежали голубые искры, как запахло горелой плотью. Но он держался. Держался, потому что знал: если отпустит — мы все умрём. — Что... — начал Спрингтрап, поворачивая голову, но не успел. Кляйн разжал пальцы, и живая, шипящая молния, как змея вырвалась из провода. Она ударила в Бонни, и фиолетовый кролик взревел. Его динамики издали звук, похожий на крик раненого животного, на вой сирены, на скрежет рвущегося металла. Из его глазниц вырвались искры, из пасти повалил дым, и его металлические лапы окончательно разжались, выпуская Кляйна на свободу. Кляйн упал на пол, перекатился, не чувствуя боли, и вскочил на ноги. Его рука была чёрной, обожжённой до углей, с красными прожилками, похожими на вены, но он стоял. Шатался, но стоял, и в его глазах горел тот же бешеный огонь, что и в проводе, который он сжимал в здоровой руке. Бонни замер. Его глаза погасли, а сам он стоял неподвижно, как статуя. Ток вырубил его, закоротил цепи, превратил в груду бесполезного металла. На секунду, но только на секундуч аниматроники вокруг замерли. Фредди, Чика и Фокси повернули головы к Бонни, и в их механических движениях было что-то похожее на... страх или удивление, я не могла понять. Спрингтрап обернулся, его лапа сжалась на моём горле сильнее, но он уже не смотрел на меня. Он смотрел на Кляйна, который стоял в трёх метрах от него, сжимая в руке провод, и в его красных глазах впервые за всё время мелькнуло что-то новое. Гнев. — Ты, — прошипел он, и его голос исказился помехами. — Ты убил моё творение. Ты посмел прикоснуться к моей собственности. — Твоя собственность сдохла, — ответил Кляйн, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Как и ты скоро сдохнешь. — Я бессмертен, — Спрингтрап разжал лапу, и я упала на пол, хватая ртом воздух, кашляя и задыхаясь. Лёгкие горели, перед глазами всё плыло, но я видела, как он поворачивается к Кляйну, как его металлическое тело скрежещет, разворачиваясь. — Ты не можешь убить меня, мальчик. Я уже мёртв. — Посмотрим, — сказал Кляйн, и бросился вперёд. Он бежал быстро, несмотря на обожжённую руку, на кровь, которая все еще заливала его лицо, на боль, которая, должно быть, разрывала его изнутри. Он бежал, как зверь, загнанный в угол, или как человек, которому нечего терять. Спрингтрап взмахнул лапой, но Кляйн пригнулся, и удар пришёлся в стену за его спиной. Бетон треснул, осыпавшись крошкой, и я услышала, как где-то в здании раздаётся низкий гул, похожий на стон. Спрингтрап зарычал, звук был механическим, рваным, как скрежет металла о металл, и ударил снова. На этот раз он попал. Его лапа врезалась Кляйну в плечо, и я услышала, как хрустнула кость. Кляйн коротко и сдавленно вскрикнул, но не упал. Он пошатнулся, сделал шаг назад, но удержался на ногах, сжимая провод. — Кляйн! — закричала я, но он не обернулся. Он смотрел только на Спрингтрапа, и в его глазах была чистая ярость, которую я чувствовала кожей. — Ты слаб, — сказал Спрингтрап, нависая над ним. — Ты всего лишь человек. Твоя плоть слаба, кости хрупки, а жизнь коротка. Зачем ты борешься, мальчик? Зачем ты тратишь последние минуты своей жалкой жизни на бесполезную борьбу? Кляйн не ответил. Он сделал шаг вперёд и ударил проводом. Молния врезалась в грудь Спрингтрапа, туда, где торчал гвоздь и зияла открытая рана. Ток прошёл по металлу, заискрил, зашипел, и кролик закричал. Его крик был похож на вой, плачь или рёв, который разнёсся по всей пиццерии, отразился от стен, отдался в моей груди. Он бился в конвульсиях, его металлические лапы царапали воздух, пытаясь схватить Кляйна, но он не доставал. — УМРИ! — закричал Кляйн, вжимая провод глубже. — УМРИ, ТВАРЬ! Спрингтрап дёргался, из его груди сыпались искры, летели в стороны, поджигая искусственный мех на рукавах. Маленькое, оранжевое пламя начало быстро расползаться по жёлтой ткани, охватывая грудь, плечи, шею. Но он не умирал, только стоял, несмотря на ток, пламя и на то, что его цепи замыкались, а сервоприводы выходили из строя. Он стоял, дергался и его красные глаза смотрели на Кляйна с такой ненавистью, что я чувствовала её даже на расстоянии. — Ты... не сможешь... — прохрипел он, и его голос прерывался помехами, как старый диск, который вот-вот рассыплется. — Ты... не сможешь... Его лапа врезалась Кляйну в грудь, и я услышала, как хрустнули рёбра. Кляйн отлетел на несколько метров, ударился спиной о стену и сполз на пол, оставляя за собой кровавый след. Провод выпал из его руки, откатился в сторону, всё ещё искря, но уже не в чьей-то хватке. — Кляйн! — закричала я, пытаясь встать, но ноги не слушались. Они были ватными, онемевшими от страха и боли, и я упала на колени, глядя, как он лежит на полу, неподвижный, с закрытыми глазами. Спрингтрап стоял посреди зала. Его тело горело: пламя охватило грудь, руки, шею, и мех обугливался, превращаясь в чёрный пепел, который осыпался на пол. Но он стоял. Его красные глаза мигали, горели, и он улыбался. — Видишь, — сказал он, его голос искажался, прерывался, но в нём всё ещё звучала насмешка. — Видишь, Ванесса? Я бессмертен. Твой друг умирает, а я стою и смотрю на тебя. Что ты чувствуешь? Отчаяние? Беспомощность? Страх? Я хочу, чтобы ты запомнила это чувство. Он сделал шаг ко мне. Его металлические лапы ступали по полу, оставляя за собой следы из пепла и искр. Пламя плясало на его плечах, и я видела, как ОН плавится, капает на пол, оставляя за ним лужу расплавленного пластика. — Ты не сможешь меня остановить, — сказал он, нависая надо мной. — Ты не сможешь никого спасти. Ты проиграла. Я смотрела на него, проклиная его улыбку, которая, казалось, была шире, чем когда-либо. И внутри меня что-то снова проснулось. Ярость иссякла, перегорела, превратилась в пепел, как его мех. Надежда тоже умерла, когда Кляйн упал. Проснулось что-то другое, такое холодное, спокойное, и такое сильное, что я удивилась, как оно вообще помещается в моей груди. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Ты прав, — сказала я, и мой голос не дрожал. — Я не могу тебя остановить. Он наклонил голову, и в его красных глазах мелькнуло любопытство. — Но я могу попытаться, — закончила я и бросилась вперёд. Я не знала, откуда у меня взялись силы. Мои ноги были разбиты, плечо горело, горло саднило, и каждый вдох давался с трудом, но я бежала. Не к выходу, не к укрытию, а к нему. Спрингтрап не ожидал. Он был слишком уверен в своей победе, слишком занят своим горящим телом, чтобы заметить, как я поднимаюсь с колен, как я делаю шаг, второй, третий. Я врезалась в него плечом, и он пошатнулся, заваливаясь на бок. Металл был горячим, и я почувствовала, как пламя лижет мою щёку, обжигая кожу. Я не отступила, не испугалась, только снова толкнула его изо всех сил. Он тяжело упал, с грохотом, от которого задрожал пол. Я упала вместе с ним, и мы покатились по полу. Мои руки сжимали его горячую грудь, и я чувствовала, как пламя прожигает мою кожу, как запах горелой плоти, в который раз, смешивается с запахом горелого пластика. Я знала, что умираю, но держалась. Я знала, что это бессмысленно, но не могла остановиться. — Ты... глупая... — прохрипел Спрингтрап, и его голос прерывался. — Ты... умрёшь... — Знаю, — прошептала я. — Но я заберу тебя с собой. Я сжала его горячую грудь, чувствуя, как пламя пожирает мои пальцы, как кожа плавится, как боль становится невыносимой. Я смотрела ему в глаза, и в них больше не было ненависти. Была только боль и страх, что-то похожее на... человеческое? — Ты не сможешь меня убить, — прошептал он, и в его голосе впервые за всё время послышалось сомнение. — Ты не сможешь... — Я не хочу тебя убивать, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты страдал. Я занесла руку и мой обожжённый кулак, сжался, и ударил его по лицу. Пластик треснул, и я увидела, как из трещины вырвались очередные искры. — Я хочу, чтобы ты запомнил это, — прошептала я. — Запомнил, как маленькая девочка победила тебя. Я била снова и снова, била по лицу, по груди, по плечам, пока мои руки не онемели, пока боль не стала невыносимой, пока я не перестала чувствовать что-либо, кроме ледяной ярости. А потом я услышала голос. — Ванесса. Я повернула голову. Кляйн лежал на полу, в луже собственной крови, но его глаза были открыты. В них была боль и решимость. Он смотрел на меня, и его губы шевелились, складываясь в слова, которые я не могла расслышать. — Кляйн, — прошептала я. — Ты жив. Я подошла к нему, опустилась на колени и обняла его. Его руки и тело дрожали. Он был холодным, как лёд, и я чувствовала запах горелой плоти от его обожжённой руки, но он держал меня так крепко, будто боялся, что я исчезну. — Жив, — прошептал он мне в волосы. — И я знаю, как его остановить. Я закрыла глаза и беззвучно заплакала, слёзы просто текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Он поднял руку, с зажатым в ней проводом, тем самым, который выпал из его руки, когда он упал. Я видела, как по его пальцам бегут голубые искры. — Ты... — прохрипел Спрингтрап, пытаясь подняться. — Ты... — Я знаю, — сказал Кляйн и поднял провод над головой. — Но не сегодня. С моей помощью он вонзил его в грудь Спрингтрапа. Ток ударил с такой силой, что я почувствовала, как воздух вокруг меня наэлектризовался. Волосы встали дыбом, кожа покрылась мурашками, и я услышала, как где-то в здании зазвенели стёкла. Спрингтрап снова закричал — пронзительный, нечеловеческий крик, полный такого страдания, что мне показалось, будто я слышу в нём голоса всех, кого он убил. Его тело снова и снова билось в конвульсиях, из него вырывались искры, снопы пламени, дым. Его красные глаза мигали, гасли, загорались снова, и в них я видела то, чего не видела раньше. Он боялся умереть. Боялся настоящей смерти, после которой не возвращаются, а не той, которую он считал бессмертием. — Я... — прохрипел он, и его голос прерывался, как старая машинка, которая вот-вот сгорит к чертям. — Я... всегда... Кляйн дожал провод и я услышала, как что-то лопнуло внутри кролика, как хрустнули шестерёнки и треснул пластик. Его тело замерло, красные глаза окончательно погасли. — ...возвращаюсь, — прошептал он, и его голова упала на грудь. Спрингтрап замер. Стоял, как статуя, как мёртвая машина, которую выдернули из розетки. Тишина наступила внезапно, как волна, которая накрыла меня с головой. Я не слышала больше ни треска проводов, ни гула серверов, ни пламени, которое по-прежнему пожирало тело кролика. Я слышала только своё живое и частое сердце, и тяжелое дыхание Кляйна. Мы стояли посреди зала, глядя на дымящееся тело Спрингтрапа, и не верили, что это конец. — Это сделано? — прошептала я. — Это действительно сделано? — Сделано, — ответил Кляйн, и его голос был слабым, почти неслышным. — Мы сделали это. Я повернулась к нему. Он стоял, шатаясь, и его лицо было белым, как бумага. Обожжённая рука висела безжизненно, и кровь всё ещё текла из ран, заливая все вокруг. — Ты... — начала я, но не договорила. Я увидела, как его колени подкашиваются, и он падает на пол. — Кляйн! Я бросилась к нему, упала рядом на колени, чувствуя, как бетон впивается в кожу. Я схватила его за плечи, осторожно, боясь причинить больше боли, чем уже было. — Кляйн, слышишь меня? — я потрясла его, но он не отвечал. — Кляйн, пожалуйста, очнись! Его глаза были открыты, но они смотрели в никуда. В них не было боли или страха, только холодная пустота. — Нет, — прошептала я. — Нет, только не ты. Не оставляй меня. Я приложила руку к его груди, чувствуя, как слабо, с перебоями, бьётся его сердце. Он был жив и я не могла его потерять, только не его. — Пожалуйста, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста, не умирай. Не оставляй меня одну. Ты единственный, кто у меня остался. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я держала его в руках, слушая его слабое сердцебиение, и молилась всем богам, которых не знала. А потом я услышала шорох и открыла глаза. Спрингтрап лежал на полу, из его груди, из дыры, которую пробил провод, вылетали последние искры, и они освещали его лицо снизу, делая его похожим на скелет. Я наклонилась ближе, чувствуя запах горелого пластика и смерти. — Что? — прошептала я. — Что ты сказал? Одно единственное слово, которое он повторял снова и снова, как молитву, как заклинание. — Возвращаюсь... Холод пробежал по спине, и я почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. — Нет, — прошептала я, отшатываясь. — Нет, ты мёртв. Ты должен быть мёртв. Но в этой гнетущей тишине, я слышала это слово снова и снова, как эхо, которое не хотело исчезать. «Возвращаюсь... возвращаюсь... возвращаюсь...» Я закрыла глаза и прижала Кляйна к себе ближе, чувствуя, как его слабое сердце бьётся в унисон с моим. «Я не дам тебе вернуться, — подумала я. — Я сожгу это место дотла. Я уничтожу каждый провод, каждый сервопривод, каждый кусок этого проклятого металла. Ты никогда не вернёшься.». И я сжала его в объятиях, слушая его дыхание и тишину, которая наконец-то полностью наступила. Спрингтрап молчал, и в последний раз из его динамиков вырвался шипящий вздох, похожий на облегчение. А потом наступила настоящая тишина, в которой не было страха. Я сидела на полу, держа в руках тело Кляйна, и смотрела на дымящегося кролика. — Ты не вернёшься, — прошептала я. — Я не позволю. И в тишине этого проклятого места, я услышала голос, тихий, почти неслышный, но я знала, что он реален. — Спасибо, — прошептал детский голос, полный боли и надежды. — Спасибо, что не забыли нас. Я не знала, был ли это сон или реальность, но я улыбнулась в темноту и прошептала: — Мы вернёмся. Мы закопаем это место, и поставим вам памятник. Вы никогда не будете забыты. И я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Мы выжили. Но в последнем вздохе Спрингтрапа, в его последнем, искажённом слове, я услышала предупреждение. «Я всегда возвращаюсь». Я не знала, было ли это правдой. Не знала, вернётся ли он когда-нибудь. Но я знала одно: мы не позволим этому случиться. Впервые за долгие годы я почувствовала что-то, чего не чувствовала с тех пор, как умер мой отец – надежду. Это было только начало.