break stuff

***

Бонни считает себя кем-то вроде дегустатора, всё тянет в рот попробовать. Она пустила химию по венам ещё в тринадцать, в пятнадцать скурила травку. Потом где-то в этом же возрастном промежутке трахнула мужчину. Она попробовала мужло примерно так же, как до этого попробовала первые таблетки — без особого сакрального трепета, скорее из тупого любопытства и ощущения, что все вокруг уже давно в этом варятся, а она чем хуже. Мужик оказался старше её чуть ли не вдвое, пах сигаретами, потом и аромапалочками из «Seven-Eleven». У него были грубые шершавые пальцы с обкусанными ногтями, мутный взгляд недоспавшего торчка и большой член — почти карикатурно большой для её тогда ещё слишком худого, почти детского тела. Он просил называть его папочкой, бестактно пихал пальцы ей в рот так глубоко, будто хотел проверить наличие рвотного рефлекса, и бил затылком о дешёвые икеевские простыни. Потом они целовались взасос, у неё слезились глаза от размазанного по щекам мефедрона, а он чертил дорожки банковской карточкой прямо по экрану старенького самсунга. Женщину ей попробовать удалось гораздо позже — и то примерно так же, как героин: через ноздри и до неприличия дорого. В ту ночь она проебала мобильник, жалкий грамм и половину здравого смысла. От её первой партнёрши пахло клубничным вейпом, аперолем и чем-то сладко-больничным. У неё были короткие ногти с облупившимся неоново-жёлтым лаком, наигранный «богатый» смех, длинные волосы до самой задницы и декольте с размером в боняшину голову. Они целовались в кабинке клубного туалета под басы, от которых дрожал кафель. Девка держала её за шею, гладила большим пальцем челюсть и смеялась Бонни прямо в ротик — лениво, почти издевательски. И та текла от этого как последняя конченая дура. В голове Бонни было ровно две категории человечества: мужики и бабы. Они существовали для неё будто бы в разных биологических категориях — не как «два гендера», а как два совершенно разных вида животных, которых природа по какой-то тупой ошибке запихнула в один террариум. Причём мужики были чем-то вроде стихийного бедствия — они хотели жрать, трахаться, доминировать, принимать решения уровня «да похуй», чувствовать себя большими и важными. Иногда — сдохнуть красиво. Ничего сложного. Даже если мужик выглядел как худой андрогинный торчок с крашеными ресницами и серёжкой в соске — внутри него всё равно должно было жить что-то тупое, голодное и немного опасное. Бонни мужиков понимала. А вот женщины… С женщинами у неё были очень хуевые отношения. Не в смысле «она их ненавидела» или была злой пикми-мизогинкой — нет, господи, совсем наоборот. Бонни любила тёлочек слишком сильно, слишком жадно и как-то по-мужски неправильно. Так любят коллекционные ножи, породистых маленьких собачек, которых все таскают в сумках и почему-то постоянно целуют в морду и синяки после бурной пьянки — с восхищением, с опаской и с иррациональным желанием обязательно потрогать язычком и пальчиками. Особенно дорог ей был определённый тип. Тоненькие сучки с размазанным макияжем и нервно бегающими глазами, в юбках размером с ремень и колготках ценой в пачку сигарет. Такие девочки обычно фоткали свои бёдра с подписью «I can fix him» и через неделю уже рыдали в кабинке клубного туалета, пока внутри них плавал чей-то спид и остатки мужского внимания. Рокси, например, была именно такой. У Рокси над коленкой и чуть ниже бело-красных полос красовалась татуировка лезвия. Не какая-нибудь модная минималистичная хуйня, не веточки, не бесконечность и не ангельские циферки, а именно лезвие — тонкое, неровное, с окровавленным основанием. Иногда, когда Рокси закидывала ногу на ногу в своей микроскопической юбке, казалось, будто татушка — это предупреждение для долбоебов. Типа «осторожно, сука режется». Причём не обязательно сама. И Рокси действительно резалась — об людей, об отношения, об собственную жизнь, об Бонни в том числе. Это было очень эстетично. Они с Бонни жрали мефедрон с экрана побитого айфона в туалетах, облизывали друг другу десны горькими языками и обсуждали чужих мужиков так, будто выбирали собак в приюте. Рокси любила огромных качков с IQ хлебушка и тягой к ставкам, Бонни — всякий стрёмный уличный скам, панков, торчков и всех тех, кто выглядел так, будто может либо зарезать тебя за косой взгляд, либо разреветься в подушку под старые треки «Crystal Castles». С остальными бабами всё было посложней. Их, по мнению Бонни, будто бы вообще создали исключительно для того, чтобы течь мозгами от мужиков и ненавидеть друг дружку просто… просто потому, что драться за мужло — типа круто. Чтобы краситься — тоже. Экспериментировать — и не только с цветом волос. Подставлять тонкие шейки под чужие ладони. Искать в насилии любовь, а в любви — насилие. Красиво ломаться, красиво страдать и красиво лежать после всего этого с размазанной тушью, дрожащими коленками и ощущением, будто тебя переехал грузовик, но — господи — как же это было охуенно. Даже если между ног всё онемело, а внутри вместо органов осталась только горячая сладкая каша. Это было пиздец тупо. Бабы, по сути дела, вечно устраивали из собственной жизни артхаус про тонкую душевную организацию. Рыдали, ломались, боялись своих желаний, строили из себя жертв, а потом сами же лезли в пасть к очередному долбоебу с глазами побитой уличной шавки. Иногда даже Рокси — женщина, которую Бонни считала хоть чуточку вменяемой — пьяно рассказывала ей истории про очередного бывшего — как он грубо хватал её за шею, как доводил до слёз, как пугал её, как ей было страшно — и Бонни слушала это с перекошенным от непонимания лицом. Потому что в её голове всё это звучало не как трагедия, а как очередная тупая попытка вызвать сочувствие, получить внимание. Бонни вообще мыслила как какой-нибудь озлобленный аноним-спермотоксикозник с двача, случайно запертый в теле худой клубной девки. Делила женщин на «шлюх», «типа нормальных» и «ебанутых», презирала слабость, обожала токсичную маскулинность и свято верила, что большая часть тёлок сама хочет быть уничтоженной каким-нибудь харизматичным уебком. Бонни считала, что мир делится на тех, кто берет, и тех, кого берут. Не понимала, где проходит та самая граница, из-за которой остальные девочки начинали считать себя жертвами. Мужики всегда чего-то хотели — ну и что? Это буквально их базовая заводская настройка. Мужик должен хотеть. Должен лезть руками. Должен быть грубоватым, туповатым, чуть опасным. Иначе это уже не мужик, а какая-то стерильная бесполая хуйня с твиттерскими взглядами и кольцом в носу. Очень, очень не прогрессивно. Бонни мысленно ругала себя за это, будто внутри неё сидела маленькая фемка-надзирательница с зелёными волосами и пирсингом на клиторе: «Радфем-партия недовольна тобой, сестра. Партия забирать у тебя миска риса и кошко-жену» — тьфу, блядь. И иногда Бонни казалось, что все её проблемы начались именно из-за этого. Из-за того, что её лента в инсте состояла не из «girlboss motivation», self-care коучей и лесбиянок в льняных рубашках, рассуждающих про политический сепаратизм — или с чего сейчас телки ссутся? Факт, не с чьего-то группового изнасилования — а из рейвов, слитых нюдсов, нарезок с драками, фоток худых девочек с сигаретами у подъезда и сториз, снятых под слезливый поп-рок. Из-за того, как ее тянуло ко всякому стрёмному зверью. Опять же: к панкам с переломанными носами. К торчкам с тяжелыми веками. К музыкантам, ночующим в подвалах среди проводов и пустых бутылок. К людям, рядом с которыми нормальная девчонка должна была инстинктивно проверять, заряжен ли телефон и скинула ли она подруге геолокацию. К тем, кто разговаривал мало, курил много и был в пяти шагах от судимости, передоза или чьей-нибудь крови на руках. Или уже. Бонни нравилось чувствовать себя маленькой рядом с такими людьми — хотя сама она была той еще бешеной мразью. Мелкая, костлявая, с выпирающими ключицами, острыми коленками и вечно искусанными губами, она выглядела как девочка, которую можно случайно забыть в примерочной секонда вместе с чужим худи, пачкой вишневого винстона и полупустым зиплоком мефа. Её тело было каким-то подростково-недоеденным — будто жизнь не то недокормила её, не то специально выжрала из бедняжки всё мягкое и человеческое, оставив только кости, тонкую кожу и голод. Из её лифчика постоянно вываливалась наличка — наркота сожрала остатки жира быстрее любых бисакодилов, жироблевов и прочей телячьей ебанистики с женских форумов про «как убрать животик к лету». Сиськи у Бонни и без того были маленькие, а теперь стали совсем символическими — два грустных намека под майкой, не грудь, а социальный комментарий. Но внутри у неё всё ещё жило что-то очень голодное, что-то с зубами. Что-то, что хотело быть прижатым к полу, укушенным, испорченным, сломанным — и одновременно хотело ломать само. Это всё требовало контроля, который бедная мефедроновая шлюха, увы, обеспечить не могла и, если честно, уже не хотела. А вот мужики всегда чего-то хотели. Полапать. Прижать. Купить тебе энергетик за право положить ладонь на бедро. Затащить в прокуренную машину возле клуба. Укусить за шею так, будто пытаются не в прелюдию, а оторвать от тебя кусок и сожрать. И вытрахать из узенькой пизденки всю дурь. Контролировать, подчинить себе. Иногда было мерзко. Иногда больно. Иногда настолько скучно, что Бонни мысленно выбирала, что закажет в маке после секса, пока какой-нибудь потный уебок пыхтел над ней с лицом человека, совершающего великий мужской подвиг. Но относилась она к этому примерно как к дождю. Ну идет и идет. Натянуть капюшон — и похуй. Тёлки вокруг неё почему-то постоянно превращали такие истории в трагедии вселенского масштаба. Рыдали в туалетах, тряслись, выкладывали длинные посты про boundaries, violated trust, чувство грязи и «я больше никогда не смогу никому открыться». Бонни читала это с мутным после трехчасового сна взглядом, затягивалась сигаретой и думала только о том, что некоторым тёлкам жизненно необходимо найти себе работу или хотя бы хобби — у тепличных девочек слишком много свободного времени и слишком мало настоящих проблем. Сама она никогда не чувствовала себя жертвой. Даже когда какой-нибудь обдолбанный мудак держал слишком крепко. Даже когда ей было неприятно. Даже когда хотелось выйти из собственного тела и уползти куда-нибудь под раковину клубного туалета, к чужим окуркам и блесткам. Наверное, потому что Бонни была уверенна: если ты девка симпотная — твое тело уже слегка общественное. Как пепельница в баре или зарядка на вписке. Кто-нибудь обязательно полезет пользоваться. Но ей нравилось ощущение собственной желанности. Нравилось быть вещью, из-за которой люди теряют человеческий вид. Она обожала смотреть, как у мужиков мутнеет взгляд, как у них в башке выключаются последние остатки цивилизации и остается только тупое животное «хочу». Бонни любила ощущать себя причиной чьей-то деградации. Это давало какое-то жалкое чувство власти. Пусть даже иллюзорной. Но для такой девочки, как она, уже что-то. В целом, тёлки в этом клубе делились на два одинаково отвратительных типа — и ловить тут было нечего. Первый — мефедроновые шлюхи вроде них с Рокси. Без белья под юбочкой, с жвачкой во рту и вечной жаждой до большого хуя, на котором можно и прокатится, и снюхать тоненькую полосочку белой радости. Такие сучки любили постить в инсту свои впалые животики в грязных зеркалах и писать «heroin chic», хотя максимум их героиновой жизни — слизать остатки кристаллов с кредитки и отсосать какому-нибудь крипто-долбоебу за вишневое пиво. Второй тип — как Чика. Бонни таких презирала — и любила! — почти нежно. Туповатые нормисные тёлки, которые попадали сюда случайно, аки туристки в наркопритон. Приходили «за атмосферой», «за вайбом», «чисто потанцевать с девочками». Они ещё не выглядели как люди, которых ебали на вписке под амфетамином и потом забывали вызвать такси. У них были дорогие духи, чистые волосы и лифчики без дырок. Хорошенькие студентки с мягкими щечками, новенькими сумочками и взглядом олененка Бэмби, который вот-вот впервые увидит пакетик с мефом и член одновременно. Они ещё не умели сосать сигарету до фильтра, не умели танцевать с пустыми глазами, не умели с утра блевать желчью в раковину и потом красить губы поверх искусанных корочек. Но очень хотели научиться. И клуб жрал их с аппетитом. Клубы вроде этого работали как мясорубка для красивых девочек. Сначала ты приходишь сюда «просто посмотреть», потом целуешься в кабинке с какой-нибудь потной тёлкой в глиттере, потом плачешь в туалете под «The Neighbourhood», пока тебе гладят коленку и дают понюхать «совсем чуть-чуть», а потом — хуяк — и вот ты уже сама сидишь на чужих коленях в микроскопической юбке и рассказываешь какому-нибудь уголовного вида уебку, что в детстве хотела стать ветеринаром. Бонни такие превращения обожала. Иногда ей даже хотелось предупредить их, сказать что-нибудь типа: «Малышка, беги, пока можешь. Через полгода ты будешь плакать раковиной в ванной и сосать чужой член за дорожку». Но она никогда не предупреждала. Потому что некоторые вещи девочки должны пережить сами. Как первую любовь. Как первый передоз. Как первый раз, когда мужик берет тебя слишком грубо — и ты почему-то впервые кончаешь во время разнополого секса. В клубе было душно до ебени матери: мокрые стены, сладкий дешевый алкоголь, чужой парфюм, пот, металл, сигареты, разогретая кожа. Свет здесь был такой, будто владельцы специально хотели превратить всех посетителей в плохо сохранившиеся фотки из старого паблика с депрессивной эстетикой две тысячи семнадцатого: кислотно-розовые вспышки, мертвенно-синие тени под глазами, блестки на скулах как осколки стекла после драки. Сама Бонни лениво развалилась на продавленном диванчике в VIP-зоне, закинув ноги в сетчатых колготках на стеклянный столик. В её стакане давно растаял лед, на губах остался вишневый блеск вперемешку с никотином. Она скользила взглядом по танцполу без особого интереса — лица, руки, юбки, бёдра, чулки, капли биологической жидкости размазывают по полу каблуком. Обычный вечер. Пока не увидела его. Сначала — только силуэт возле бара. Высокий, темная сияющая кожа (Эдвард нетфликс version?), визуально тяжёлые армейские берцы, бритые виски и длинные красные дреды, собранные в хвост так небрежно, будто их стягивали одной рукой после драки. А руки… такими ломают что-нибудь хрупкое — бутылки, черепа, носы девочек вроде Бонни — на костяшках виднелись старые следы содранной кожи. Под черной майкой перекатывались мышцы, шея была толстая, крепкая, из-под воротника торчала цепь. Не модная тонкая хуета для тиктокеров, а настоящая — металлическая, чуть поржавевшая, ебучий поводок для бойцовой собаки. Бонни сразу подумала: сидел. В её вкусе. Очень. Она наблюдала издалека, медленно, но настойчиво сгрызая пластиковую трубочку коктейля. Он стоял, сутулив широкие плечи, и медленно крутил в пальцах самокрутку, явно не понимая, зачем вообще сюда пришёл. Незнакомец выглядел так, будто ему хочется не танцевать и выебываться, а разбить кому-нибудь нос и уехать домой. И Бонни от такого текла страшно. Её сексуальность была построена на банальном животном ужасе. Она любила подобных мужчин так, как некоторые любят заводить себе в качестве домашних любимцев крупных хищников — типа тигров или крокодилов. С восторгом. С фетишизированным страхом. Как тупые пёзды любят порно с пометкой rough, серийных убийц и персонажей с daddy issues. Бонни бы вообще с радостью дала себя сожрать чему-нибудь большому и злому — лишь бы перед этим оно минут десять погладило её по голове или запихало в ноздри меф. И этот тип у бара выглядел идеально подходящим кандидатом. Он развернулся, поднял самокруточку к губам, и Бонни наконец заметила размазанный фиолетовый блеск на нижней губе. Потом серьги. Потом длинные ресницы. Потом чуть смазанную подводку у тяжелых век. И сиськи размера третьего. О. Блять. Не мужик. Бонни почувствовала, как внутри с удвоенной силой неприятно сладко тянет. Пиздец. Такие девочки почти не появлялись тут. Обычно они тусили на лесбийских пати или ЛГБ-вгдейка сейф плейсах. Ну или хотяб в местах по культурней. А тут — Бонни ловит джекпот. В ней всё кричало о маскулинности, о чем-то мужском. Не в смысле «андрогинном» — нет, это слово Бонни терпеть не могла, от него пахло скучными людьми в твиттере и кофе на миндальном молоке. Нет. В ней было что-то именно мужицкое. Что-то от дворового пса, от драки за гаражами, от разбитых костяшек и привычки курить на подъездной лестнице в три утра. Бонни уже мысленно была готова выйти за неё замуж, развестись, разделить имущество и получить пару психологических травм. Она скользнула взглядом дальше — на плече виднелась старая татуировка — крокодилья пасть, скалящаяся прямо на венах, на грязных пальцах сияли кольца, на верхней губе два титановых клыка, рассеченная бровь — пирсинг. Господи, а этот взгляд. Глаза у неё были темные, алые. Не обкуренные красные, не «оленьи глазки», а мутновато-горячие, раскаленная лава. И абсолютно уставшие. Незнакомка, будто учуяв, тут же поймала взгляд Бонни и — твою мать — подмигнула ей. У бедняжки аж рот слегка приоткрылся. В её голове моментально возникло абсолютно тупое желание: сидеть у этой тёлки на коленях, пока та курит, почти не обращая внимания, лениво придерживая ладонью за бедро. Пока её огромные пальцы с кольцами сжимают сетчатые колготки. Пока Бонни болтает ногами, как тупая маленькая шлюшка, и чувствует себя абсолютно бесполезной вещью. И чтобы её называли либо «мелкая», либо «эй ты», либо вообще никак. Это было настолько унизительно, что Бонни чуть не кончила прямо в сетчатые колготки. Она смотрела, как незнакомка лениво поджигает самокрутку, — и почему-то представляла себе совсем не секс даже. А драку. Как эта девка наваливается сверху, прижимает её запястья к полу и смотрит этим пустым взглядом прямо в лицо, пока Бонни ржет как ебанутая от адреналина и чужого веса на груди. А потом первая знакомит худое личико со своим увесистым кулаком. Почему-то именно это. Хотя потрахаться тоже хотелось просто зверски. Незнакомка медленно выдохнула дым в сторону и вдруг двинулась к VIP-зоне. Ну всё. Пиздец. У Бонни внутри моментально включился какой-то подростковый режим: захотелось одновременно сбежать в туалет, поправить макияж, закинуть ещё дорожку, закурить, сделать вид, что ей вообще похуй. Ну типа цену себе набить. Типа как в восьмом классе девочки ломаются. Бонни подрагивающими руками отставила стакан. Незнакомка шла лениво. Не проталкивалась через толпу — толпа сама как-то расходилась перед ней. Себе дороже столкнуться с такой скалой, если руки, конечно, не лишние. Вблизи она казалась ещё больше. От неё пахло сигаретным дымом, холодным железом и чем-то густым, тяжёлым, почти гаражным — маслом, бензином, кровью. Не духами. Не сладким унисекс-дерьмом из «Lucky Scent». Настоящим человеческим запахом. Так могли пахнуть руки после того, как ими кого-нибудь на славу отпиздили или чинили тачку под дождём. У этой сучки стопроцентно была машина. Причём не аккуратная девчачья букашка, а какой-нибудь старый чёрный монстр с прокуренным салоном, музыкой на убитых колонках и складным ножом в бардачке. Такие девки не ездят на такси. Такие девки сами увозят тебя чёрт знает куда. И связка ключей, звякнувшая у неё на поясе, только подтвердила эту мысль. Бонни опять унесло. Мозг показывал ну очень, очень привлекательные картинки: её — маленькую, тонкую, почти невесомую — заталкивают на пассажирское сиденье, спинка кресла резко отъезжает назад, колготки цепляются сеткой за пластик, а огромная ладонь с кольцами грубо разводит ей колени. Она стонет в фиолетовые губы и рвёт чужую майку, пальчиками пробираясь под кожаные ремешки портупеи. Этот вес сверху, запах сигарет, тяжёлое дыхание где-то у рта, собачья цепь холодит шею. И всё это где-нибудь на парковке за клубом, пока окна медленно запотевают изнутри. Рука без сигары приземлилась на спинку диванчика, когти вцепились в обивку, мебель жалобно застонала и качнулась. Бонни подскочила на мечте. — Чё пялишься? — голос у неё оказался низкий, хрипловатый. Не прокуренный до карикатуры, а просто тяжёлый. Звучало это так, словно Бонни реально поймали за руку на чём-то постыдном. Хотя… Смотреть на красивых телочек законом не запрещено, верно? А фантазировать — так уж тем более. Незнакомка медленно скользнула по ней взглядом. Сверху вниз. По лохматым фиолетовым локонам, собранных в небрежный хвостик, по огромным зрачкам, сожравшим радужку почти полностью, по блестящим влажным губам, по тонким рукам с дешёвыми кольцами-браслетами, облупленным голубым лаком и следами укусов у костяшек, по короткой юбке, задравшейся выше приличного. Она облизнулась, будто совершенно случайно показывая сплит языка. Бонни лениво улыбнулась, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — А тебе не нравится? Телка затянулась. — Не сказала бы. Ай. Люди, которым ты реально неинтересен, не подходят ближе. Не задерживают взгляд. Не нависают так, что у тебя начинает кружиться голова от чужого роста и тяжести. — Ты тут одна? — спросила незнакомка. Бонни фыркнула, вовремя прикрыв улыбку рукой. Почему это прозвучало так, будто её сейчас будут ебать? Не-е-ет, не то чтобы Бонни против… (Она всеми руками за!) — Типа того. — Бонни покосилась в сторону, где должна была быть Рокси — на танцполе. От неё там остались лишь блестки платья и выпадающие зелёные волосы. Ну и ладно. Девочка занята делом где-то в туалете или за углом. Бонни тоже пора найти занятие. Незнакомка уселась рядом, широко расставив ноги, и диван под её весом жалобно скрипнул. Огромное бедро почти сразу коснулось худого до неприличия, а рука проскользнула дальше — за шею девушки. Когти слегка царапнули кожу — специально, сто процентов специально. Побежали мурашки. — Монти. — сучка зажала самокрутку губами и протянула свою руку. Бонни поспешно убрала ноги со столика и села ровнее, почти прижимаясь голой спиной к её руке позади себя. Она вложила свою бледную, истощённую, маленькую ручку — в руку горячую, с острыми фиолетовыми когтями, комично большую по сравнению со своей. — Бонни. Монти усмехнулась, сжимая маленькую ручку нежно, словно боясь сломать одним редким движением, и выдохнула дым прямо ей в личико: — Зайка, значит? Бонни нервно кивнула, хихикнув. Запахло травой. Бонни жадно втянула дым ноздрями. Горло приятно обожгло терпкой горечью. Монти сидела чересчур близко. По-мужски широко развалившись, заняв собой половину дивана и воздуха вокруг него. Её колено уверенно терлось об сетчатые колготки Бонни, а тяжелая рука за спиной казалась почти ошейником. И Бонни опять боролась со своим богатым воображением — так тупо, так жалко, что самой от себя становилось смешно. Потому что это же просто какая-то тёлка. Бонни всегда думала, что ей нравятся только мужики. Ну, не в смысле прям «только» — она целовалась с девочками чаще, чем ходила по врачам, — но девочки обычно были… девочками. Тёлки вообще-то должны были быть красивыми, как Рокси, — тоненькими, истеричными, пахнущими блеском для губ и сигаретами с кнопкой, — должны быть либо милыми, либо ебанутыми, либо пьяными в сопли. А не сидеть вот так и в случае драки не визжать, а молча ломать тебе пальцы. С «нормальными» тёлочками хотелось либо сюсюкаться, либо портить их, либо одновременно. А Монти не хотелось портить — она создавала впечатление, что сама испортит кого хочешь. У неё были длинные ресницы, блеск на губах, пирсинг, длинные острые когти, красные дреды и вырез декольте, что не прощал ошибок, — и всё равно рядом с ней Бонни чувствовала себя не «как рядом с девушкой». Нет. Скорее как рядом с очень опасным парнем, от которого зависит, приедешь ли ты домой целая — или только по частям. Какое унизительное, мерзкое чувство… Бонни аж поёрзала на месте, ощущая, как сетка колготок липнет к внутренней стороне бедра. Монти лениво стряхнула пепел прямо на пол. Пепел осел серыми хлопьями на чёрных берцах, на липком от алкоголя кафеле, где уже валялись чьи-то блёстки, окурки и растоптанный бумажный браслет. — Чё такая дёрганая, зайка? — протянула она, чуть наклоняя голову. — Я ж не кусаюсь. Бонни посмотрела на её рот. На сплит языка, мелькнувший между пухлых губ. На острые зубы. И чуть не заржала прямо ей в лицо. «Пока». Додумала она за Монти. — Жаль, — Бонни кокетливо улыбнулась в ответ, медленно проводя языком по верхней губе. Монти хмыкнула. Какая же жесть. Бонни вдруг поймала себя на мысли, что даже не знает, есть ли у неё кто-то вообще. Тёлка. Парень. Кто угодно. И почему-то от мысли, что у Монти может быть какая-нибудь девочка, Бонни ощутила тупой неприятный укол внутри. Уже ревнует. Конченая. На такую девчонку, должно быть, вешается куча фембоеподоных слащавых мальчиков и не менее кроткие маленькие сученьки. Бонни прекрасно их понимает. — Ты тут часто бываешь? — спросила она, просто чтобы не молчать как идиотка. — Не-а. Самокрутка истлела до самых пальцев. Монти, в последний раз затянувшись, кинула её куда-то в неоновую тьму. — А чего пришла тогда? Сучка пожала плечами. Цепь на её шее тихо звякнула. — Друг притащил. Сказал, тут весело. — И как? Весело? Монти медленно повернулась к ней. Бонни дыхание задержала. Потому что вблизи она была вообще пиздец. Бонни тоже развернулась ещё на йоту и совершенно беззастенчиво положила одну руку ей на бедро, ноготками подцепив подвесные цепи. — Сейчас стало получше. Польстило, ничего не скажешь. Музыка вокруг била по рёбрам тяжёлым басом. Где-то неподалеку кто-то уже блевал на танцполе. Рокси всё ещё не появлялась — наверняка уже сидела у какого-нибудь уебка на коленях и рассказывала ему про своё тяжёлое детство под дорожку дешёвого мефа. Монти склонила голову в сторону, рассматривая Бонни. Она задержалась на размазанном вишнёвом блеске, на тёмных тенях под глазами, на тонкой шее с дешёвым чокером. На чуть дрожащих пальчиках. — Обдолбанная? Бонни усмехнулась уголком рта, поднося не занятую руку к губам и закусывая ногтевую пластину зубками. — Чуть-чуть, — она кокетливо захлопала глазками. — Угу. — Монти вдруг потянулась ближе, пальцами поддев прядь её фиолетовых волос. Она заинтересовано прокрутила ломкую прядку когтем. — Настоящие? — перевела тему. Конечно не настоящие. Перекрыть темно-русый фиолетовым много ума не надо. И осветляться не нужно. А корни и вовсе будут смотреться как натуральные какое-то время. — А если нет? — Бонни склонила голову влево, подставляясь под касания. — Тогда тебя надо наказать за пиздёж. Бонни внутри всё сладко оборвалось вниз. Ей почему-то казалось, что если Монти сейчас схватит её за подбородок своей огромной рукой и выебет прямо с кулака — она натурально растает прямо тут, на продавленном диванчике, между липким столом и пустыми стаканами. Какое жалкое зрелище. Сдерживая желание укусить сучку за протянутый пальчик, Бонни провела ладошкой вверх — прошлась мимо широких кармашков, ощупала ремень из крокодильей кожи, ласково провела по тазовой косточке, выглядывающей из-под чёрной майки — и туда же прошмыгнула ладошкой. — Смелая такая? — тихо спросила Монти. Нет. Вообще нет. Бонни была трусливой пиздючкой с разьебаной менталкой, наркотической зависимостью и отвратительным вкусом на мужиков, телок, людей. Но рядом с Монти ей внезапно захотелось строить из себя кого-то более дерзкого. Более испорченного. Более достойного чужого внимания. Поэтому она только лениво улыбнулась. — А ты любишь только послушных? Монти секунду молчала. Потом отпустила бедный фиолетовый локон и скользнула ниже — опустила ладонь на худое бедро, дальше, провела большим пальцем по её коленке — прямо поверх сетки. И Бонни почувствовала, как у неё внутри всё проваливается куда-то вниз. — Не-а, — хрипло сказала Монти. — С послушными скучно. И Бонни, кажется, хотела что-то ответить. Какую-нибудь очередную тупую кокетливую хуету. Может быть, «тогда тебе повезло», может, «я вообще бешеная», может, просто засосать её прямо там. Но она потеряла нить. Абсолютно. Потому что ещё секунду назад они сидели на продавленном диване в VIP-зоне, а теперь Бонни уже прижималась спиной к холодной кафельной стене в прокуренном углу курилки за клубом. Как? Когда? Кто вообще первым встал? В голове плавал мефедроновый туман, музыка всё ещё глухо долбила сквозь стены клуба, а у Бонни перед глазами были только тяжёлые веки Монти, её блестящие губы и цепь на шее, поблескивающая под неоновым светом вывески. Курилка была узкая, грязная и воняла мокрым бетоном, сигаретами и чужими духами. Где-то неподалёку кто-то кашлял, кто-то блевал, какая-то парочка ругалась шёпотом возле мусорки. Бонни было абсолютно похуй. Потому что Монти стояла слишком близко. Так близко, что между ними почти не оставалось воздуха. Огромная ладонь упиралась в стену прямо возле головы Бонни, когти тихо царапали кирпич. Вторая рука лежала у неё на талии — тяжёлая, горячая, собственническая до мурашек. Бонни цеплялась за неё в ответ — ладони сжимали и разжимали ткань чёрной майки, каждый раз потягивая на себя всё сильней, с отчаянным желанием стянуть окончательно. — Что же мне с тобой делать, зайка? — как-то блаженно выдохнула Монти, скользя дланью чуть ниже и поправляя задравшуюся юбку. «Бери меня?» «Еби меня?» «Уеби меня?» Но вместо ответа Бонни сама дёрнулась вперёд и впилась Монти в губы — грубо, почти зло. Если не кусаться первой — укусят тебя. Монти тихо хмыкнула ей прямо в рот. А потом прижала сильнее. Губы у Монти были горячие, пахли дымом и чем-то сладковато-горьким. Язык — двойной из-за сплита, непривычный, дразнящий. Она обхватывала им штангу в языке самой Бонни — то оттягивая на себя, то залезая под шарик и вжимая пирсинг вниз. От этого бедняжке стало немного плохо — она представила, как этот раздвоенный язык вылизывает её внизу. Ноги подкосились. Это был пиздец. Помады смешались между собой, становясь ещё более вязкими, с катышками, омерзительными на вкус. Монти нарочно размазывала свою фиолетовую по чужим щекам, будто отмечая — моё. Она полезла дальше, прекращая терзать чужой язык, и помечала ниже — подбородок, шею, ключицы. Зубы подцепили чокер. Её собственные пальцы уже не знали, за что хвататься: то ли за майку, то ли за цепь на шее Монти, то ли за собственное ебаное самообладание, которое валялось где-то под ногами вместе с окурками и мокрыми бумажками из туалета. Бонни была готова заплакать — её буквально ломало. Она вцепилась за сильные плечи и жадно подставлялась под поцелуи, намеренная не пропустить ни один. Вдруг шлюхе почудилось, словно ей снова лет шестнадцать. Словно она снова творит какую-то хуйню с человеком, который выглядит слишком взрослым, опасным, способным испортить ей жизнь. Словно её опять накормят дурью и будут долбить во все щели до выпада кишок. Монти, кажется, эта реакция только забавляла. Она целовала Бонни, ломая ей всю эту хрупкую клубную дерзость — без спешки, с ленивым нажимом, с глухим, почти издевательским удовольствием. Монти отстранилась, посмотрела на неё сверху вниз, и у Бонни снова неприятно заныло между ног. Чужой палец медленно провёл по её щеке, стирая вишнёвый блеск. Вторая рука на юбке проскользнула вниз под ткань. Бонни тяжело дышала. Лёгким пришла полная пизда. Говорила же мама (царство ей небесное) — не кури всякую дрянь. А ещё она говорила предохраняться, не трахаться с незнакомцами и не нарушать волю божью — не отлизывать девчонкам, короче. Бонни была плохой дочерью. — Пиздец ты течёшь, — пробормотала Монти ей в губы. Бонни едва не закатила глаза от смеси смущения и притворного возмущения. — Заткнись, — выдохнула она, но вышло жалко и тонко. Монти тихо фыркнула, уткнулась носом ей в щёку и снова провела ладонью по внутреннему бедру, дразня чувствительную кожу коготками. А потом наклонилась к её уху и сказала уже совсем тихо, почти ласково: — Не переживай, мелкая. Я сама всё сделаю. И Бонни от этого окончательно поплыла. Она застонала прямо в чужой рот — тихо, позорно, как последняя маленькая шлюха, которую от одной тяжёлой руки уже безбожно ведёт. Монти хмыкнула, будто именно этого и добивалась, и только сильнее вжала её в стену всем своим телом. Пальцы сорвали тонкую ткань трусиков — лоскуты беспомощно скатились по её бедру. Да благословит господь эти пальцы. А почившая этот мир матушка не увидит, как дочь грязно и развратно вылизывает другую девушку, кончая в третий раз, пока трётся об её ботинок. Не увидит, как они обмениваются номерами прямо там, у холодной стены, пока Бонни всё ещё дрожит и не может нормально собрать слова в предложения. Не увидит, как Монти потом, уже без всякой спешки, вытаскивает её на улицу, усаживает к себе в тачку и везёт в свою прокуренную квартирку на окраине. Не увидит, как Бонни впервые за очень долгое время засыпает не одна. Как рядом шуршат простыни. И обещают «нормальное» свидание. Как утром Монти молча готовит завтрак — панкейки с любовью и марихуаной (ещё бы), кофе, который Бонни бы в другой день назвала отвратительным, а тут почему-то пьёт и хмурится от счастья. Как Бонни, сидя на чужой кухне в одной растянутой футболке, стирает из телефона номера всех своих мужиков один за другим, кидая в избранное контакт «Монтюша <3». И как потом, покурив из старого бонга и уставившись в окно на серый двор, она делает для себя единственно верный вывод: мужло всегда было отстоем. А потом, уже спустя минуту, когда Монти лениво ставит перед ней упаковку печенья и спрашивает, хочет ли она ещё кофе, Бонни поднимает на неё мутный, сладко-тупой взгляд и впервые за долгое время улыбается по-настоящему. Бонни хочет кофе. И Монти она тоже хочет. Как оказалось, совсем юную, двадцатитрёхлетнюю панкуху Бонни тоже до одури, до бреда хочет. Причём не как-нибудь там неприлично, не как секс у клуба, не через сторис и лайк под фоткой, а всерьёз: сидеть рядом, пить дрянной кофе, толкать плечом в бедро, трогать за шею, целовать в щеку слащаво и тупо. От этого становилось спокойно. И страшно. И хорошо до дрожи в пальцах. Монти, не поднимая глаз от кружки, лениво поддевает её носком берца под колено. — Чего лыбишься, мелкая? Бонни усмехается, вытягивая губы в наигранно невинную, издевательскую улыбочку: — Мне тридцать уже, вообще-то. Монти замирает на полсекунды. Бонни почти физически чувствует, как в её голове что-то перегревается и с дымком сгорает нахуй. Внезапно Монти очень коротко, очень по-уродски давится кофе, и тот идёт у неё носом. Не фонтаном, конечно, но очень обидно: короткий хриплый кашель, сдавленное «блять», струйка тёмной жидкости вниз по губе и безумно ошарашенный взгляд. Бонни сияет. Прямо вся. Такую Монти она тоже почему-то хочет.