Мальчики

Андрей молчал почти всю долгую дорогу до дома: братья снимали комнату далеко от университета. Но ехать на трамвае в такую славную погоду — было тепло, светло ещё несмотря на поздний час, лёгкий ветерок прохладой в морду дул — показалось грешно. Из кабака шли пешком. — А хорошо ты всё-таки их отделал, а, — вдруг проговорил он. Квадратные каблуки блёклых туфель Данковского цокали по мостовой чуть звонче, чем сбитые, длинные, с блестящими пряжками туфли Андрея. Стаматин неосознанно, но с удовольствием прислушивался к размеренному стуку шагов товарища. — Я бы с роду не подумал, что ты можешь так крепко треснуть… — Так хило выгляжу? — Данковский хмыкнул. — Не-а, просто слишком… вылизанно. Комильфо то есть. Прилично. Да я же не в обиду, чего ты… Тебе, вообще-то, идёт. Данковскому шло. На ещё по-юношески стройной фигуре темно-синий жилет последней моды, накрахмаленная белая рубашка и выглаженные черные брюки смотрелись как нельзя лучше. Вычурно, заметно, притягательно. И как только умудрился из этой заварушки выйти таким аккуратным? Разве что малость подрастрепался, да и то почти незаметно. Точно и не дрался, точно и не возился каких-нибудь полчаса назад с раненым… — Я знаю, что идёт. Рука как? — Зудит. Как только так резво по плечу саданул, не понимаю… Даже выпить толком не успели — драка завязалась. Плечо Андрея под рукавом рубахи было аккуратно перевязано импровизированным бинтом. Грубая, неглубокая резаная царапина ныла, но, обработанная, уже не кровоточила — скромный самодельный жгут сняли ещё в кабаке. — Долго ещё идти? — Пришли почти. Они поднялись почти под самую крышу. Андрей отпер обитую тёмным дерматином дверь квартиры своим ключом. Та приветственно скрипнула, впустив их в длинный, слабо освещённый коридор. На дощатых антресолях валялись затянутые паутинками ящики с вещами жильцов, не вместившиеся в тесные каморки. Откуда-то воняло свежей краской. На дверь комнаты братьев была на гвоздь прибита слегка отсыревшая бумажка с размашистой надписью: «здесь живут Пётр и Андрей СТАМАТИНЫ». Андрей дёрнул ручку; оказалось открыто. — Брат дома. В мелкой комнатке стояло две раскладушки, два рабочих стола и громоздкий, похоже, вековой буфет, своим величием занимавший четверть всей жилплощади и изнутри плотненько уставленный бутылками. Он служил братьям и зеркалом, и платяным шкафом, и просто складом мелочёвки, хлама и книг. На полу и у кроватей не слишком аккуратными стопками лежали ещё учебники, пособия и многостраничные брошюры: инженерные системы, сопромат, история пространственных искусств, крылатые латинские выражения и анатомические пособия между ними завалялись… Данковский заметил Петра сразу: ослепительно белая электрическая лампочка освещала рабочее пространство и роняла острые, жёсткие тени на фигуру молодого архитектора. Тот сидел, низко склонившись над столом, скривив спину, и развернулся на колесной табуретке, услышав звук открытия двери. — Знакомьтесь, господа! — Андрей дёрнул плечом, по привычке собравшись раскинуть руки в стороны, но тут же поморщился от боли, — Это товарищ мой университетский, Даниил Данковский. А это брат мой, Пётр… — Приятно, — Пётр, не улыбнувшись, вытянул длинную костлявую ладонь для рукопожатия. Кисть была тонкая, почти голубоватая в своей бледности, но вся изляпанная чернилами и пыльными пятнами графита. — Взаимно. Внимание Данковского немедля привлекли вьющиеся чёрные волосы Петра, спадавшие чуть ниже плеч, чистые, нечёсанные, однако всё равно изящно обрамлявшие узкое, угловатое, длинноносое лицо. — Что за дело у вас? — спросил Петр. — Да никакого. Брата твоего в кабаке подрали, — фыркнул Данковский, краями губ улыбаясь, — Я, м-м, оказал первую помощь. — Так точно. А я отблагодарить обещался. Пётр скривился в ухмылкк. Факт того, что брата ранили, не удивил его, а скорее – даже почему-то обрадовал. — Что у тебя, настроение хорошее что-ли? — Ага, — Пётр хлопнул по столу, целиком занятому громадным чертежом, — Творческий порыв, мать его… Андрей извлёк из одного из мелких ящичков буфета спичечный коробок и несколько небольших прямоугольничков тоненькой газетной бумаги. — Крутить умеешь? — обратился он к Данковскому. Тот отрицательно качнул головой, — Научим… Петр, свернув предварительно свой неоконченный чертёж и очистив столешницу, достал из буфета рюмки и стеклянную бутыль без этикетки. Потом он объяснил, что дворник держит в подвале аппарат, а сокровище своё потом продает, предприимчивый мужик. Соорудив из бумажки лодочку, Андрей насыпал травяной порошочек и скрутил, склеил косяк слюной. Потом ещё по одному – для себя и для брата. Данковский внимательно наблюдал за ними обоими, прислонившись бёдрами к краю стола и вложив руки в карманы. Братья были как два ножа одного и того же мастера, какого-нибудь немца-искусника, — одинаково остро наточенные, блестящие, прочные, добротной стали. Различия между ними улавливались разве что в манере держаться, в каких-то совсем крохотных движениях и жестах, одновременно малозаметных и примечательных. — Первый раз? — Андрей подал Данковскому самокрутку и хотел было поделиться зажигалкой, но тот уже достал свою. — Второй. Они раскурили. Смесь оказалась не самая приятная: терпкая, горчила в горле и пригревала слизистые. Глаза изнутри слегка пощипывало. Тем не менее, эффект производился прилично расслабляющий, снимающий всякое нервное напряжение. Сознание не расплывалось, не расходилось сразу, если затягиваться неглубоко и нерезко. — …Я оглядываюсь: мимо меня стул летит, — расхохотался Андрей, — Смотрю, кто швырял, думал, это этот самый… А это Данковский. Потом взял и зарядил ублюдку по морде! Прям кулаком. Данковский потер костяшки пальцев, точно те зазудели только от устного напоминания об ударе. Хотя они уже почти не ощутимо, но перманентно саднили. — Так и не скажешь, что боец, — усмехнулся Пётр, внимательнее разглядывая нового знакомого, то есть слегка склонив голову набок и прищурив хищные глаза. — Я и не боец. Будь этот парень чуть крепче, я бы скорее себе пальцы сломал. Я же его даже не вырубил… — А с револьвером дружишь? — В прошлом году стрелялись с одним… идиотом, — с отвращением проговорил Данковский; сам факт дуэли не смущал и не стыдил его, но оппонент, судя по выражению лица, был редкостным гадом, — Назовём это конфликтом идей… — Дуэль? — удивился Андрей. — Угу. — А я-то думал, ты хороший студент. — Я блестящий студент, — Данковский невыразимо надменно вздёрнул брови, что смотрелось и грозно и забавно одновременно, когда глаза его были легонько затуманены гашишом, — Дуэль никоим образом не влияет на мои академические… — Да понял я. Знакомо. Мы с братом тоже за идеи с кулаками лезем… — Да и стреляли раз, че уж… — прибавил Пётр. — Ну и тяжело же таскать в голове умные мысли и пытаться донести их до недоумков… — фыркнул Андрей, крепко затянувшись. Они уже распахнули окно, и приятный ночной ветерок послушно вытягивал травяной дым из комнаты. — Просто вокруг нас слишком много недоумков. Иногда становится одним меньше, но что такое один… — Так ты что, взаправду убил его? — Андрей аж присвистнул, на несколько секунд вынув самокрутку изо рта. В глазах у него зажглось узнавание, как будто Данковский неожиданно стал ближе и понятнее. — Ну. Пётр хлопнул Данковского по прямому плечу: строгую осанку юного медика не портили ни алкоголь, ни трава. — Уважаемо — за идею грохнуть. Видно, стоящее дело защищал? — Стоящее, как же. Всей моей научной жизни дело… Потом расскажу, может. Сейчас не донесу ничего толкового… — Вот и не надо. Вслед за первым косяком пошёл следующий. Бутыль мягкого самогона они за беседой тоже успели медленно-медленно уговорить. На закусь братья разменяли у соседей кислых маринованных огурцов. От специфического коктейля постепенно становилось… не хуже и не лучше — просто страньше. Мозг не то густел, не то наоборот, разливался в жижу — голова, в общем, кружилась; комната подернулась подкрашенной, пёстрой мутью. Братья, несколько более привычные к крепким напиткам и прочим веществам, рассудок сохраняли чуть яснее. Во всяком случае — Андрей. Пётр, до того довольно флегматично радостный, теперь смотрел на Данковского совершенно отрешённо. В серых, поплывших глазах чудилось что-то невыразимое и как будто не находящее отклика в нервных окончаниях, а руки его начинала то и дело бить мелкокалиберная дрожь. Данковский не мог понять, чего хочет от него Пётр (и хочет ли чего-то вообще), а тот только пожёвывал кончик уже почти догоревшей самокрутки, точно проворачивая в голове остатки сознательных мыслей, коих было у него уже ощутимо меньше, чем у товарищей. — Ты красив. Ты знаешь? Как будто выточен из извести, вот-вот осыпешься, только тронь… — проговорил Пётр, стеклянно глядя на Даниила прежде, чем проморгаться. Данковский заносчиво, как привык, — казалось, иначе он и вовсе не умел — вскинул брови, несмотря на искреннее удивление комплиментом. — А мне волосы твои нравятся. — Погладь. Волосы. Пальцы Данковского действительно прошлись по черными волнам волос Петра, а затем, предварительно как бы спросив разрешения, взлохматили их. Андрей слушал и наблюдал, молча криво улыбаясь. Он не ожидал, не предвидел, что вечерок примет такой оборот, но и не возражал. Ведь это весело. Веселиться нужно уметь… И Данковский сегодня все больше и больше производил впечатление человека, который веселиться умеет. — Мягкие, — заключил Даниил, в конце концов просто ткнувшись носом в копну чёрных волн, пахнущую хозяйственным мылом.

***

Из-под крана с тихим свистом проржавевшей сантехники текла холодная вода. На облупившемся зеркале блестели капли конденсата — в маленькую облезлую комнатку дуло сквозь щели в деревянной оконной раме. Утренняя щетина Андрея была светлее и куда менее заметна, чем у Данковского, но бриться все равно приходилось. Лезвие точно, размеренно скользило по щекам, счищая сизые колючие крапинки. Замаскировать следы похмелья Андрей даже не потрудился. Краснота с глаз еще не рассеялась полностью, сосуды на натянутой на скулах коже просвечивали карминовыми звёздочками. В дверном проёме показался белый, как простыня, Данковский. Ещё сонный, непривычно помятый и растрёпанный, с перекинутым через предплечье полотенцем. Он старался нести себя прямо, как обычно, но некоторая стеклянность движений сохранялась. Из-под сонно полуприкрытых век, опущенных ресниц Данковский разглядывал Андрея, впервые – при относительно хорошем освещении – заметив, что не только на руках его, но и на всем теле тут и там поблескивали белёсые шрамы. Насчитал четыре крупных. Тело Андрея было угловатым, рельефным, с широкими выступающими рёбрами и крепким, почти впалым животом. Как у молодого тигра, гордого, сильного, хищного. — Может, доброе утро, а? — усмехнулся Андрей. Всегда приятно, когда на тебя смотрят… — Доброе, доброе. Еще б голова так не болела… — Данковский почти театрально приложил пальцы ко лбу, — Как твоя рука? — Ну как может быть моя рука. Щиплет, ноет, не кровит… Я тебе обещаю — осторожен с ней буду, чтоб затянулась как следует. — А ты думаешь, я так сильно о тебе беспокоюсь? — теперь усмешка коснулась и данииловых бледных губ, — Пётр-то как после вчерашнего? — Он человек больной. Это для него, что называется, в пределах нормы, — Андрей выглядел спокойным, — Ничего из ряда вон не случилось… — Ну что же… — Данковский автоматически, неспешно, провёл большим пальцем по сливово-синему следу на изгибе шеи, — Допустим. — Под рубахой спрячешь, не увидит никто. Он аккуратен, на видных местах не оставляет. — На том спасибо. Хотя ты не оставляешь вообще. Андрей усмехнулся, пальцами прочесал лохмато остриженные и уже отросшие волосы и слегка пригладил их. Потом умылся и шагнул в сторону, освободив для Данковского место у зеркала. — Это преимущество? — Угу, — Даниил, не спрашивая, взял бритву Андрея, предварительно только сполоснув её водой. Создалось чёткое ощущение, что все, принадлежавшее братьям, теперь принадлежало в какой-то степени и Данковскому. Сильные, жилистые руки обхватили Данковского за талию. На плечо ему Андрей положил подбородок, теперь гладко выбритый и совсем не шершавый, не колючий. — Ты мешаешь. А если поцарапаюсь? — Данковский, нахмуривши брови, опустил бритву. — Кровь слижу. — Фу. — И-мен-но.