Точка кипения

Глава 1. Взаимное отторжение Их ненависть не была тайной. Она висела в воздухе факультета иностранных языков, как запах старой бумаги и дешевого кофе. Каждый студент знал: если Ким Намджун и Ким Сокджин оказались в радиусе десяти метров друг от друга — жди грозу. Лучше занять места в первом ряду, а еще лучше — убраться подальше. Намджун его презирал. Этот искусственный смех, это показное веселье. Сокджина, который был королем этого балагана. И дело было даже не в том, что Намджуну, круглому отличнику с идеальным GPA и рекомендательными письмами от трех профессоров, отказали в стипендии, которую отдали Джину. «За активную общественную деятельность и вклад в студенческую жизнь», — гласила формулировка. Вклад. Какой вклад? Организация пьяных вечеринок и конкурсов по поеданию рамёна на скорость? Это считалось вкладом? Намджун тогда сорвал со стенда приказ, скомкал его и швырнул в урну. Его сосед по комнате, Хосок, только вздохнул: «Чувак, это просто бумажка». Но для Намджуна это была не просто бумажка. Это был символ торжества поверхностного блеска над истинным содержанием. С того дня каждый их диалог был полем боя. Сегодняшнее утро не стало исключением. Аудитория 305, семинар по современной поэзии. Профессор задерживался. Джин, как всегда, сидел в центре амфитеатра, окруженный свитой. Он что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя, и его свита взрывалась смехом в нужных местах. Он был высоким, широкоплечим и до отвращения красивым. Его темные волосы были уложены с той небрежностью, на которую, как подозревал Намджун, уходит не меньше часа, а на губах играла легкая, уверенная улыбка человека, привыкшего к всеобщему обожанию. — …а он такой говорит: «Я просто хотел покормить уток!» А я ему: «Сэр, это не утки, это лебеди, и они настроены крайне враждебно!» — Джин изобразил паническое бегство, и аудитория вокруг зааплодировала. — Боже, как остроумно, — голос Намджуна, сухой и холодный, разрезал общий шум, как скальпель. Он стоял на верхнем ряду, у двери, с кипой книг, прижатых к груди. Он и не думал садиться, словно брезговал приближаться. — Рассказ о том, как ты соревновался в интеллекте с птицей и проиграл. Должно быть, это вершина твоей юмористической карьеры. Смех стих. Свита Джина обернулась, готовая шипеть, но Джин лишь лениво поднял глаза на своего оппонента. Его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнул холодный, оценивающий огонек. — О, мистер Совершенство, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — А я все думал, почему здесь так резко запахло нафталином и снобизмом. Обычно ты в это время в библиотеке, протираешь дыры в штанах на стуле имени себя. — В отличие от некоторых, я эти дыры зарабатываю трудом, а не протираю штаны на барных стойках, — парировал Намджун, спускаясь на пару ступенек вниз. — Скажи, Джин, тебе не надоело быть университетским шутом? Или это единственная доступная тебе социальная роль, потому что на большее мозгов не хватает? — О, мои мозги в порядке. Просто я не ношу их как корону, пытаясь самоутвердиться за счет других, — Джин поднялся со своего места. Они стояли теперь почти на одном уровне, разделенные только рядами парт и парой метров напряженного, наэлектризованного воздуха. — Знаешь, Намджун, твоя проблема в том, что ты ненавидишь людей просто за то, что они счастливее тебя. А это, согласись, диагноз. — Я ненавижу не людей, я ненавижу поверхностность, — отчеканил Намджун, чувствуя, как внутри закипает знакомая, почти приятная ярость. — Твой смех, твои шутки, твои показные ужимки — это все фасад. Ты — лакированная пустышка, и меня тошнит от того, что все вокруг ведутся на эту дешевую позолоту. В аудитории повисла гробовая тишина. Даже муха, казалось, застыла в полете. Это было жестче, чем обычно. Это был переход на личности. Джин медленно подошел ближе. Его улыбка наконец исчезла, обнажив что-то твердое и острое под маской балагура. Они стояли почти вплотную. Намджун был выше, но Джин был шире в плечах, и сейчас он излучал спокойную, опасную энергию. — А знаешь, что самое смешное, «гений»? — его голос был тихим, почти шепотом, предназначенным только для одного. — Ты посвящаешь мне столько времени. Следишь за каждым моим шагом. Анализируешь мои «ужимки». Ты знаешь мое расписание лучше, чем свое собственное. Ты уверен, что это ненависть? Потому что со стороны это выглядит как больная, невротическая одержимость. Это был удар под дых. Джин наклонил голову к плечу, и на его губах снова заиграла тень улыбки — снисходительной, понимающей. От этого Намджуна затрясло. — Катись к черту, Сокджин, — прошипел он, сжимая книги так, что побелели костяшки пальцев. — Ты — просто ошибка эволюции на пути к homo sapiens. Он резко развернулся и вышел из аудитории, с силой хлопнув дверью. За его спиной он услышал, как Джин громко и наигранно-весело произнес: «Ну что, народ, у кого есть попкорн? Шоу окончено». Намджун шел по коридору, ничего не видя перед собой. Кровь стучала в висках. «Одержимость». Какая чушь. Какая возмутительная, бездоказательная, грязная манипуляция. Он не был одержим. Он просто терпеть не мог несправедливость. И этот напыщенный индюк был ее живым воплощением. Но где-то глубоко внутри, на самом дне его рационального, логичного сознания, слова Джина засели ядовитой занозой. Потому что, черт возьми, этот шут был прав. Намджун действительно знал расписание Сокджина наизусть. И он никогда не задавал себе вопрос — почему. ---