SWEET STORM

Локация: FOB «Тандер», провинция Пактия, Афганистан

Время: 7:30

Точка: столовая-палатка на территории базы

      Столовая постепенно пустеет. Те, кто уже позавтракал, расходятся кто куда — в штаб, на проверку снаряжения или досыпать последние часы перед контрольным брифингом. На длинных алюминиевых столах остаются после бойцов лишь грязные подносы, кружки с недопитым кофе и крошки от армейского печенья. Повара гремят посудой на раздаче, перекрикиваясь сквозь шум воды, но их голоса приглушены расстоянием и брезентом.       Розанов сидит в углу, перед ним стоит кружка с остывшим кофе, который он пьет маленькими глотками; не столько для бодрости, сколько для того, чтобы занять руки и не смотреть на Рэя, который сидит напротив через стол. Рэй ковыряет ложкой остатки вязкой и серой овсянки, пахнущей молоком, но не ест, просто водит металлом по тарелке, рисуя бессмысленные узоры.       Аякс лежит у входа, растянувшись на прохладном бетонном полу и положив голову на вытянутые лапы. Наглые и жирные мухи вьются вокруг ее носа, и собака время от времени клацает зубами, пытаясь поймать их, но тут же фыркает, когда очередная добыча ускользает. Уши ее поворачиваются в разные стороны, ловя звуки, — шаги за брезентом, голоса снаружи, шум генераторов; но глаза полуприкрыты, словно она дремлет.       Между Ильей и Райли висит тишина.       Не злая и колючая, отнюдь не неловкая, более глубокая, наполненная тем, что могло бы быть, но не случилось; тем, от чего Илья отступал все эти годы шаг за шагом, пока расстояние не стало невыносимым. Тем, чего он осознанно лишил Рэя, потому что не мог иначе.       Райли смотрит в тарелку. Розанов смотрит на кружку в своих руках. Оба хотят заговорить, но никто не решается сделать первый шаг.       И вдруг — о чудо, Рэй даже удивленно вскидывает бровь, услышав хриплый голос — Розанов заговаривает первым.       — Она хорошая, — произносит он, кивнув в сторону Аякс.       Хоть интонация и спокойная, Рэй замечает — он подбирает слова и не уверен в том, о чем вообще говорить, что не спугнет. От этой неловкости на душе становится теплее. Розанов не железный — он тоже умеет чувствовать.       Райли прослеживает за его взглядом. Аякс в этот момент снова клацает зубами, ловит особенно жирную муху — и та носится в пасти, раздражая слизистую оболочку, бьется о нёбо и сомкнутые зубы, пытается вырваться. Собака распахивает пасть, позволяя ей вылететь, фыркает и чихает, обдавая слюной пол перед собой, затем вздыхает и укладывает голову обратно на лапы.       — Лучшая, — отвечает Рэй, откладывая ложку. — Умная, преданная, чует опасность за версту и не задает глупых вопросов.       Последнюю фразу он произносит с легкой усмешкой, но без колкости.       Розанов кивает, отпивая свой кофе, и выдерживает паузу, собираясь с мыслями и продумывая следующую фразу, прежде чем все же спросить, вскинув взгляд на омегу напротив:       — Она единственная, кто ждет тебя дома? — прощупывает почву осторожно, опасаясь задеть то, что лучше не трогать. Не спросить об этом он попросту не в силах. Это терзает его.       Рэй поджимает губы, отводя взгляд. Аякс вновь вздыхает в полудреме, дергая лапой; за пределами палатки слышатся приглушенные разговоры и смех. Это немного отвлекает и удерживает на плаву, не давая развиться навязчивым мыслям в пагубном русле.       — Да, — отвечает он наконец. — Единственная.       И вновь эта дурацкая пауза.       Розанов крутит кружку в руках, глядя на коричневые разводы на дне, и в моменте после услышанного внутри становится как-то… пусто. Он не умеет изъясняться красиво и витиевато, привык выпаливать все сразу в лоб и не любит ходить вокруг да около. Слова — не его главное оружие. Но ему отчаянно хочется сказать хоть что-нибудь, чтобы отогнать тень прошлого, нависшую над ними, и хоть как-то сгладить углы и неровности в их общении. Они не чужие друг другу, но находятся так далеко.       — Наверное, я должен извиниться, — произносит Илья тише обычного.       Рэй вскидывает брови, складывая руки в замок перед собой, и чуть подается вперед, склоняя голову набок.       — За что? — спрашивает он без какого-либо притворства, просто действительно не понимает.       — Ты прекрасно понимаешь за что, — Розанов встречается с ним взглядом, откидываясь на спинку стула.        — Я не держу на тебя зла, Илья, — отвечает Райли. — Тебе не за что извиняться.       — Но ты ведь наверняка... — начинает Розанов, но Рэй перебивает, подняв ладонь:       — Не надо додумывать за меня. Ты не можешь знать, что у меня на душе. Я в порядке, правда.       Он улыбается мягко и немного грустно, возрождая одной только улыбкой воспоминания о Северной Каролине и теплых осенних вечерах в палатке, когда они сидели вдвоем и болтали о всякой ерунде, и время текло незаметно; и казалось, что весь мир подождет.       Розанов кивает, барабаня пальцами по керамической кружке — нервно, не в такт. Он не спешит подниматься и уходить, хотя разговор объективно не клеится — каждый тянет в свою сторону, слова застревают, паузы затягиваются.       Ему откровенно неловко.       Странное чувство. Он никогда бы не подумал, что рядом с Рэем оно способно вообще возникнуть. С тем, с кем прежде он мог поговорить о чем угодно — о всех возможных фильмах, любимой музыке или курьезных ситуациях на гражданке. С тем, кто смеялся над его шутками, даже если те были плоскими, и сам рассказывал различные истории так, что Розанов заслушивался и проваливался в чарующий тембр. С тем, кто умел слушать молча, не перебивая, и не лез с советами — просто всегда был рядом, и этого им обоим было достаточно.       Прежде.       До всего, что развело их по разные стороны возведенных баррикад.       Теперь каждое слово приходится подбирать с поправкой на чужую боль.       — Я знаю о вас с Шейном, — произносит Рэй вдруг.       Розанов медленно поднимает взгляд. Пальцы перестают барабанить по кружке. Первая мысль — откуда? — вонзается под ребра, но тут же сметается воспоминанием о вчерашнем: Рэй в дверях, скользнувший оценивающим и понимающим взглядом по ним с Холландером, без какого-либо осуждения.       — И что думаешь? — спрашивает он, издавая негромкое «кхм» и прочищая вдруг ставшее сухим горло.       — Что это именно тот, кто и был тебе нужен, — спокойно отвечает Райли. — Он хороший.       Илья хмыкает. Не просто хороший, нет. Лучший, кого он знает. Его умение держать себя, подача, волевой характер, скрытая нежность в случайных прикосновениях и теплых взглядах, обезоруживающая улыбка, проникающий в самую суть бархатный тембр голоса, умопомрачительный запах и то, как он гордо несет себя по жизни и службе, — все это в совокупности с очаровательной внешностью, совершенно не вяжущейся с выбранным им жизненным делом, сводит Розанова с ума вот уже как четыре года. И, кажется, это все же легче заметить, чем он предполагал.       — Ты главное не потеряй его, — продолжает Рэй, нарушая паузу, и Илья рассеянно кивает, вырываясь из плена собственных мыслей обратно в их суровую реальность.       — Я переживаю об этом всякий раз, когда мы уходим на задания. Я не всегда могу быть рядом.       Эти слова даются ему тяжело. Говорить о каких-то страхах всегда тяжело — что о своих, что о чужих. Так ты признаешь себя уязвимым, а на войне подобное равносильно смерти. Но перед Рэем ему не стыдно открыться. Райли понимает и принимает его, и между ними уже нет той стены, которая была выстроена все эти годы.       Омега задумчиво поджимает губы, и его лицо, подсвеченное пробивающимся сквозь брезентовые стены солнцем, обращается на мгновение в сторону Аякс, подрагивающей лапами в фазе глубокого сна, прежде чем обернуться к Илье.        — Если сегодня он пойдет с нами, — произносит Рэй, — то я прослежу за тем, чтобы все прошло хорошо.       — Ты не обязан, — отвечает Розанов, усмехаясь и покачивая головой. Он уж точно не ожидал такого поворота событий.       — Обязан, — во взгляде его карих глаз нет ни тени сомнений, но за напускной бравадой скрывается тот же страх, что сидит в каждом из них. — Хотя бы потому что это мой долг как солдата. Ну, знаешь, прикрывать чью-то спину, — он улыбается тепло и мягко, заканчивая на шутливый манер, и Илья лишь кивает в ответ, не в силах выразить теплящуюся внутри благодарность словами.       Райли сводит все к простому долгу — ничего личного, просто служба, — но Розанов прекрасно понимает, что за этим скрывается гораздо большее. Прощение, которое не просили; забота, которую не заслужили; и тихая, давно пережитая любовь, которая не требует ничего взамен.       Омега откидывается на спинку стула, складывая руки на груди, и смотрит на Розанова пристально, с прищуром.       — Знаешь, тебе пора заканчивать со всем этим, — утверждает вдруг он.       — И с чем же? — Розанов поднимает бровь.       — С войной, армией, этой бесконечной беготней по горам, пулями и смертью, — Райли вздыхает. — Ты не продержишься вечно. Никто не выдерживает.       Илья хмыкает.       — Я ведь не умею ничего другого, — отвечает он, небрежно поводя плечом. — Можешь представить меня в роли офисного клерка?       Рэй усмехается.       — Если справился с отдачей автомата, то справишься и с заполнением документов. Я могу представить тебя в классическом костюме, — он делает паузу, и его лицо становится серьезнее, — но не хочу представлять твое тело в цинке. Пора начать думать не только о себе, Илья, но и о нем.       Розанов напрягается.       Эти слова падают в ту часть сознания, которую он старательно игнорировал последние годы; где живут страхи, которые он не признает даже себе; где Шейн стоит в очереди за пулей, а он не может ничего сделать, ничем помочь.       Рэй прав. Война не вечна. Рано или поздно придется выбирать — или смерть, или жизнь; и если он хочет жизнь — не только свою, но и ту, что он мог бы разделить с кем-то, — нужно уходить. Нужно научиться быть не только солдатом, но и мужем, отцом, — простым человеком, который просыпается утром не под обстрел, а под звон будильника.       Мысль о том, что Шейн когда-нибудь может остаться один — с его фотографией на тумбочке, с его запахом, въевшимся в подушку, — обжигает. Он не хочет для Холландера такой судьбы. Не хочет, чтобы тот потух, чтобы блеск в его глазах пропал, а жизнь потеряла краски, ведь… то, что он чувствует по отношению к нему, взаимно, да?        Розанов поднимает глаза на Рэя, встречаясь с его внимательным взглядом, и кивает.       — Я подумаю, — отвечает он.       Рэй не давит, лишь слегка приподнимает уголки губ, обозначая улыбку и беззвучное: «не подведи».       Аякс, до этого спокойно дремавшая, вдруг поднимает голову, потягивается, широко зевнув, и плавно поднимается, подходя к Рэю и утыкаясь носом в его руку. Омега почесывает ее за ухом.       — Могу я погладить ее? — спрашивает Илья, наблюдая за тем, как пальцы Райли перебирают лоснящуюся шерсть.       Рэй хитро прищуривается, ухмыляясь.       — Если она позволит, — отвечает он, осторожно подталкивая собаку в бок к альфе и шепотом произнося «можно».       Розанов протягивает руку ладонью вверх. Аякс поворачивает голову, принюхивается, делает шаг вперед и тычется влажным носом в длинные пальцы. Еще ближе, еще... Она обнюхивает руку Розанова от кисти до локтя, подбирается поближе и вдруг доверчиво укладывает голову на колени альфы. Розанов замирает, не зная, что делать. Аякс же вздыхает и начинает сползать вниз — сначала передними лапами, а затем и всем телом, пока на коленях у Розанова не остается лишь ее задранная вверх морда. Лапы раскидываются по полу, хвост лениво повиливает, и она застывает в этой нелепой, расслабленной позе, будто конечности ее больше не держат.       Райли глядит на это, тихо посмеиваясь, прикрыв рот кулаком.       — Ну надо же, Гроза, — говорит он, отсмеявшись. — Даже она не может устоять перед тобой.       Розанов хмыкает и проводит пальцами по шерсти собаки, на что та довольно жмурится и подставляется еще больше.       — Она чувствует людей, — продолжает Рэй. — Если она тебя приняла, значит, ты не безнадежен.       — Спасибо, — фыркнув, тихо отвечает Илья, впрочем не удерживаясь от улыбки. — Воодушевляет.       Может быть, действительно пора заканчивать. Уж точно не сегодня и явно не завтра, но… скоро. Ради Шейна. Ради себя. Ради того, чтобы однажды проснуться не от выстрелов, а от того, что кто-то маленький стаскивает вниз одеяло и кричит: «Папа! Папа, вставай!».       Илья не уверен, что заслуживает такого будущего, но точно уверен в том, что хочет попробовать его выстроить лишь с одним человеком — и это Шейн.

***

      Гул винтов режет ночное афганское небо, сотрясая фюзеляж до дрожи в костях. Это не салонный комфорт гражданской авиации, где стюардессы разносят напитки, — здесь каждый уголок пропитан запахом солярки, горячего металла и человеческого страха. Вдоль бортов возвышаются откидные сетчатые сиденья, на которых располагаются восемь фигур в полной боевой выкладке: приборы ночного видения, задраенные козырьком под потолок; набитые всякой всячиной рюкзаки за спиной, еще по два подвесных контейнера на груди. Оружие пристегнуто карабинами к подвесной системе, стволами вниз, и поблескивает в тусклом красном свете — кабина затемнена, чтобы не ослепить пилотов.       Тряска зверская — по телам идет мелкая, вибрирующая дрожь, заставляющая зубы клацать в такт, если не сжать челюсти. Розанов сидит у самого борта, прислонившись плечом к стенке вертолета. Открытого проема рядом с ним нет — десантироваться будут с другой стороны, через правую сдвижную дверь, которую прямо сейчас удерживает замок-ползунок. Сквозь мутный иллюминатор напротив ничего не видно — сплошная чернота, изредка разрываемая тусклыми огоньками кишлаков, оставшихся далеко внизу.       Бишоп сидит в глубине, вальяжно развалившись, но взгляд его цепко сканирует лица подчиненных, пересчитывая, проверяя. Восемь человек. Все здесь. Шестеро на сиденьях, двое — у переборки, ближе к двери, сидят прямо на полу, поджав колени к груди; снаряжение не дает нормально пристроиться ни в какую другую позу.       Сегодня, когда Бишоп озвучил основной план наступления, он посмотрел прямо на Холландера и сказал: «Ты остаешься. Я не могу рисковать, Сладкий. Твоя предтечка — непредсказуемый фактор». Шейн тогда промолчал — стиснул зубы, сжал кулаки и уставился в пол, чтобы никто не увидел, как тускнеет его взгляд.       Но… Рэй вступился за него. Без лишнего пафоса и желания завоевать одобрение или заручиться доверием. Сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах шариковую ручку. «Сэр, нам нужен этот боец. С Холландером у нас будет восемь стволов вместо семи. И вы сами знаете — в ближнем бою он лучший».       Бишоп долго молчал, хмуря седые брови и глядя то на Рэя, то на Холландера, то вообще на Розанова, который сидел неподвижно, как каменное изваяние, и только стиснутые зубы выдавали его внутреннее напряжение. Затем майор вздохнул, махнул рукой и сжалился:       — Что ж, может ты и прав. Сладкий, готовься. Рэй, несешь полную ответственность за него.       Шейн только тогда выдохнул.        И сейчас, сидя в вертолете, он чувствует, как руки до сих пор слегка подрагивают от напряжения, которое накапливалось несколько дней, проведенных в подвешенном состоянии. Он смотрит на Розанова, тот занят делом: проверяет крепления своего парашюта, туго натягивая лямки и врезая резину в плечи. Гризли рядом тяжело вздыхает, тихонько перебирая пальцами растяжки, словно пересчитывая четки. Он, как и все они, прыгал уже кучу раз, но перед каждым прыжком его накрывают волны липкой тревоги. Эдди не подает виду, только хмурится сильнее обычного, а на лбу выступает пот. Шаман, заметив это, ухмыляется, но молчит. Команч вообще не обращает внимания — он то и дело отстегивает и пристегивает карабин на своем рюкзаке, поигрывая с ним, считая секунды.       Рэй сидит вполоборота к двери, лицом к остальным, и перебирает в пальцах ленту строп — проверяет узел за узлом, на ощупь. Лицо сосредоточенное, но расслабленное, несмотря на сжатые в тонкую линию губы. От него исходит иное напряжение — не физическое, внутреннее. Он выглядит так, будто хочет сказать хоть кому-нибудь о том, что так и норовит слететь с языка, но при этом упрямо молчит, держится.       Вертолет плавно идет на снижение, меняя угол и заставляя всех инстинктивно вжаться в кресла.       Бишоп подается вперед и щипком включает гарнитуру, чтобы его голос перекрыл шум:       — Внимание. До точки десантирования две минуты. Работаем строго по плану. Никакой самодеятельности. Всем удачи.       Команч спрашивает, откидывая защитную крышку с замка на броне:       — Далеко до самой базы топать после приземления?       — Километра полтора, — Бишоп достает из нагрудного кармана спутниковую карту, сжатую в гармошку, и подносит к тусклому свету. — На месте сбора все сходитесь ко мне. Розанов, свою точку ты знаешь, придется тебе добираться туда от развилки одному. Помни: осторожность превыше всего.        Розанов кивает, не говоря ни слова. Его взгляд на мгновение задерживается на Холландере, но тут же возвращается к снаряжению. Длинные пальцы нащупывают вытяжное кольцо парашюта, пробегают по креплениям подвесной системы — все в порядке, все на месте. Все, кроме взбудораженного сердца. Сегодня оно проявляет себя беспокойнее обычного.       Рэй поворачивается к Гризли, с наигранной серьезностью поднимает бровь и что-то шепчет — сквозь шум нельзя разобрать слов, но все видят, как Эдди набычивается и сжимает челюсть. Шепот явно оказался провокационным.       — Эдди, да не ссы ты, — бросает Команч, хлопая его по плечу. — Давно пройденный этап. Приземлимся мягко. Кольцо только дернуть не забудь, — хмыкает он, вызывая улыбку и смешки у других ребят.       Гризли хмурится, расправляя плечи:       — У меня все под контролем.       — Ага, а трясет тебя от холода, — беззлобно фыркает Шаман, и Эдди бурчит в ответ что-то невнятное, в сотый раз поправляя крепления на груди.       Лампа красного света мигает, переходя в желтый режим — сигнал «приготовиться».       Бишоп распахивает дверцу, впуская в салон поток прохладного воздух, и взмахом руки подзывает к себе Гризли. Эдди вздыхает, поднимаясь, подходит ближе и крестится по привычке, едва касаясь пальцами груди. Бишоп замечает, отключает наушник, наклоняется ближе и кричит ему прямо в ухо, чтобы перекрыть гул:       — Ну что, воин? Передумал?       — Еще секунду, — хрипит Гризли, не поднимая глаз, пытаясь примириться с грядущим свободным падением.       — Время вышло.       Майор одним мощным толчком подсекает медведя под зад. Эдди плюхается из дверного проема вниз, словно огромный мешок с картошкой, — и тут же исчезает в темноте, раскинув руки в стороны для стабилизации полета. Кто-то присвистывает, провожая его взглядом, но больше никто не шутит — все одновременно настраиваются, переводя дух.       Рэй первым из оставшихся подается вперед, хватаясь за жесткую скобу у проема. Он ловко подтягивается и, почти не задерживаясь, прыгает следом за Гризли — ноги вместе, тело напряженное, еще и напоследок салютует другим, вызывая улыбки и ухмылки, чуть сбивая общее напряжение.       Команч кивает Холландеру — и те выходят следом. Один за другим. Шейн на мгновение задерживается в проходе, ощущая бьющий в лицо ветер, — и оборачивается, встречаясь взглядом с Ильей. Всего на секунду. Ни улыбки, ни кивка. Пристальный взгляд глаза в глаза, полный сокрытых внутри чувств. Он исчезает во тьме, сливаясь с ночным небом, и Розанов как никогда остро, как не было ни на одном из заданий до этого, ощущает потребность оградить его и защитить, потому что наработанное годами чутье подсказывает, не унимаясь с ночи, — что-то не так.       Вот только отступать некуда.       Розанов вздыхает, поднимаясь и проходя к проему, всего на мгновение задерживается, набирая полные легкие воздуха, и отталкивается одной ногой от борта, ныряя во влажный холод усыпанного звездами неба.       Парашют, когда приходит его время, раскрывается рывком, больно врезаясь лямками в плечи, ударяя по паху и животу, заставляя тело дернуться вверх, прежде чем стабилизироваться. Стропы натягиваются, выравнивая купол, который распускается над головой черным цветком, едва различимым в этой темноте; хорошо, что небо безоблачное, луна скрывается за горами, и лишь звезды блестят вдали, собираясь в завораживающие узоры. Илья дергает за правую стропу, разворачивая парашют в нужном направлении. Ветер дует на юго-восток, его скорость он ощущает кожей — три метра в секунду, на такой высоте это некритично.       Внизу чернеет земля, изрезанная ущельями, кустарником и редкими валунами. В полутора километрах к северу таится база талибов. При снижении он различает слабые очертания маленьких фигурок на земле. Гризли — та, что покрупнее; он уже твердо стоит на ногах и сворачивает купол. Рэй и Шейн тоже плавно снижаются следом, корректируя приземление.       Розанов стягивает левую стропу, притормаживая. В последние мгновения полета поджимает ноги, готовясь к удару. Главное — не сломать конечности.       Приземление жесткое, но он выдерживает: колени сгибаются, Розанов делает шаг вперед, чтобы погасить инерцию, и заваливается на бок, с хрустом приминая сухой кустарник. Ветер свистит в ушах, кровь стучит в висках, а слизистую носа слегка жжет от пойманных потоков ветра, несмотря на наполовину скрытое тканевой маской лицо.       Илья отстегивает лямки, скидывает рюкзак и быстро сворачивает купол в плотный рулон, пряча его за ближайшим валуном — нечего оставлять улики. Следом поправляет на себе оружие и выходит на связь, когда остальные, кто приземлился позже, поднимаются на ноги.       — Гроза на месте.       — Команч здесь, — голос Маркуса доносится из наушника.       — Сладкий здесь, — отвечает Шейн с явно прослеживающимся облегчением в голосе.       — Рэй на месте, — сухо, спокойно.       — Гризли? — Бишоп.       — Здесь я, здесь. Чуть ногу не вывихнул, — ворчит Эдди.       Все негромко фыркают.       — Тень?       — У точки сбора, — голос Люка звучит отстраненно.       — Шаман, Джокер?       — Оба здесь, — отзывается Шаман. — Джокер пакует парашют.       — Отлично, — Бишоп понижает голос до шепота. — Выдвигаемся.       Группа движется плотной цепочкой, соблюдая дистанцию в пять-семь метров друг от друга. Бишоп впереди, за ним — Команч, Гризли, Джокер, Шаман, Рэй, Сладкий и Тень. Розанов замыкает — он должен будет оторваться от них у развилки, чтобы занять свою позицию на высоте. Луна скрывается за облаками, и лишь звезды подсвечивают серые валуны, колючку и редкие кусты, которые цепляются за жизнь на этой выжженной земле.       Идти тяжело: под ногами осыпающийся щебень, который норовит предательски хрустнуть. Каждый шаг выверен, каждая опора проверена. Джокер дышит тяжело — рюкзак с дроном давит на плечи, но он не жалуется, только иногда сглатывает и поправляет лямку. Гризли идет чуть вразвалочку, но его груз — взрывчатка, детонаторы и пульт подрыва — тоже не легкий, однако он не подает вида, разве что сопит иногда громче обычного.       — Эдди, ты там живой? — шепчет Команч, не оборачиваясь.       — А ты сам как думаешь? — бурчит Гризли.       — Ты сейчас больше похож на нашего рюкзачного мула, а не на сапера.       — Да пошел ты.       Смех здесь может стоить жизни, но они все равно не удерживаются от тихих смешков. Бишоп тоже приподнимает уголки губ, хотя лицо его остается сосредоточенным.       Они выходят на небольшое плато, откуда открывается вид на ущелье. Внизу, в темноте, угадываются развалины древней постройки — то ли караван-сарай, то ли просто крепость, которую талибы приспособили под свои нужды. Именно там, под землей, скрываются тоннели, ведущие к опиумному складу; а чуть выше, на скалистом выступе, — идеальное место для снайпера.       Бишоп останавливается, поднимает руку — все замирают. Он поворачивается к Розанову:       — Гроза, твоя позиция — во-он там, — майор указывает на выступ. — Видишь расщелину между камней? Лучшего места не найти. Отличный обзор на ущелье и на вход в тоннели. Но будь аккуратнее, у них могут быть собаки. Ты знаешь, что это будет значить для тебя.       Розанов кивает, глядя в указанном направлении, мысленно прикидывая дистанцию и угол обстрела.       — Принято, — отвечает он. — Собаки мне не страшны.       — Храбришься, Гроза? — Команч хлопает его по плечу, оказавшись рядом. — Смотри, как бы кто не укусил за задницу.       Ребята посмеиваются.        Розанов закатывает глаза, усмехаясь.       — А ты на мой зад не засматривайся. У тебя есть дела поважнее.       Команч хмыкает, с улыбкой принимая эту остроту. Шейн, стоящий в трех метрах, скрывает ухмылку и отводит взгляд, поправляя ремень автомата.       — Ладно, хватит болтать, — Бишоп возвращает всех к реальности. — Гроза, остаешься здесь. Мы идем дальше. Я дам сигнал, когда все будет готово. Твоя задача — прикрывать нас сверху и предупреждать о любом движении. В эфире будь тише. Сегодня ты — самое сильное и уязвимое звено, они захотят тебя убрать. Будь готов к гостям.        — Принято, — Розанов отстегивает от рюкзака свой макмиллан, проверяет оптику, крепление сошек. Движения его отточены, экономны — ни одного лишнего жеста.       Группа трогается дальше. Бишоп, Команч, Гризли, Джокер, Шаман, Рэй и Тень исчезают в темноте, растворяются среди валунов и сухой травы. Шейн задерживается на мгновение, смотрит на Розанова. Тот уже разворачивается, чтобы идти к своему выступу, но чувствует взгляд. Оборачивается.       — Береги себя, — произносит Шейн тихо, почти одними губами.       — Все будет хорошо, — отвечает Розанов с очевидной нежностью, позволяя себе теплую улыбку, скрытую тканью тактической маски. — Иди к остальным.       Шейн уходит. Розанов смотрит ему вслед, пока силуэт не сливается с тенями, затем поворачивается и начинает подъем.       Позиция действительно находится между двумя валунами, чуть ниже гребня, чтобы силуэт не проецировался на небо. Илья сбрасывает рюкзак, расстилает коврик — походную пенку, — укладывается на живот и раскидывает сошки. Макмиллан привычно ложится в руки, приклад упирается в плечо, щека касается гребня приклада — тактильное знакомство, которое он совершает перед каждой операцией. В оптике мир становится чужим, разделенным на квадраты и дальности.       Он достает маленький блокнот в кожаном переплете, карандашом записывает координаты, высчитывает поправки. Ветер северо-западный, четыре метра в секунду. Влажность — процентов тридцать. Небо чистое, луна прячется за горой. Условия почти идеальные.       Надевает маскировочную гилли, набрасывая ее поверх плеч и спины, и становится частью земли, частью этой чертовой горы, мимо которой талибы наверняка проходят каждый день, даже не замечая.       В наушнике стоит тишина. Группа двигается к тоннелям. Розанов ловит в прицел их силуэты — восемь фигур, пригнувшихся, скользящих вдоль стены. Бишоп узнается по уверенной и тяжелой, походке, Команч — по ширине плеч, Гризли — по тому, как он переваливается с боку на бок, Рэй почти что плывет; Холландер идет последним, и Илья видит, как он оглядывается, словно ищет кого-то.       Мелькает быстрая, как вспышка, мысль: что, если сегодня он не сможет прикрыть его? Что, если пуля прилетит оттуда, откуда не ждешь? Что, если он услышит в эфире его сорванный голос, а после — резкую тишину?       Розанов хмурится, прикрывая глаза и отгоняя эту мысль. Глубоко вдыхает, задерживает дыхание на секунду, и медленно выдыхает.       В прицел он видит, как Рэй и Холландер скрываются в тоннеле, и мысленно желает им удачи, вспоминая слова Райли: «если он сегодня пойдет с нами, то я прослежу за тем, чтобы все прошло хорошо». Вот только почему-то теперь, на позиции, а не на территории относительно защищенной базы, Илья начинает нервничать, прогоняя из раза в раз эту фразу по кругу в своей голове.       — Гроза на позиции, — произносит он приглушенно и хрипло в гарнитуру. — Вас вижу. Все чисто.       — Принято, — отвечает Бишоп. — Работаем.

***

      Шейн идет вторым, сразу за Рэем, и старается не думать о том, что над ними возвышается несколько метров земли. Глиняные стены то сужаются, заставляя пригибаться, то расширяются, позволяя выпрямиться на пару секунд. Пол неровный, утрамбованный ногами сотен людей — камни, торчащие из земли, крошатся под подошвами бейтсев, и Шейн ставит ноги осторожно, крадучись, чтобы ни один лишний звук не нарушил тишину.       Вот только тишина эта обманчива.       Сверху, сквозь толщу породы, пробивается гул. Хоть и далекий, но не менее пугающий. Автоматные очереди перемежаются с одиночными выстрелами снайперской работы. Гроза прикрывает группу, которая штурмует верхний ярус базы. Винтовка его бьет редко, но метко — каждый выстрел Илья, должно быть, проживает всем телом, чувствуя отдачу, ловя в прицел очередную цель.       Земля дрожит — не сильно, но ощутимо. Периодически взрываются гранаты, и мелкие камешки сыплются с потолка, стучат по шлемам, скатываются за воротники. Шейн вздрагивает каждый раз, когда что-то падает на плечи, но не останавливается, мысленно одергивает себя за это и хмурится все больше. Рэй впереди идет уверенно, почти бесшумно, и его спина — в разгрузке, с автоматом на ремне — кажется единственной надежной опорой в этом подверженном шторму мире.       Почему-то сейчас, в этой темноте, среди толстых слоев глины, камней и страха, Рэй видится ему более сильным, чем он сам. Холландер не из слабых. Это не первое его задание. Он не новичок, он не боится столкнуться лицом к лицу с тем, кто направит на него ствол и захочет убить. Его руки покрыты кровью врагов, он один способен без помощи огнестрельного оружия обезвредить и уложить на лопатки чуть меньше десятка человек, если потребуется. Но сейчас… именно сейчас Райли становится его путеводной звездой, ведущей к цели даже в условиях, в которых не видно ни черта. Они равны по всем признакам. Так почему же Шейн ощущает себя так, словно его закрывают собой и огораживают от потенциальных угроз?       Холландер сжимает автомат крепче, и пальцы его, влажные из-за нервов, скользят по цевью. В районе грудной клетки с каждым шагом все больше разрастается мерзкое предчувствие. Оно давит на ребра, учащая сердцебиение, и сжимает горло в тисках. Ну нет, только не сегодня, не здесь и не сейчас. Они обязаны выполнить это дурацкое задание без потерь и выбраться отсюда живыми.       Он вспоминает вчерашний разговор с Розановым. «Ты правда думаешь, что у нас получится?» — «Я хочу попытаться». Эти слова, сказанные Ильей, являются тем самым, что помогает ему держаться на плаву и не слететь с катушек, потому что сегодня он не просто на задании по приказу; он делает это все для того, чтобы их общее будущее с Розановым случилось, чтобы у них с Ильей был шанс.       Рация молчит. Микрофоны отключены по приказу Бишопа — никакого лишнего шума в эфире, пока они не углубятся в тоннели. Если кто-то из талибов перехватит сигнал, то вся операция пойдет под откос. Поэтому им остается довольствоваться лишь их дыханием, шагами и отдаленным гулом сверху.       Рэй вскидывает руку — резко, отсекая движение.       Шейн тут же останавливается. Сердце ухает в пятки, но он не дышит. Смотрит, как Рэй не глядя прикладывает палец к губам, обозначая тишину. Его силуэт в тусклом свете налобного фонаря абсолютно неподвижен — ни одного лишнего движения, ни одного звука.       Холландер прислушивается.       Сначала не различает ничего, кроме гула собственной крови в ушах и пульса, который и то кажется ему оглушающе громким. Затем… голоса. Глухие из-за толщи земли, но отчетливые. Кто-то переговаривается на пушту. Рэй хмурится, превращаясь в статую, и Шейн копирует его, задерживая дыхание.       — Daa kaafiruno wakht na wayeе, — первый голос, хриплый и прокуренный.       Шейн переводит мысленно. Он знает пушту — не идеально, не все слова и их сочетания, но достаточно, чтобы улавливать суть в бою.       — Dawi baayad khatam karoo, Amiran amr karey che har yaw ye wawhal shee, — второй голос, моложе, с надрывом.       Несколько пар ног обозначают присутствие посторонних совсем рядом, за поворотом. Шейн бесшумно выдыхает, и волосы у него на затылке встают дыбом.       — Da ambaro ta warkawal na sari, — третий, глухой.       Рэй плавно опускает руку, показывая Шейну — стоять и не двигаться. Шейн и не двигается. Он ощущает стопами, как земля под ногами вибрирует от ударов — не от взрывов сверху, а от шагов. От их шагов. Талибы где-то рядом, может за стеной, может и впрямь за поворотом.       — Spauno khabarkawa shawu? — первый.       — Wya, chi shawu, — второй.       Кто-то из них сплевывает на землю.       — Da lanati harāmzāda yawa miāshta pakha zamā wror wāwāhe, — третий.       — Hagha ba khpala sazā wawīni, wrora, — хлопок по плечу. — Mūǵ de spo ta tso wradze khwārhe na di warkarri.       Низкий и гортанный смех, полный предвкушения.       Шейн гулко сглатывает, пусть и не отчетливо разбирая речь, но понимая, что Розанову грозит опасность. Ему придется иметь дело с голодными, жадными до крови, натасканными в боях собаками. И ни он, ни команда, не смогут ему ничем помочь. Они слишком далеко от точки. Холландер прикрывает глаза, стискивая зубы, и сжимает пальцы на рукоятке автомата так сильно, что костяшки белеют.       Рэй делает осторожный шаг — и, по закону подлости, вопреки мольбам всем существующим богам, наступает на блядский камень. Маленький, едва заметный, лежащий на полу в полуметре от стены. Тот сдвигается, трется о другой, и издает сухой, щелкающий звук, который в окружающей их тишине кажется громче выстрела.       Шорох чужой одежды.       — Halta tsa di?       — Hits na, zamā khob wo.       — Wogora.       Шаги приближаются.       Рэй медленно поднимает руку, показывая Шейну убраться за его спину. Холландер делает шаг назад, за ним еще один, опускает палец на спусковой крючок, подушечкой невесомо касаясь курка, и приподнимает дуло, но не спешит его вскидывать, опасаясь издать лишний шум.       Тени на стене становятся длиннее.       Шейн переводит взгляд на Райли. Тот смотрит в ответ как-то уж слишком спокойно, без малейшего намека на страх, с отчаянной решимостью. Такое Холландер уже видел в глазах у других людей, вот только те без сомнений прощались с жизнью.       Тяжелая поступь приближается, земля под ногами вибрирует от ударов грубых подошв. Испарина тяжелит веки, и Холландер моргает, пытаясь сфокусироваться, но адреналин, страх и злость, не находящие выхода, сковывают пальцы и мешают мыслить рационально.       Рэй не двигается. Стоит, прижавшись спиной к глиняной стене, и его автомат смотрит в сторону поворота. Плечи напряжены, пальцы сжимают рукоятку без лишней дрожи. И только по тому, как в моменте дергается его кадык под тонкой кожей, Шейн понимает, что он тоже нервничает, но умело скрывает это.       Первый талиб появляется из-за угла.       Высокий, бородатый, в грязной одежде цвета хаки, с автоматом Калашникова наперевес. Взгляд исподлобья сразу находит Рэя, и глаза его расширяются от неожиданности и злости.       — Aa-, — начинает было он в попытке предупредить остальных, но Райли тут же реагирует, ударяя наотмашь прикладом прямо в лицо и заставляя замолкнуть.        Раздается мокрый звук ломающейся кости, и талиб валится на землю, не успев даже вскинуть оружие; получает несколько пуль в грудь и затихает окончательно.       Второй выпрыгивает из-за угла следом и успевает вскинуть ствол, направляя его четко на Рэя.       — Kusar! — вскрикивает он.       Шейн тотчас реагирует, стреляет короткой и прицельной очередью, врезаясь в чужую грудь, отбрасывая его к стене. Кровь брызжет на глину, пол и лицо Рэя, который поворачивается на шаги третьего — молодого, почти мальчишки, с трясущимися руками. Он стреляет, не целясь, — на подавление, в сторону звука. Пуля свистит, и за долю секунды Холландер успевает понять, что летит она прямо в него, но…       Райли реагирует быстрее, бросаясь в сторону, заслоняя собой Шейна, и в ту же секунду его тело резко и неестественно дергается, как если бы кто-то ударил его молотом по бедру.       — С-сука… — выдыхает он сквозь зубы, тут же вскидывает автомат и нажимает на спуск.       Очередь — и третий валится на землю, заливая пол кровью.       Мир вокруг затихает.       Сверху все так же доносится стрельба, воздух постепенно наполняется запахом смерти, но угроза отступает.       Холландер судорожно выдыхает и поворачивается к Рэю.       Тот стоит, опираясь плечом о стену. Лицо бледное, лоб в поту, веки крепко сомкнуты. Он стискивает зубы так, что желваки ходят под кожей. Правой рукой прижимает к бедру автомат, но оружие держится на честном слове, потому что руки его заметно трясутся.       — Рэй, — шепчет он, подходя ближе в два шага и укладывая ладонь на его плечо. — Черт, ты...       — Вот же мразь, — выдыхает Рэй, перебивая Холландера, открывает глаза, тяжело дыша, и сплевывает в сторону подстрелившего его талиба; выпускает автомат из рук, сжимает пальцы освободившейся руки в кулак и с силой ударяет по глиняной стене — раз, другой, третий. Глухое мычание вырывается сквозь сжатые зубы, и Шейн видит, как на его костяшках выступает кровь. Он зажмуривается еще раз всего на секунду, затем вновь открывает глаза, разворачивается спиной к стене и начинает сползать по ней вниз, опускаясь в итоге на капли собственной крови, выступающей из раны, на глиняном полу.       Шейн подлетает к нему, падает на колени, скидывает рюкзак, который глухо бьется о землю; пальцы мелко дрожат и не слушаются, когда он расстегивает молнию, вываливая содержимое на пол — бинты, жгут, ножницы, обезболивающее, уколы для экстренной помощи, какие-то нитки, иглы в индивидуальных пакетах. Все это падает в пыль, перемешиваясь с грязью и редкой кровью, которой, впрочем, становится все больше и больше.       — Держись, — бормочет он, разрывая пальцами штанину Рэя на бедре в месте ранения. Ткань влажная, теплая, пропитанная кроваво-красным; густая жидкость заливает его пальцы, моментально делая их скользкими. — Сейчас, быстро перевяжу, мы остановим кровь, и...       Рэй перехватывает его руку за запястье. Пальцы у него слабые, но хватка железная.       — Сладкий, — произносит он хрипло, почти что шепотом. — У нас мало времени.       — Я быстро, — выдыхает Шейн, пытаясь вырвать запястье. — Мы справимся, просто дай мне...       — Не остановим, — отвечает Райли, предугадывая его мысль.       Шейн замирает, глядя на Рэя, губы которого растянуты в улыбке, не предвещающей ничего хорошего для них обоих.       — Что? — выдыхает Холландер, не желая признавать, что — да, Райли прав.        Кровь выходит из отверстия, в которой сидит пуля, толчками. Обильная и темная, она не останавливается даже тогда, когда Холландер пробует зажать рану ладонью и дотянуться до бинта. Если это то, о чем он думает… если задета бедренная артерия, то у Рэя в запасе есть от двадцати до сорока минут, прежде чем он умрет от потери крови. Это меньше, чем они могут себе позволить. Даже если бы он вытащил его на себе отсюда, минуя все приказы и отходя от задания, они не успели бы добраться до вертолета и вернуться на базу. Но если бы — если бы был хоть малейший шанс на возможное чудо — и добрались, то никто из имеющихся на базе медиков не смог бы провести сложнейшую операцию в полевых условиях, которая спасла бы ему жизнь. У них нет времени, нет ресурсов, нет ничего из того, что дало бы самому Рэю хотя бы призрачный намек на то, что он сможет выжить. И эта беспомощность вызывает внутри совершенно ненужное сейчас раздражение, подводя к мыслям, что на его месте должен был быть он.       Райли мягко накрывает его ладонь своей и успокаивающе гладит большим пальцем костяшки сквозь ткань тактической перчатки, словно прощаясь.       Нет. Блядь, нет.       — Сладкий, дальше ты идешь один.       — Нет, — Шейн качает головой. — Нет, даже не думай об этом, я тебя здесь не оставлю.       — Да, — Рэй слабо улыбается. — Это приказ.       — Ты, блядь, младше меня по званию, — огрызается Шейн, приспуская ненавистную тактическую маску на лице вниз, и поджимает губы, вновь упрямо протягивая руки к израненному бедру в совершенно бессмысленной попытке оказать помощь. Если бы только все зависело от того, как сильно он хочет вытянуть его отсюда.       — Шейн, — шепотом обращается к нему Райли. — Это артерия. Мы оба это понимаем.       Холландеру плевать, что он там понимает. Он хватает бинты, жгут, пытается наложить тот выше раны, но из-за крови все скользит, жгут не затягивается, и нарастающая паника начинает сжимать его горло, мешая дышать.       — Я смогу, — шепчет он, — смогу, вытащу тебя, я...       Рэй не отвечает. Он медленно, превозмогая боль, тянется к своему рюкзаку, расстегивает боковой карман, возвращается в исходное положение и... Электронный писк на высоких частотах разрушает тишину.       Шейн осторожно поворачивает голову, краем глаза видит красный огонек, мигающий в такт писку, и медленно переводит взгляд обратно на Райли; руки его зависают над крепкими бедрами, залитыми кровью, и он нервно сглатывает.       В руке Рэй держит небольшой, пластиковый заряд с таймером, который отсчитывает секунды. 

14:57… 14:56… 14:55…

      Дыхание Холландера сбивается, грудная клетка вздымается чаще, он часто-часто моргает, будто пытаясь отогнать от себя то, что видит, и отклоняется в сторону, создавая между ними пространство.        Рэй вкладывает заряд в его руки, тянется к своей шее, срывает с нее в одно резкое движение жетон на серебряной цепочке, отдает и его и бережно обхватывает своими ладонями руки Шейна, заглядывая ему в глаза все с той же неизменной, теплой улыбкой.       — Беги, Сладкий, — произносит он хрипло.       Шейн смотрит на таймер. 

14:37… 14:36…

      Поднимает глаза на Рэя.        Тот кивает.       — Беги.

***

      Розанов лежит между двумя валунами уже больше получаса. Тело привыкло к холоду камней, жесткой земле и даже к тому, что нельзя пошевелиться, чихнуть или моргнуть лишний раз. Маскировочная сетка накрывает его с головы до пят, превращая в часть ландшафта — бугорок, поросший сухой травой, который никогда не привлечет внимания, если не знать, куда смотреть.       Макмиллан уверенно лежит в его руках, приклад упирается в плечо, щека касается гребня приклада. Перекрестие в оптике замирает то на одном силуэте, то на другом, готовая по воле снайпера послать смерть туда, куда укажет палец.       Эфир в наушнике потрескивает, иногда оживая голосами группы. Грохот, стрельба, крики. Бишоп и остальные штурмуют верхний ярус базы, отвлекая внимание на себя, чтобы Рэй и Холландер могли пройти по тоннелям незамеченными.       — Гроза, доклад, — голос командира совершенно спокойный, несмотря на фоновые автоматные очереди.       — Вижу четверых у восточной стены, — шепчет Розанов в гарнитуру, не отрываясь от прицела. — Двое с рпг, двое с автоматами. Ждут команды.       — Снимай их. Через минуту мы заходим с запада.       — Принято.       Розанов переносит прицел на первого — того, что справа, с гранатометом на плече. Выдох. Плавный спуск.       Хлопок. Откат. В оптике голова дергается, тело оседает, рпг падает на землю рядом с рухнувшим вражеским бойцом.       — Один есть.       — Вижу, — Бишоп. — Хорошая работа.       Розанов перезаряжает, даже не глядя на затвор. Руки, быстрые и натренированные, живут своей жизнью, выводя из строя взвинченных неожиданной угрозой с неба второго, третьего и четвертого следом за их товарищем.       Четыре выстрела — четыре трупа.       — Чисто, — докладывает Илья, ощущая внутри себя мрачную пустоту. Он не любит убивать, но хорошо умеет это делать. Пожалуй, это именно то, что и держит их всех в живых до сих пор.       В наушнике раздается голос Команча, запыхавшегося, но бодрого:       — Круто работаешь, Гроза. Может, меня научишь? А то я все мажу.       — Тебя учить — патроны переводить, — отвечает Розанов, подкалывая и беззлобно ухмыляясь.       — Обижаешь, — хмыкает Маркус. — Я так-то в тире на прошлой неделе пятьдесят из пятидесяти выбил, — треск, шорох, выстрел — и тишина.       — По ростовым мишеням с трех метров, — вставляет Шаман, и остальные ребята посмеиваются.       — А хоть бы и так, — не сдается Команч. — Главное — результат.       — Результат будет, когда ты перестанешь палить в белый свет как в копейку, — Гризли, обычно молчаливый на операциях, подает голос, и его басовитое ворчание заставляет Розанова улыбнуться.       — А ты, друг мой, заткнись и смотри, куда сам стреляешь. Вон, глянь на того, почему он до сих пор… — Команч не остается в долгу, начиная в шутку и совершенно по-дружески причитать и раскладывать Эдди, что тот делает «не так».       Илья не участвует в перепалке, лишь покачивает головой. Он смотрит в прицел, сканируя местность, и в какой-то миг ощущает скребущееся в груди мерзкое чувство, от которого накатывает тошнота. Он не верит в мистику, но за годы службы понял: интуиция — не выдумки старух, а опыт. И сейчас его внутренний голос бьет тревогу.       — Гроза, у тебя все в порядке? — голос Бишопа становится тише, серьезнее.       — Все чисто, — отвечает Розанов, но сам себе не верит.       Что-то точно, мать его, не так. Тишь да гладь, никаких поползновений в его сторону; ребята работают чисто, хоть и дается им это не без труда. Единственное, они не получают доклады от Рэя и Сладкого, пока те в тоннелях, но, если верить наручным часам, меньше чем через двадцать минут они уже должны выйти на связь. Подходы к тоннелям чисты, талибы туда не рвутся, сдерживая оборону наверху. Но…       Те, которых он снял, были слишком неосторожными; словно их послали на убой, чтобы проверить, есть ли снайпер в их команде.       — Шаман, доложи обстановку, — просит он, чтобы отвлечься.       — Все пучком, — отвечает Шаман. — Бишоп рвется напролом, Команч травит свои тупые байки, Гризли ворчит без умолку. Обычный вторник.       — Ты про себя лучше расскажи, как промазал минут пять назад, — подкалывает Команч.       — Это был стратегический ход, — Шаман хмыкает. — Я усыплял их бдительность.       — Ага, а то как же.       Розанов вслушивается в их голоса, понемногу успокаиваясь. Семья. Даже здесь, в горах, под практически непрерывным огнем, они остаются собой.       В наушнике раздается треск, и звучит голос Джокера, который до этого молча управлял дроном:       — Гроза, у меня с воздуха чисто. Никакого движения.       — Принято, — Розанов снова смотрит в прицел.       И в этот момент слышит лай.       Далекий, заглушенный расстоянием, но отчетливый. Не один — собак несколько. Их спустили по следу, и след этот ведет к нему.       Розанов выдыхает, прикрывая глаза, чтобы успокоить тотчас среагировавшее на потенциальную угрозу сердце, но оно не слушается, продолжает отбивать ритмичную дробь по ребрам.       — Вот сука, — цедит он сквозь зубы.       — Что у тебя, Гроза? — Бишоп реагирует мгновенно.       — Собаки. Меня вычислили.       — Гроза, уходи, — голос командира обретает жесткость. — Не рискуй.       — Еще минуту, — Розанов не отрывается от прицела.       Он видит как внизу, у подножия скалы, загораются огни фонарей. Десятки теней движутся в его сторону, и лай звучит все громче и ближе, нарастая, становясь агрессивнее и яростнее.       Стая голодных собак, натасканных на запах человека, пробовавших на язык человеческую кровь, сейчас несется по его следам, желая лишь одного — разорвать.       Пальцы на спусковом крючке замирают.       Он не боится собак. Более того, он их любит. Но есть разница между теми, что взращены с щенячества на отлов и ликвидацию солдат армии США, и их собаками — спокойными, с крепкой и здоровой психикой, не подверженными намеренным голодовкам, обученными служить людям, а не убивать их, разве что в крайнем случае — в целях защиты.       — Всем — код красный, — произносит он. — Меня раскрыли. Отступаю.       — Принято, — Бишоп. — Удачи, Гроза.       Розанов отрывает щеку от приклада; быстро, но без лишней паники, сворачивает позицию. Макмиллан в чехол, сошки в рюкзак, маскировка в рулон. Все это он делает за считанные секунды, на автомате.       Лай уже совсем близко. Лапы стучат по камням.       Он поднимается, сгибаясь, и под доносящееся позади рычание устремляется в абсолютную темноту, где скалы становятся круче, а тени обретают глубину.

***

      Шаги Холландера стихают в отдалении, растворяясь в грохоте сверху, и Рэй остается один на один с пониманием, что через четырнадцать минут проклятый склад, ради которого все было затеяно, превратится в облако пыли и осколков.       Гнетущая тишина неприятно давит на уши. Хриплое и прерывистое дыхание вырывается из груди с присвистом. Сердце продолжает отбивать удар за ударом, но с каждым разом все слабее; и кровь, которая всего минуту назад хлестала из бедра толчками, перестаёт выбрасываться в больших количествах, и это охренительно плохо. Организм начинает понемногу пасовать перед ситуацией.       Рэй откидывается спиной на прохладную стену и прикрывает глаза, чтобы собраться и придумать, как быть дальше.       Пульсирующая боль растекается от бедра по всему телу, забирается в позвоночник, живот и, кажется, проникает даже в мозг. Внутренний холод распространяется по телу от места ранения, поднимаясь все выше, сковывая мышцы, заставляя их дрожать. Пальцы не слушаются, когда он пытается пошевелить ими. Губы пересыхают, язык прилипает к нёбу, а перед глазами иногда проплывают какие-то серые и размытые тени.        — Не сейчас, — шепчет он, глотая окончания. — Не сейчас, блядь, — и лениво моргает, сглатывая вязкую слюну.        Мир вокруг — глиняные стены, тусклый свет налобного фонаря, тени убитых талибов — кажется плохо сооруженной декорацией, вот только боль самая что ни на есть настоящая. Она дурманит рассудок, отвлекает от размышлений о том, чем он может быть полезен в столь незавидном положении, и концентрирует все внимание лишь на одном — в его бедре, неподалеку от паха, блядская дыра с пулей внутри. И никто на этой богом забытой земле не сможет залатать тончайшие сосуды.        Рэй нашаривает подсумок на поясе. Пальцы слабо гнутся, скользят из-за крови, но он все равно упрямо лезет внутрь, вытаскивая маленький желтый пенал — аптечку, в которой лежат два шприца-тюбика с промедолом и один с адреналином. Он аккуратно берет его дрожащими пальцами, отламывает колпачок, переворачивает вверх дном и, не прицеливаясь, вонзает иглу в бедро — выше раны, где чище всего.       Укол почти безболезненный на фоне агонизирующих вспышек, и после него окружающая действительность в тот же миг наполняется красками.       Сердце, что до этого билось вяло, дергается в груди и начинает бешено колотиться с новой силой. Рэй ощущает всем телом, как кровь разгоняется по сосудам, как теплеют пальцы, уходит холод, а дрожь становится не слабой и противной, а крупной — адреналин мгновенно выводит каждую клетку на максимум. Мышцы напрягаются, дыхание становится глубже, и тупая боль вдруг отступает на второй план, становится далекой.       Он знает, что это ненадолго. У него есть минут десять или пятнадцать максимум, если повезет. Но затем его ждет откат. Кровопотеря, огнестрел, адреналин — все это сплетется в один большой ком, и сердце просто остановится — бум.       Но сейчас — сейчас он нужен.       Райли хватает с земли рулон грязных бинтов, испачканных в крови, спускает маску на лице вниз и сжимает рулон зубами, закусывая, как кляп. Резина и ткань скрипят на зубах, рецепторами он улавливает привкус собственной крови, но старается не заострять на этом внимание. Пока есть силы, пока он может помочь — он сделает это.       Он замирает, делая глубокий вдох через нос. За ним еще один, снова и снова. Грудная клетка раздувается все сильнее, инстинкт самосохранения не позволяет сразу выполнить то, чего он хочет, заставляя балансировать на тонкой грани. Вот только нет больше в этом всем никакого смысла, ведь он уже мертв.       Рэй выдыхает носом и медленно опускает руки к бедру, где зияет дыра. Кожа вокруг раны порвана, но недостаточно для него — ему нужно больше крови, чтобы он смог притвориться мертвым и претворить в жизнь свой план. Как можно больше, чтобы враги пробежали мимо, не заметив дыхания и не услышав биения загнанного сердца.       Он вцепляется пальцами в края раны, зажимая кожу, дышит все тяжелее, зажмуриваясь на мгновение, затем открывает глаза, глядя вниз, стискивает пальцы на бедре сильнее, причиняя самому себе острую боль, от которой хочется завопить в голос, и резко дергает кожу в разные стороны, разрывая рану еще больше.       Мычит в кляп — глухо, протяжно. Голова запрокидывается назад, затылок ударяется о стену. Глаза широко распахиваются, зрачки расширяются, и мир перед ним вспыхивает белым светом. Боль, которую адреналин загнал в угол, вырывается наружу, заставляя тело выгибаться дугой и хрипеть.       Рэй жмурится, сжимая веки так, что видит под ними разноцветных мушек. Размашисто ударяет ладонью по здоровому бедру — раз, другой, третий. Затем кулаком по той же ноге, выше колена, где кость расположена близко к коже, а удар отдается во всем теле, хоть немного перебивая боль. Рука немеет, но он продолжает — бьет и бьет, пока боль в бедре не становится просто одной из многих.       Из уголков глаз текут слезы, выдавая реакцию организма на запредельную нагрузку; на то, что тело не может выдержать, а дух заставляет. Слезы смешиваются с грязью и потом на лице, и он чувствует, как они щиплют кожу, как стекают по щекам, собираются на подбородке.       Он выдыхает судорожно, разжимая челюсти, и кляп падает на землю.       Теперь нужно сделать так, чтобы он выглядел мертвым. Не раненым, не умирающим — именно мертвым.       Он черпает пальцами липкую кровь из раны и начинает размазывать ее по груди, бронежилету и шее; затем по лицу — скулам, подбородку, лбу и губам. Кровь пахнет железом, и эта тошнотворная вонь заполняет собой все вокруг, забивая ноздри и застревая в глотке.       Рэй черпает ее вновь и отправляет в рот, смешивая со слюной. Вкус отвратительный, до невозможности мерзкий. Желудок моментально сжимается, позыв к рвоте подкатывает к горлу, но он давит его, сглатывает, позволяет крови растечься по слизистой, соединиться со слюной.       Тошнота накатывает волнами, и он зажмуривается, стискивая зубы и приказывая себе держаться, не сплевывать и не выдыхать резко, чтобы после успешно разыграть задуманный спектакль и не подавать признаков жизни. Позволяет крови стечь с уголка губ тягучей струйкой, которая падает на грудь, броню и грязную землю.       Его накрывает.       Пустота и одиночество подкрадываются по вполне разумным причинам, но так не вовремя. Черепную коробки изнутри скребет осознание того, что он здесь один, под землей, в окружении трупов, и через десять минут он тоже станет одним из них. Никто не придет, не спасет, не возьмет его за руку и не вытащит отсюда. Он сам приказал Шейну бежать — и это правильно; это единственное правильное решение, которое он принял за последние пять лет.       Хочется разрыдаться в голос, забиться в истерике, завалиться на спину и сотрястись в агонии. Хочется, чтобы рядом оказалась мама, которая умерла, когда ему было всего лишь десять лет. Хочется, чтобы кто-то обнял, прижал к своей груди и сказал, что все будет хорошо, что он проживет долгую жизнь и обязательно будет счастлив, ведь и без того пережил много дерьма.       Но никто не придет.       Рэй резко встряхивает головой и сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони; новая вспышка острой боли возвращает его в реальность.       — Прекрати, — шепчет он тверже, чем себя чувствует. — Хватит. Работай.       Он копошится в карманах разгрузки, вытаскивает оттуда нужный ему предмет и опускается на живот, лицом в грязь. Раскидывает руки в стороны — неестественно, безвольно, как у тех троих, что лежат рядом и уже никогда не встанут. Голову отворачивает влево, чтобы струйка крови, сочащаяся из уголка губ, стекала по щеке и шее, теряясь в вороте формы; чтобы было видно лицо, залитое красным, с запекшимися подтеками на лбу, скулах и подбородке; чтобы было видно руки в крови и грязи.       Под правой ладонью, прижатой к земле, лежит пульт. Маленький, черный, с единственной кнопкой. Он достал его из кармана, прежде чем лечь. Талибы не должны его увидеть. Никто не должен. Эта кнопка — его последнее слово.       Он замирает.       Не дышит.       Не моргает.       Глаза открыты, но в них нет жизни. Стеклянный взгляд — он репетировал это в училище, на курсах выживания. Расслабить мышцы глаз, сфокусироваться на одной точке, замереть и не двигаться.       Шаги приближаются. Слышно, как хрустит гравий под подошвами, как шелестит одежда.       — Dalta yaw tsok wo!       — Har tsa wapaltai!       Голоса отрывистые, гулкие, перекрывающие шум сверху.        Они рядом.        Они здесь.       Кто-то нависает над ним, закрывая своей тенью — большой, пахнущей чесноком, потом и дешевым табаком. Грубый ботинок упирается ему в бок — не сильно, просто проверяя, есть ли реакция. Рэй не двигается. Позволяет телу качнуться от толчка и замереть снова безвольным грузом.       — Dā da zme zoy mar day, — голос равнодушный, усталый.       Второй пригибается, принюхивается. Рэй краем глаза видит его лицо — обветренное, с темной бородой и прищуренными глазами, которые оценивающе скользят по его телу, лицу и рукам.       — Omegas de, — произносит он с омерзением.       Третий сплевывает на землю рядом с его лицом. Горячая слюна плюхается в пыль, и Рэй прикладывает колоссальное усилие, чтобы подавить позыв к тошноте, не шелохнувшись.       — Wakh, kusar, — бормочет он.       — Afsos che zhwanday mo wana niwa, — смеется четвертый. — Da dāse yawa la para kho kār hamesha wi.       Рэй понимает каждое слово, потому что хорошо знает пушту; и если раньше это не единожды спасало его, то сейчас он жалеет об этом.        Кровь, смешанная со слюной, застревает в глотке, и он едва сдерживается, чтобы не кашлянуть, не выдать себя.       Он зажмуривается мысленно, но веки не двигаются. Взгляд остается стеклянным, неживым. Только в груди все сжимается от отвращения — к ним, себе и этой грязной войне, в которой даже мертвое тело не оставят в покое.       — Khabara shi, — говорит первый, отворачиваясь. — Ambaro ta warkawal shi.       — Spauno warkrer, — напоминает второй.       — Shawu, warkrer.       Шаги удаляются. Гул голосов стихает. Тени скользят по глиняным стенам, исчезая за поворотом.       Рэй выжидает, считая удары сердца.        — Khabara shi, warkrer, — доносится издалека, и последние шаги затихают.       Он выдыхает. Не шумно, практически беззвучно, чувствуя, как воздух входит в легкие, как расширяется грудная клетка, а в глотке все еще стоит мерзкий ком, выход которого он с таким трудом подавил.       Рэй закрывает глаза и вдруг… чувствует запах. Не глины, крови или пороха — нет, иной. Пыльный, горячий, с нотками пороха и редких для этих мест диких цветов. Пахнет Афганистаном, но не тем, что здесь, под землей, а тем, что на поверхности, под палящим солнцем, где негде спрятаться от пуль.       Он слышит голос. Низкий, с южной ленцой, который всегда оставался спокойным, несмотря ни на что.       — Эй, мелкий, ты чего расклеился? Вставай, не время дрыхнуть.       Райли открывает глаза и видит перед собой Тайлера. Он не выглядит как расплывчатое видение или бред умирающего мозга, кажется живым, настоящим, с его добрыми глазами и теплой улыбкой, которая всегда поднимала настроение и означала: «все будет хорошо, мелкий». Он стоит в трех шагах, прислонившись плечом к глиняной стене, и смотрит на омегу — не с сочувствием или грустью, а так, словно ждал момента их встречи долгое время.       — Тай, — шепчет Рэй, и его хриплый голос срывается. — Тай, я... я не успел...       — Тише, — Тайлер поднимает руку, останавливая его. — Ты сделал все, что мог, и даже больше. Теперь отдыхай.       Рэй чувствует, как уголки губ сами собой приподнимаются в слабой ухмылке. Губы потрескались, запеклись, и от движения кровоточат, но он не чувствует боли.       — Я скучал, Тай, — произносит он, и в этих трех словах — почти пять лет одиночества, вины и бесконечных «если бы».       — Знаю, — Тайлер улыбается. — Я тоже.       Рэй сжимает в руке пульт. Пальцы нащупывают холодную и твердую кнопку — такую маленькую, но хранящую в себе невероятную силу.       Он смотрит на Тайлера.       — Давай, мелкий. Пора сваливать отсюда.       И нажимает на кнопку.

***

      Розанов бежит, не оглядываясь и не сбавляя темпа. Ноги огибают валуны и скользят по осыпающемуся щебню, хрустящему под подошвами предательски громко. Рюкзак подпрыгивает за спиной, винтовка в чехле болтается на ремне, мешая, заставляя тело крениться влево. Он не может остановиться и перевесить оружие — собаки дышат в спину.        Буквально.       Лай не умолкает и не отстает. Ближе, ближе, с каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым блядским камнем, которые он преодолевает. Голосов несколько, но он не приценивается и не считает. Просто бежит, ощущая, как мышцы ног горят, легкие сжимаются от нехватки воздуха, а пот заливает глаза, мешаясь с афганской пылью.       — Гроза, доклад! — голос Гризли в наушнике пробивается сквозь треск и выстрелы на той стороне.       — Красный! — выпаливает Розанов, не сбавляя ходу. — Красный, сука!       Он сворачивает влево, между двумя валунами, надеясь, что собаки потеряют след; но лай приближается — одна из них, самая быстрая, почти настигает его.       — Гроза, ты где? — Команч звучит встревоженно.       — Я же сказал — красный! Отъебитесь!       Розанов вылетает из расщелины и оказывается на открытом склоне — ни камней, ни кустов, только серая земля, уходящая вниз, к оврагу, где его ждут свои. До них метров триста. Может быть, двести пятьдесят. В темноте не разобрать.       Крупная тень с горящими красным глазами выскакивает из-за валуна справа совершенно неожиданно. Илья краем уха улавливает, как ее когти скребут по камням, видит боковым зрением как она пригибается перед прыжком, а воздух разрезает неистовый, бешеный рык.       Он резко пригибается, уходя в перекат, и собака пролетает над ним, чиркнув лапами по рюкзаку; приземляется в двух метрах вниз по склону, мгновенно разворачиваясь.       Они замирают нос к носу.       Здоровая, черная. С холкой, достигающей его пояса. Глаза налиты кровью, пасть оскалена, по клыкам стекает густая слюна, капая на землю. Лапы скребут по камням, оставляя белые царапины. Зубы клацают — сухо, часто, как кастаньеты.       Розанов медленно отступает на полшага назад, выставляя перед собой левую руку — открытую ладонь, пальцы растопырены.       — Тише, — шепчет он намеренно ровно и спокойно, стараясь не делать резких движений. — Тише… хороший мальчик…       Собака низко и гортанно рычит, скаля зубы и продолжая наступать. Грудная клетка ее вздымается, а ноздри раздуваются, ловя его запах. Она облизывается, прищуриваясь, и подбирается все ближе, пока Илья пытается отползти.       — Тихо, — повторяет Розанов, прекрасно понимая, что все его увещевания на этой животине не работают. — Тихо, мальчик.       Псина бросается.       Илья успевает подставить руку, и острые зубы впиваются в предплечье, разрывая ткань формы и вгрызаясь в кожу и мышцы, до кости. Обжигающая боль мгновенно растекается по руке, поднимаясь следом к плечу и шее. Он стискивает зубы, сдерживая крик, и чувствует, как кровь заливает пальцы, капает на землю.       Собака бешено машет головой из стороны в сторону, пытаясь добраться до сухожилия и разорвать его, даже и не думая отстраниться, чтобы ухватиться за что-то другое, словно не желая оставлять место Розанову для защитного маневра; пытается вырвать кусок плоти, и каждый ее мощный рывок электрическими разрядами прошивает позвоночник Розанова, но он не кричит. Крик — смерть. Илья дышит рвано и часто, заваливаясь назад, и вскидывает свободную руку к собачьей морде, хватая пса за нижнюю челюсть, просовывая пальцы в перчатке в распахнутую пасть, зажимая язык, не давая сомкнуть зубы еще плотнее.       Псина глухо рычит, захлебываясь собственной слюной, и пытается сбросить хватку, но Розанов вцепляется намертво, несмотря на то, что его ладонь скользит в слюне и крови, а клыки царапают кожу. Вариантов не так много, времени на раздумья еще меньше, поэтому он, пересиливая себя и превозмогая боль, давит предплечьем на верхнюю челюсть собаки, вместе с тем утягивая нижнюю вниз, заставляя раскрыть пасть еще шире. Зубы сильнее впиваются в плоть из-за нажатия, малейшее трепыхание со стороны зверя вызывает ужасную боль, но Илья не останавливается; сводит брови к переносице, стискивая зубы, и лицо его искажается, отражая все то, что испытывает тело.       Их взгляды встречаются.       В бешеных глазах напротив мелькает проблеск понимания. Собака чувствует, что сейчас произойдет, что этот человек не отступит и не сдастся. Она вдруг тонко и жалобно скулит, совсем как щенок, и ее большие глаза заметно смягчаются, а одна лапа упирается Розанову в бедро — не в попытке разодрать, а словно желая достучаться.       — Прости, — шепчет Илья.       И резко дергает, уводя челюсти вверх-вниз и в разные стороны, шумно выдыхая, когда клыки вонзаются еще глубже, прежде чем ослабнуть.       Раздается мерзкий и влажный хруст — и собака протяжно взвизгивает, вздрагивает всем телом и оседает на землю, заваливаясь на бок. Глаза ее широко открыты, из пасти течет кровь, лапы мелко подрагивают в последних импульсах агонии, а затем замирают.       Розанов вытирает руку, которой зажимал нижнюю челюсть, о штанину и поднимается. Та, что разорвана, висит плетью, из нее сочится кровь, заливая пальцы и землю. Он не смотрит на нее. Не сейчас. Ему некогда заниматься этим и оказывать себе помощь. Надо добраться до остальных.       В эфир врывается Бишоп:       — Гроза, мать твою, ты где?       Розанов срывается с места и бежит дальше, вниз по склону, где его ждут свои. Позади все еще слышно лай других собак, но он уже не оглядывается.       — Живой, — выдыхает он в гарнитуру. — Иду к вам.       Кровь капает на камни, оставляя след, который ищейки обязательно вскоре возьмут, но до тех пор — он должен успеть.

***

      Шейн не помнит, как вскочил, рванул с места и прошел оставшуюся часть тоннеля. Ноги несли его вперед на чистом адреналине, страхе и отчаянном «надо», которое перекрывает все остальное. Заряд в его руках пульсирует красным светом, с каждой секундой напрягая все больше. 

10:41… 10:40… 10:39…

      Дыхание сбивается, но он не сбавляет шага. Мысли путаются, перебивают друг друга. Рэй. Кровь. Гроза. Задание. Снова Рэй. Его лицо, его заботливый, умиротворенный и вкрадчивый голос. Его мягкая и грустная улыбка, которую никто из них больше никогда не увидит.       Шейн зажмуривается на секунду, прогоняя образ, и открывает глаза — впереди развилка. Налево — в никуда, в темноту. Направо — туда, где в конце тоннеля угадывается тусклый свет. Склад. Он сворачивает направо, почти падая на повороте, и хватается рукой за стену, сдирая кожу о шершавую глину.       Заряд тикает.

9:52…

      Свет впереди становится ярче. Шейн сбавляет шаг, переходя на крадущийся, бесшумный. Автомат снимает с плеча, передергивает затвор, проверяя — патрон в стволе, предохранитель снят. Время еще есть, но каждая секунда сейчас на вес золота.       Он выглядывает из-за угла.       Нижняя часть склада представляет собой огромное подземное помещение с низкими потолками, подпираемыми деревянными балками, которые выглядят слишком хлипкими для этой конструкции. Вдоль стен стоят сотни мешков, набитых опиумным сырьем. Пахнет здесь приторно, до тошноты сладко, и этот запах, в сочетании с запахом сырой глины и плесени, вызывает отвращение.       В центре склада, у длинного деревянного стола, двое. Один сидит чуть поодаль на ящике, чистит автомат; второй стоит, прислонившись плечом к колонне, и курит. Говорят тихо, на пушту, но слов не разобрать — только интонации, усталые и ленивые. Они не ждут гостей с этой стороны.       Шейн переводит взгляд на таймер.

9:14…

      Выдохнув, Холландер убирает автомат за спину — выстрел привлечет внимание, а ему нужна тишина — и прячет заряд в подсумок, где уже лежит жетон, отданный ему Рэем. Вместо огнестрела из ножен на его поясе выскальзывает нож с десятидюймовым лезвием и короткой ручкой. Клинок тускло блестит в свете керосиновой лампы, висящей на стене. Шейн сжимает рукоятку, и ее резина прилипает к мокрой ладони.       Первого — того, что сидит на ящике, — он берет стелсом.       Подкрадывается сзади, почти не дыша, ступая с пятки на носок, чтобы ни один камешек не хрустнул. Одной ладонью зажимает рот жертвы, второй — резким, хлестким движением — перерезает горло. Кровь брызгает ему на руку и на стол впереди. Тело вздрагивает, хрипит, пытается вырваться, но Шейн держит его, прижимая к себе, пока мышцы не расслабляются, а жизнь не уходит.       Он осторожно и бесшумно опускает труп на землю, поворачивается ко второму.       Тот уже не курит. Блядь.       Дуло автомата в его руках смотрит прямо на Шейна. Темные глаза расширены от неожиданности. Рот открыт, на губах — сигарета, прилипшая к нижней губе.       — Kusar... — выдыхает он; и это становится последним, что ему удается произнести.       Шейн бросается вперед и немного в сторону, уходя с линии огня; автоматная очередь прошивает пустоту в том месте, где он только что был. Пули визжат, рикошетят от стен, выбивают фонтанчики глины. Он падает на пол и перекатывается, уходя от второй очереди, вскакивает на ноги уже рядом с талибом.       Метит ножом в район сердца, но талиб отбивает руку — и лезвие скользит по ребру сквозь одежду, оставляя только глубокую царапину.       — Talo! — кричит тот с яростью и страхом в глазах.       Рукопашная дается тяжело и грязно, потому что Холландер, в отличии от талиба, вооружен хуже; и любой неосторожный удар или выпад балансирует на грани смерти. Талиб стреляет в упор; и Шейн уворачивается, но слишком медленно. Пуля входит в плечо, и острая боль простреливает тело от ключицы до локтя. Он стискивает зубы, хватка пальцев на рукояти клинка немного ослабевает.       Ответный удар — ножом в живот. Талиб перехватывает его руку, и клинок замирает в миллиметре от цели. Они замирают, сцепившись, и Шейн ощущает, как его силы тают, как кровь из раны на плече заливает руку, делая ее скользкой.       Он бьет головой, ударяя лбом в переносицу со всей дури. Хруст — и талиб отшатывается, зажимая лицо, выпуская его руку. Шейн не ждет — добивает. Всего одно быстрое движение — и нож входит туда, куда он и целился изначально. В сердце.       Талиб оседает на колени, хватаясь за грудь, и падает лицом в грязь.       Шейн выпрямляется, тяжело дыша. Плечо горит огнем, на форме расплывается темное пятно. Он мог бы достать пулю самостоятельно и воспользоваться тампонадой и давящей повязкой, чтобы спокойно дотянуть до лагеря, но сейчас у него нет на это времени. Поэтому он лишь окончательно стягивает с себя тканевую маску, полностью открывая лицо, и прижимает ее к ране, плотно зажимая.       Заряд в подсумке тикает.

6:33…

      Он подходит к стене, где мешки с опиумом громоздятся друг на друге, выбирает место поглубже, у самой балки, достает заряд и прижимает его к мешкам, кое-как фиксируя. Таймер мигает.        Шесть минут.        Шесть минут, чтобы убраться отсюда к херам собачьим.       — Всем — отступление! — кричит он в гарнитуру, и голос его срывается на хрип. — Убирайтесь с открытой территории! У вас есть ровно шесть минут, не больше!       — Принято, — Бишоп. — Отходим.       — Сладкий, ты как? — Команч.       — В норме. Заряд установлен. Отступаю.       Шейн срывается с места и бежит к противоположной стене, где, по изученной им на брифинге схеме, должен быть запасной выход с подъемом наверх. Тоннель узкий, низкий, завален камнями, но протиснуться можно. Он ныряет в него, сгибаясь почти вдвое, и бежит, перебирая ногами по осыпающемуся щебню.       Сзади все тихо, стук крови в ушах и смертоносный отсчет гонят его вперед.       — Гроза, доклад! — выпаливает он, задыхаясь.       — Сто метров до вас, — Холландер выдыхает, услышав родной, запыхавшийся голос. Все хорошо, с ним все хорошо.       — Принято.       Сброс связи, и остаются только мысли о том, чтобы успеть и не подвести, чтобы все остальные остались живы.       Впереди виднеются лестница наверх и свет. Не электрический, а лунный. Выход.       Шейн взбирается по шатким ступеням, морщась от боли в плече при хватке на поручнях, вылетает наружу, спотыкаясь, падает на колени, но тут же встает, встряхивая тканевую маску, сгоняя с нее пыль и вновь прижимая к ране. Вокруг громоздятся горы и камни, тут и там раскиданы кусты с дикими цветами, ночное полотно усыпано ярчайшими созвездиями.       И он бы замер хотя бы на мгновение, чтобы полюбоваться этой величественной красотой, если бы не адская боль и висящая на хвосте смерть.       Ему так не хватает простого человеческого счастья.

***

      Земля с первым взрывом вздрагивает, будто сама планета содрогается от боли. Под толщей глины и камня, срабатывают первые заряды, которые Гризли и Рэй закладывали пару дней назад; они взрываются одновременно, хороня под собой тоннель, в которых остались люди.       За первым толчком следует второй, ближе к складу. Земля оседает, и на поверхности образовываются глубокие трещины, дышащие жаром и пылью. Камни сыплются вниз, увлекая за собой кусты и сухую траву.       Грохот нарастает, переходя в сплошной, всепоглощающий рев, от которого закладывает уши; создавая воздушные ямы и разрежая воздух.       Заряд, который Шейн прижал к мешкам с опиумом, срабатывает настолько сильно для своих размеров, что вышибает из земли фонтан пламени, камней и густой пыли. Она поднимается в небо в виде огромного, клубящегося облака, подсвеченного снизу оранжевым заревом пожара, — расползается во все стороны, закрывая собой звезды.       Воздух наполняется запахом гари, горелой резины, сожженного дерева и опиума. Он обволакивает, проникает в легкие и горло, в каждую пору кожи, и кажется, что этот запах теперь останется с ними навсегда — как напоминание о том, что уже никогда не будет прежним.       Внизу, в провалах земли, кричат люди. Их голоса заглушены толщами обвалившейся породы — они долетают до поверхности искаженными, нечеловеческими звуками. Мольбы, мат, проклятья, просьбы о пощаде. Но им уже никто не сможет помочь.       Тоннели, которые талибы строили годами, вырезая в глине и камне убежища для себя и своей войны, рушатся за считанные секунды. Глыбы земли падают вниз, сотрясая склоны холмов, и сухая пыль поднимается столбами, закрывая горизонт. Огонь прорывается наружу сразу в нескольких местах, освещая ущелье багровым светом. Искореженные тени, похожие на призраков, скачут по камням.       На точке сбора, у пересохшего русла, отряд собрался несколькими минутами ранее молча.       Бишоп стоит чуть в стороне, положив руку на кобуру, и смотрит на зарево. Команч опускается на одно колено, тяжело дыша, и вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Гризли устраивается на камне и роняет голову на руки, его плечи вздрагивают. Шаман перевязывает Джокеру глубокую царапину на руке — тот получил ее, когда упал, пока бежал сюда. Тень стоит в стороне, сложив руки на груди, и его силуэт в свете пожара кажется чужим, неприкаянным.       Шейн стоит у края оврага, прислонившись спиной к холодному камню. Шаман минуту тому назад перевязал его плечо, но не стал доставать пулю сразу, а потому повязка успела насквозь пропитаться кровью. Он смотрит туда, где только что был вход в тоннель, и видит только дым, пыль и огонь.       Розанов подходит последним.       Выныривает из темноты с разорванной рукой, прижатой к груди, и бледным лицом. Форма на рукаве висит клочьями, и сквозь разрывы видно мясо — клыки собаки разорвали кожу в нескольких местах. Кровь так и сочится, капая на камни, оставляя за ним темный, прерывистый след.       Он останавливается в двух шагах от остальных и обводит взглядом лица собравшихся. Все здесь.       Все, кроме одного.       — Где Рэй? — спрашивает он хрипло, немного покачиваясь от накатывающей усталости.       Никто не отвечает.       Бишоп опускает глаза, Команч отворачивается. Гризли поднимает голову и молча смотрит на Розанова с болью во взгляде, которую сложно скрыть. Джокер шмыгает носом, но не плачет, хотя глаза блестят. Тень не двигается, но напрягается. Шаман замирает с бинтом в руках, глядя в одну точку.       И только Шейн рискует сойти со своего места и медленно подойти к Розанову. Он не говорит ни слова. Просто протягивает руку и вкладывает в ладонь Розанова металлический прямоугольник.       Жетон.       Армейский жетон Рэя. С его именем, званием, номером.       Розанов смотрит на потертый металл, на выбитые буквы и царапины — следы войны и жизни. Его пальцы смыкаются вокруг жетона, и холод материала смешивается с теплом тела.       Он поднимает глаза на Шейна. Тот смотрит в ответ — и взгляд его громче любых слов говорит о том, что не вымолвить словами.        Зарево освещает их лица багряным. Внизу продолжают рушиться камни, и порода содрогается в предсмертных толчках. Опиумная пыль, донесенная порывами ветра, оседает на их плечах, волосах и лицах.        Розанов оглаживает подушечкой большого пальца выведенное на жетоне «RAILEY KANE», и плечи его опускаются под тяжестью навалившегося груза и осознания такой простой, но чертовски страшной мысли:

он мертв.

***