Книга 1. Точка невозврата

Фредди и Чика встали по обе стороны от меня, пока Бони все еще удерживал Кляйна. Мне было все равно, я смотрела только на него. На Аши, который лежал на бетонном полу в луже собственной крови, с закрытыми глазами и бледным, как бумага, лицом. На его губах всё ещё застыла та самая безумная, но такая родная улыбка. Она не исчезла даже сейчас, когда жизнь покидала его тело с каждой секундой, с каждой каплей крови, которая вытекала из раны в животе и растекалась по полу тёмным, блестящим пятном. Я не чувствовала своего тела. Не чувствовала, как крюк Фокси всё ещё удерживает меня за ворот футболки, как ткань трещит под тяжестью моего веса, как край металла впивается в кожу на шее, оставляя глубокие царапины. Я не чувствовала боли, не чувствовала страха, не чувствовала холода, который пробирал до костей в этом проклятом подвале, ставшем нашей общей могилой. Я чувствовала только пустоту. Ту самую, которая заполнила меня, когда я услышала разговор Аши с отцом. Ту, которая разлилась по венам, как ледяная вода, и заморозила всё внутри меня. Ту, которая не давала мне думать, не давала двигаться, не давала дышать. А потом пустота начала трескаться, так медленно, по краям, как тонкий лёд на весенней луже. И из трещин просачивалось что-то горячее, похожее на расплавленный свинец. Оно заполняло меня изнутри, жгло вены, плавило кости. Это была не боль, а что-то, чему я не знала названия, но что заставляло мои руки дрожать, а зубы сжиматься так сильно, что челюсть ныла. — Ванесса, — прошептал Кляйн где-то рядом, на что кролик припечатал его к стене еще сильнее. Я слышала его голос, но он доносился будто из другого мира, и был такой искажённый, как крик под водой. Я не могла повернуть к нему голову, потому что не могла оторвать взгляд от Аши. Он был таким маленьким сейчас. Без своей дурацкой зелёной куртки, безумной улыбки и шуток, которыми прикрывал страх и боль. Просто парень, который лежал на холодном полу и умирал, потому что пытался меня защитить. Потому что я сказала ему: «Ты не обязан быть кем-то. Ты уже есть». Потому что я увидела в нем что-то большее, увидела то, что он чего-то стоит. И он мне поверил. — Ванесса! — Кляйн крикнул громче, и в его голосе я услышала отчаяние. Я медленно повернула голову. Он стоял в лапах Бонни: фиолетовый кролик держал его за плечи, прижимая к месту, и Кляйн дёргался, пытаясь вырваться. Его лицо было бледным, глаза красными, а на губах сияла кровь. Он сильно ударился затылком, когда Бонни схватил его, и, может быть, прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. Я не знала. — Отпусти меня! — крикнул он Бонни, зло на него посмотрев, но аниматроник даже не шелохнулся. Спрингтрап стоял между нами со своими горящими красными глазами. В его металлической лапе всё ещё был зажат тот самый нож, которым он ударил Аши. Кровь его сына капала с лезвия, падая на пол с тихим, мерным стуком, как метроном, отсчитывающий последние секунды. Кролик повернулся ко мне. Его голова наклонилась, как у животного, которое прислушивается к странному звуку, и красные глаза мигнули. — Ты похожа на него, — сказал он, и его механический голос прозвучал почти задумчиво. — На Генри. Те же глаза, та же упрямая складка между бровями. Ты даже дышишь так же, будто каждым вдохом бросаешь вызов миру. Я молчала. Я не могла говорить, потому что если бы открыла рот, из него вырвался бы крик. Тот самый, который я сдерживала все эти годы: с того момента, как увидела отца, стоящего перед аниматроником, который должен был его убить. — Генри был гением, — продолжил Спрингтрап, и в его голосе зазвучали нотки… сожаления? — Мы вместе создавали эту пиццерию, этих аниматроников. Мы хотели подарить детям радость, а получили… — он сделал паузу, и его красные глаза мигнули, — нечто большее и вечное. Он сделал шаг ко мне. Фокси дёрнул меня выше, и я почувствовала, как крюк сильнее впивается в ткань, но не вскрикнула. Я смотрела в красные глаза кролика и ждала. — Генри увидел, во что это превратилось, и испугался, — сказал Спрингтрап, и в его голосе появилось презрение. — Он захотел остановиться и уничтожить то, что мы создали. Это он назвал это адом, говорил, что ЭТО просачивается сквозь стены. Но Ад — это то, что внутри нас. Генри просто не хватило смелости это признать. — Не смей, — прошептала я, и мой голос показался мне хриплым, как у человека, который не пил несколько дней. — Не смей что? — Спрингтрап наклонил голову ещё ниже, и теперь его красные глаза были прямо напротив моих. — Говорить правду? Твой отец был трусом, Ванесса. Он создал этот мир, а потом испугался его. Он залил ад бетоном и думал, что этого достаточно, а когда понял, что нет — сбежал. Убил себя, как последний идиот. Я замерла. Слова упали в тишину, как камни в воду, кажется, даже пошли круги. Я слышала их, но не могла поверить, не могла принять, потому что если это было правдой, если отец действительно мог всё остановить, но выбрал смерть вместо борьбы, то вся моя жизнь... Всё, во что я верила было ложью. — Ты лжёшь, — прошептала я. — Зачем? — Спрингтрап усмехнулся, и этот механический звук был похож на скрежет металла о металл. — Ты сама видела, как он умер. Стоял перед своей машиной и гладил её, как любимую собаку. Он не боролся, не пытался сбежать. Он просто закрыл глаза и позволил ей разорвать себя на части. Я почувствовала, как пустота внутри трескается снова, но теперь из трещин вырывалось не тепло, а ледяная, но обжигающая ярость. Она поднималась из солнечного сплетения, из самого сердца, из тех глубин, о существовании которых я даже не подозревала. — Генри упустил свой шанс, — продолжил Спрингтрап, и его голос стал тихим, почти интимным. — Он мог бы стать вечным, жить в своих творениях и наблюдать, как мир меняется, как дети растут и стареют, а он остаётся молодым и сильным. Но он выбрал смерть и забвение. Кролик медленно провёл ножом по моему плечу, движение былл почти ласковым. Лезвие разрезало ткань его футболки, коснулось кожи, и я почувствовала острую, жгучую боль. Кровь выступила из раны и потекла по руке, капая на пол. Я не вскрикнула, только смотрела на Спрингтрапа и не издавала ни звука. — Ты сильная, — сказал он, и в его голосе зазвучало одобрение. — Как и Генри, но ты не такая, как он. Ты не сбежишь, а будешь бороться, даже когда нет надежды. Он провёл ножом по другому плечу так же. Кровь потекла второй струйкой, и я почувствовала, как она пропитывает футболку, прилипает к коже. — Поэтому ты так понравилась Аши, — сказал Спрингтрап, и в его голосе появилась странная нотка. — Он увидел в тебе себя. Такую же сломанную, травмированную и одинокую. Я дёрнулась от его слов. Они вонзились глубже, чем лезвие ножа, потому что в них была правда. Та самая, которую я не хотела признавать. — Брошенный всеми мальчик надеялся, что ты его поймёшь, — продолжил Спрингтрап, и его голос стал мягким, почти человеческим. — Что ты увидишь в нём не монстра, не сына убийцы, а просто человека, который ищет тепло в мире, полном холода. Он усмехнулся, и этот звук был похож на скрежет ржавых шестерёнок. — Он думал, что ты сможешь его спасти. Что твоя рука, которую ты протянула ему в темноте, вытащит его из бездны боли. Глупый, маленький мальчик, надежда ничего не стоит. Никто не может спасти того, кто уже мёртв внутри. Я снова посмотрела на Аши. Он лежал на полу, такой бледный, неподвижный, и его улыбка постепенно исчезала, стиралась вместе с жизнью, которая утекала из него капля за каплей. — Не трогай его, — прошептала я. — Не трогай его имя. — Его имя? — Спрингтрап рассмеялся. — Я дал ему это имя и жизнь. Я имею право делать с ним всё, что захочу. Он воткнул нож в мое плечо, но сильно глубже, чем было до этого, и я почувствовала, как лезвие царапает кость. Боль была острой въедающейся, но я снова не издала ни звука, только стиснула зубы и смотрела в красные глаза кролика. — Но сначала — ты, — сказал он, и в его голосе зазвучал голод. — Ты станешь идеальной партией для марионетки. Одинокая, сломленная, маленькая девочка, которая пытается казаться сильной. Твоя душа будет кричать, когда мы поместим её в костюм. И этот крик станет музыкой, которая будет звучать вечность. Он поднёс нож к моей щеке, провёл лезвием по скуле, не разрезая — просто касаясь, пугая. — Ты будешь танцевать для нас, Ванесса. День за днём, ночь за ночью. Ты будешь улыбаться своей пластиковой улыбкой и петь песенки для детей, которых мы будем приводить тебе на ужин. — Отпусти её! — закричал Кляйн. Я повернула голову к нему. Он всё ещё висел в лапах Бонни, и его лицо было залито кровью сильнее: губа разбита, нос тоже, из него текла алая струйка, смешиваясь со слюной и потом. Но глаза горели, в них была только ярость, такая же, как та, что заполняла меня изнутри. — Ты слышишь меня? — крикнул Кляйн Спрингтрапу. — Отпусти её! Кролик медленно повернул голову. Его красные глаза мигнули, и он отступил от меня, сделав шаг в сторону Кляйна. — Ты храбрый, — сказал он, и в его голосе прозвучало удивление. — Глупый, но храбрый. Стараешься ради неё? — Отпусти её, тварь! — Кляйн дёрнулся, пытаясь освободиться из лап Бонни. — Или я… — Или что? — Спрингтрап наклонил голову. — Или ты убьёшь меня? Посмотри на себя. Ты висишь в руках моего творения, как тряпичная кукла. У тебя нет оружия, сил или власти. Он подошёл к Кляйну вплотную, и теперь его металлическое тело возвышалось над ним, как гора. — Единственное, что у тебя есть — это голос, но и тот скоро умолкнет. Спрингтрап размахнулся и ударил Кляйна по лицу. Удар был сильным: я слышала, как металл ударил по костям, как хрустнула переносица и как Кляйн вскрикнул от боли. Его голова мотнулась назад, кровь брызнула из снова разбитого носа, заливая лицо, шею и грудь. — Кляйн! Нет! — закричала я, дёргаясь на крюке. Кляйн не ответил. Его глаза закатились, и он повис на лапах Бонни, как тряпичная кукла, без сознания, с окровавленным лицом и разбитой губой. — Нет! — закричала я. — Кляйн! Пожалуйста, очнись! Он не шевелился. Я знала, что он жив, он не убил бы его одним ударом, надеюсь. Но я не могла сейчас думать. — Тише, Ванесса — сказал Спрингтрап, возвращаясь ко мне. — Он жив, пока жив. Мне нужен свидетель. Кто-то, кто увидит, как ты станешь марионеткой. Я смотрела на Кляйна – на его безжизненное тело, висящее в лапах Бонни; на кровь, которая капала с его подбородка на пол. И внутри меня что-то оборвалось. Не надежда или вера, а страх. Последний страх, который держал меня в узде, который заставлял меня быть осторожной, бояться боли и смерти. Он исчез, растворился в темноте, и на его месте осталась только ярость. Я снова вернула свой взгляд на Аши. Он всё ещё лежал на полу, бледный и неподвижный, но его грудь едва заметно поднималась, с перебоями, но поднималась. Значит, пока он жив, я буду бороться. Слёзы потекли по моим щекам: не от боли или страха, а от той пустоты, которая вдруг начала заполняться чем-то другим – воспоминаниями. Тем, как Аши стоял на лестнице и улыбался своей кривой улыбкой. Как он подсадил меня в вентиляцию, рискуя собой. Как он перевязывал мои руки в ванной, осторожно, почти не дыша. Как он держал меня за руку в тёмном зале и вёл по коридору через страх. «Не бойся, Ванесса, мы поможем». «Ты сильная. Сильнее, чем думаешь». «Я хочу, чтобы ты знала: я не притворялся. Ни разу.». Он был сыном монстра, был безумным коллекционером аниматроников и был парнем с чипсами и зажигалкой в кармане, который смеялся, когда было страшно, и шутил, когда хотелось плакать. Но он был живым и пытался меня спасти, а я просто стояла и смотрела, как он умирает. — Нет, — прошептала я. — Что? — спросил Спрингтрап, наклоняя голову. — Нет, — повторила я громче. Я резко дёрнулась на крюке, не думая о боли, не думая о ткани, которая трещала, впиваясь в шею. Фокси дёрнулся вместе со мной, и я почувствовала, как его хватка ослабла на секунду, потому что он отвлёкся на приближение Спрингтрапа. Я не стала ждать – рванулась вперёд, выкручивая свое плечо, и почувствовала, как ткань футболки рвётся. Крюк выскользнул из ворота, оставив на нём длинную дыру, и я упала на пол, приземляясь на колени и руки. Боль пронзила забинтованные ладони, разодранные колени заныли, но я не остановилась, только вскочила на ноги и побежала. Не к выходу, не к Кляйну. К Аши. Я упала рядом с ним на колени, не чувствуя, как бетон врезается в кожу, не чувствуя, как осколки стекла или металла впиваются в ноги. Я видела только его. Его бледное лицо, закрытые глаза и губы, которые всё ещё хранили ту самую улыбку. — Аши! — закричала я, хватая его за плечи. Он не ответил. Его тело было ещё тёплым, но безжизненным, как у куклы. — Аши, слышишь меня? — я потрясла его и ударила по щекам, не сильно, но достаточно, чтобы разбудить. Ничего: ноль эмоций, ноль реакций. — Пожалуйста, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста, не умирай. Прошу, пожалуйста. Я приложила руку к его лбу и он был горячим: слишком горячим для человека, который потерял столько крови. Лихорадка? Воспаление? Организм боролся за жизнь, даже когда сознание уже отключилось. Я провела пальцами по его щеке, стирая кровь. Я чувствовала её запах: железо и медь, тот самый чертовый сладковатый запах, который преследовал меня всё это время. — Ты мне нужен, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Слышишь? Ты мне нужен, Аши. Я без тебя не справлюсь. Я закрыла глаза, и слёзы потекли с новой силой. Они падали на его лицо, грудь и руки, смешиваясь с его кровью, делая нас одним целым. — Ты сказал, что не притворялся, — прошептала я. — И я не притворяюсь. Ты нужен мне. Ты… ты стал мне дорог. И я не позволю тебе умереть. Только не здесь и не сейчас. Я открыла глаза и посмотрела на его лицо. Оно было спокойным: без страха и той вечной маски безумия, которую он носил, чтобы защититься от мира. Просто спокойным и умиротворенным, как у человека, который наконец нашёл покой. — Нет, — прошептала я. — Ещё рано. Ты ещё не заслужил покой. — Сказала я проводя рукой по его щеке. Я подняла голову и огляделась – спрингтрап стоял в двух метрах от меня, скрестив металлические лапы на груди, и наблюдал. Его красные глаза все еще горели, и в их свете я видела его широкую улыбку, полную предвкушения. Фокси застыл на месте, его крюк всё ещё был поднят, но он не двигался. Бонни держал Кляйна, который висел без сознания. Фредди и Чика стояли около Фокси, наблюдая, как безмолвные стражи. Я перевела взгляд на пол. Там, в луже крови, рядом с Аши, валялась ножка от стула. Деревянная, тяжёлая, с ржавым гвоздём, торчащим из торца. Я не знала, откуда она взялась, возможно, прилетела, когда Фокси крушил мебель, или когда Спрингтрап выходил из подвала, но она была здесь. И она была оружием. Я медленно протянула руку, не отводя глаз от кролика, и сжала деревянную ножку. — Ты думаешь, это тебе поможет? — спросил Спрингтрап, и в его голосе зазвучало веселье. Я не ответила, только поднялась на ноги, чувствуя, как дрожат колени, кружится голова и темнота пульсирует на периферии зрения. Но я стояла, держала ножку в руке, сжимая её так сильно, что дерево впивалось в бинты и содранную кожу ладоней. — Глупая девочка, — сказал Спрингтрап. — Ты думаешь, что можешь мне навредить? Я — вечен и бессмертен, а ты всего лишь мясо. — Может быть, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Но я тебя ненавижу. Я шагнула вперёд и ударила. Ножка стула вошла Спрингтрапу в грудь — туда, где у человека было сердце. Ржавый гвоздь пробил искусственный мех, металлическую пластину, внутри что-то заискрило, и кролик взревел. Звук был ужасным: нечеловеческим, механическим, похожим на вой сирены и скрежет металла одновременно. Он разнёсся по всему залу, отразился от стен, ударил по ушам, заставил аниматроников замереть на месте, а меня – закрыть уши. Я отступила на шаг, всё ещё сжимая ножку в одной руке и прикрывая ухо другой. Гвоздь застрял в груди Спрингтрапа, из его раны сыпались искры, пахло горелой проводкой и озоном. — Ты… — прошипел кролик, и его голос исказился помехами. — Ты заплатишь за это. Он улыбнулся, как маньяк, и рванул ко мне.