Уйти первым

Январь вполз в Москву лютым морозом и серым небом, которое висело так низко, что, казалось, вот-вот раздавит город. Новогодние праздники прошли, оставив после себя только грязный снег на обочинах, обрывки хлопушек и всеобщее похмелье. Школа снова открыла свои двери, но это никого не радовало. Особенно 9 А, в котором за месяц отсутствия Дани Дмитриева всё пошло по пизде. Даня и Стёпа за этот месяц превратились в пороховую бочку. Сначала ссоры были мелкими — Даня не пришёл, Даня забыл, Даня обещал и не сделал. Потом — крупнее. Стёпа орал, что Даня забил на всё, что он не ночует дома, что от него пахнет алкоголем и какой-то химией даже в те редкие моменты, когда он соизволял появиться. Даня орал в ответ, что Стёпа его душит и чтобы отъебался. Они материли друг друга на чём свет стоит, кидались вещами, а потом мирились в постели — грязно, жёстко, как они любили. Но с каждым разом примирений становилось меньше, а ссор — больше. И с каждым разом Даня уходил в запои всё глубже. Он начал с колёс и порошков — это было ещё весело, ещё по приколу. Но потом появились шприцы. Даня уже не различал дни, лица, места. Он просыпался в чужих квартирах, на лавках в парке, один раз вообще в подъезде, избитый и обоссанный. Он забывал, что творил. Он забывал все. С кем пил, кому проебывал деньги, у кого одалживал на дозу. Он забывал про Стёпу. А когда вспоминал — становилось так хуёво, что он закидывался очередной дозой, чтобы забыть снова. В школе его не видели почти месяц. Учителя поначалу отмечали пропуски, потом махнули рукой, потом заговорили об отчислении. Артур Сергеевич, тот самый усатый мудак с алгебры и по совместительству классный руководитель, уже потирал руки: «Я же говорил, что этот Дмитриев плохо кончит». Зоя Михайловна только вздыхала и качала головой. А класс... классу было похую. У них хватало своих проблем. Стёпа ходил на уроки, но выглядел как призрак. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в одной и той же чёрной толстовке, которую не стирал неделями. Он сидел на своей четвёртой парте второго ряда и тупо смотрел в окно. Иногда что-то чиркал в тетради, но это были не конспекты — какие-то кривые узоры, рваные линии, бессмысленные каракули. Он почти не разговаривал. Почти не ел. Почти не спал. Потому что каждую ночь ждал, что Даня вернётся. А Даня не возвращался. Ева улетела с родителями в отпуск — куда-то в Дубай, греться на солнышке. От неё приходили сообщения с фотографиями пальм и бассейнов. Юля ходила по коридорам, как неприкаянная душа — без своей лучшей подруги она чувствовала себя голой. Все её привычные маршруты: покурить за школой, посплетничать в столовой, поржать над кем-нибудь в раздевалке — потеряли смысл без Евы. И вот однажды, в середине января, на большой перемене, Юля подсела к Стёпе. Просто взяла свой стул, переставила к его парте и села. Стёпа сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Юля оглядела его с ног до головы, и её лицо скривилось. — Блять, Дунаевский, — сказала она без предисловий. — Ты выглядишь просто ахуеть как хуёво. — Спасибо, Авестанова, — буркнул Стёпа, не поворачивая головы. — Я серьёзно. Ты себя в зеркало вообще видел? Ты бледный как смерть. Ты хоть ешь что-то? — Не помню. — А спишь? — Не помню. Юля вздохнула, открыла свою сумку и достала оттуда шоколадный батончик. Протянула ему. — Жри. Быстро. Пока я тебя сама не накормила. Стёпа посмотрел на батончик, потом на неё. Взял. Откусил. И тут его прорвало. Он рассказал ей всё. Про Даню, про его запои, про то, что он колется теперь по подвалам, про то, что он не ночует дома уже третью неделю, про то, что Стёпа боится, что однажды ему позвонят из морга и скажут, что Даня умер от передозировки. Он говорил и говорил, сбивчиво, глотая слова вместе с шоколадом, и Юля слушала, не перебивая. — Блять, — сказала она, когда он закончил. — Вот это пиздец. — Знаю. — Ты его сильно любишь? — Да. — Даже после всего этого? После того, что он тебя бросил? — Да. Я его люблю. Я без него не могу. Я просто... я не знаю, что делать, Юль. Юля посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом сказала: — Тебе надо развеяться. Сегодня вечером я работаю в клубе. Приходи. Посмотришь, как я танцую. Выпьем. Отвлечёшься. — Я не хочу в клуб. — А я тебя не спрашиваю. Ты придёшь. Это не предложение, Дунаевский. Ты выглядишь так хуёво, что ещё немного — и сам загнёшься. И Стёпа сдался. Потому что спорить с Юлей Авестановой было бесполезно. И потому что она была права — он действительно выглядел так хуёво, что даже на себя в зеркало смотреть не мог. Вечером они уже стояли у входа в тот самый клуб, где два месяца назад всё было так идеально. Вывеска горела неоном, из дверей долбили басы, а на улице, несмотря на мороз, толпились люди в коротких юбках и полуголые. Юля провела Стёпу через служебный вход — у неё была своя гримёрка и свой пропуск. — Садись в зале, возле сцены, — сказала она, поправляя макияж перед зеркалом. — Я сегодня танцую с девочками. Будет ахуенно. Стёпа сел за столик у самой сцены. Заказал себе виски с колой — просто чтобы занять руки и хоть немного расслабиться. Свет погас, музыка стала громче, и на сцену вышли три девушки. Юля была в центре. На ней было чёрное кружевное боди, которое почти ничего не скрывало, и туфли на высоченной шпильке. Её волосы были распущены, а на губах блестела алая помада. Она танцевала на пилоне, как богиня. Её тело извивалось, бёдра двигались в такт музыке, руки скользили по металлу. Она крутилась, переворачивалась, замирала в невероятных позах, и зал ревел от восторга. Две другие девушки явно уступали ей в технике — они старались, но Юля была на другом уровне. Когда она заметила Стёпу, её танец стал ещё откровеннее. Она смотрела прямо на него, пока её бёдра выписывали круги вокруг пилона, пока она медленно сползала по нему вниз, раздвигая ноги. Стёпа сглотнул. Ему нравилось. Ему очень нравилось. После выступления Юля вышла в зал уже в обычной одежде — если это можно было назвать обычной. Короткая чёрная мини-юбка, едва прикрывающая задницу, и топ на тонких бретельках с таким вырезом, что грудь практически вываливалась наружу. Она плюхнулась за столик к Стёпе и заказала себе водку с мартини. — Ну как?? — спросила она, закуривая. — Это было... ахуенно, — честно сказал Стёпа. — Ты реально пиздатая. — Я знаю, спасибо, — она усмехнулась. — Давай выпьем. Они выпили. Потом ещё. Потом ещё. Алкоголь согревал, расслаблял, смывал тревогу. Стёпа почувствовал, как отпускает напряжение последних недель. Юля болтала без умолку — про клуб, про девчонок, про тупых клиентов, которые пытались её снять. Стёпа смеялся — впервые за долгое время искренне. — Пошли танцевать, — сказала Юля, хватая его за руку. — Я не умею. — И похуй. Просто двигайся. Они вышли на танцпол. Музыка долбила по ушам, басы вибрировали в груди, разноцветные лучи резали темноту. Юля прижалась к Стёпе, и они начали двигаться в такт — сначала просто рядом, потом всё ближе. Её бёдра тёрлись о его, её руки легли ему на плечи, её дыхание обжигало щёку. Стёпа чувствовал тепло её тела, запах её духов, и голова кружилась уже не только от алкоголя. А потом случился поцелуй. Они не поняли, кто начал первым — просто в какой-то момент их губы встретились. Мягко, пробно, а потом глубже. Язык Юли скользнул в рот Стёпы, и он ответил — неуверенно, но ответил. Её губы были сладкими от коктейля, а кожа пахла ванилью. Стёпа испугался. Отстранился. Посмотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Юля... я... я не... — Тсс, — она приложила палец к его губам и улыбнулась. — Не думай. Просто почувствуй. И он почувствовал. Он почувствовал себя нужным. Он почувствовал тепло. Он почувствовал, что кто-то смотрит на него не с жалостью, а с желанием. — Поехали ко мне, — прошептала Юля ему на ухо. И он согласился. Потому что идти домой в пустую квартиру, где никто не ждёт, было невыносимо. Квартира Юли была в центре — большая, светлая, с панорамными окнами и дорогой мебелью. Деньги с OnlyFans и стриптиза явно шли в дело. Она провела Стёпу в гостиную, усадила на диван и принесла два бокала и бутылку вина. — Рассказывай, — сказала она, разливая вино. — Всё. Что у тебя внутри. И Стёпа рассказал. Всё то, что не мог рассказать никому. Про то, как он ждёт Даню каждую ночь. Про то, как он боится, что Даня умрёт от передозировки. Про то, как он чувствует себя брошенным, ненужным, одиноким. Про то, что он любит его, несмотря ни на что, и от этого ещё больнее. Он плакал, говоря это. Слёзы текли по щекам, и он не стеснялся. Юля слушала, обняв его, гладя по голове. — Ты не заслужил этого, — сказала она тихо. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Чтобы тебя хотели. Чтобы о тебе заботились. — Но я хочу только его, — прошептал Стёпа. — Я знаю. Но сейчас его нет. А я есть. И я могу дать тебе то, что тебе нужно. Хотя бы на эту ночь. Она встала, подошла к тумбочке и достала знакомый блистер с розовыми таблетками. Экстази. Стёпа посмотрел на них, и в голове что-то щёлкнуло. Он знал, что это плохо. Знал, что это неправильно. Но ему было так хуёво, что он согласился. Они закинулись. Юля взяла таблетку себе, Стёпа — себе. Запили вином. И через пятнадцать минут их накрыло. Тела стали горячими, чувствительными, каждое прикосновение отдавалось электричеством. Юля притянула Стёпу к себе и поцеловала — глубоко, влажно, с языком. Он ответил. Его руки легли на её талию, скользнули под короткий топ, обхватили грудь. Юля застонала и стянула с него толстовку. Потом он стянул топ с неё. Их кожа встретилась, и это было как разряд тока. Юля толкнула его на диван, оседлала сверху. Её мини-юбка задралась, обнажая кружевные трусики. Она расстегнула джинсы Стёпы, вытащила его член — уже твёрдый, горячий. Наклонилась и взяла в рот, заставив Стёпу застонать в голос. Она сосала умело, с оттяжкой, заглатывая до самого основания, и он чувствовал, как таблетка делает каждое движение в десять раз острее. — Я хочу тебя, — прошептала она, отстраняясь и вытирая рот. — Я тоже... я хочу... — голос Стёпы срывался. Юля стянула трусики, сняла юбку. Села на него сверху и медленно опустилась, впуская его в себя. Она была горячая, мокрая, тугая, и Стёпа закричал — но это был крик наслаждения. Она начала двигаться, сначала медленно, потом быстрее, и он держал её за бёдра, помогая. Экстази делало всё ярче, и они трахались на диване в центре Москвы, пока за окном падал снег, забыв обо всём. О Дане. О школе. О боли. Только здесь и сейчас. Только их тела. Только это. Стёпа кончил первым — сильно, глубоко в неё, и его тело сотрясала дрожь. Юля кончила следом, закричав и впиваясь ногтями в его плечи. Они рухнули на диван, мокрые, тяжело дышащие, и лежали так, пока таблетка не начала отпускать. — Спасибо, — прошептал Стёпа. — Не за что, — ответила она, целуя его в щёку. — Ты хороший, Стёпка. Ты заслуживаешь лучшего. Но пока лучшего нет — я рядом. Он уснул у неё на диване, на ее груди. Впервые за неделю провалившись в глубокий сон без кошмаров. Но мир за пределами этой квартиры не спал. И он готовил Дане свою расплату. Прошла неделя. Холодная, серая, пустая. Даня появлялся и исчезал, как призрак. От него оставались только пустые бутылки, использованные шприцы, смятые купюры и запах табака. Пацаны из гаражей звали его на стрелку — сказали, есть дело. Даня пошёл. Ему было плевать. Под дозой он чувствовал себя неуязвимым, хотя на самом деле едва стоял на ногах. Гаражи встретили его тишиной. Слишком тихо. Никто не щёлкал семечки, никто не ржал, никто не включал музыку из колонок. Даня зашёл за угол — и замер. Их было шестеро. Все те, кого он называл друзьями. Вадим, Кирюха, Лысый, Дэн, Жека. И седьмой — новенький. Высокий, худощавый, чёрные волосы, проводные наушники на шее, кожаная куртка, большие очки в тонкой оправе. Даня не сразу его узнал. А потом вспомнил — Сергей, по прозвищу 9mice. Местный рэпер, который читал про наркоту и улицы, и которого Даня пару раз видел на вписках. — Здарова, Скалли, — сказал Вадим, и его голос был ледяным. — А мы тебя заждались. — Чего звали? — Даня сплюнул на землю. — Я спешу. — Спешишь? К своему пидору спешишь? Внутри у Дани всё оборвалось. Он попытался сделать лицо кирпичом, но было поздно. — Ты ахуел?? — процедил он. — Это ты ахуел, Скалли, — Вадим шагнул ближе. — Ты с пидором мутишь. Мы всё знаем. Нам Серёга рассказал. Он тебя с ним видел. Обнимались, целовались, за ручку ходили. Ты, блять, один из нас был. А теперь ты петух. Даня посмотрел на Серёгу. Тот стоял, прислонившись к ржавому гаражу, и курил, стряхивая пепел на снег. Его лицо ничего не выражало. Он просто смотрел. — Серёга... — прошептал Даня, и вдруг до него дошло. Это был тот самый парень, с которым Стёпа столкнулся на улице. Высокий, чёрные волосы, очки. Это был он. — Да, Серёга, — кивнул Вадим. — Он за тебя ещё и деньги должен. Но это потом. А сначала мы тебя научим, как не быть опущенным. Первый удар пришёлся в живот. Даня согнулся пополам, и тут же последовал второй — коленом в лицо. Он упал на грязный снег, и дальше начался ад. Его били ногами. Шестеро человек. По рёбрам, по спине, по голове. Кто-то попал по лицу, и из носа хлынула кровь. Кто-то ударил в челюсть, и рот наполнился солёным. Он пытался закрыться руками, но их отпинывали в стороны. —Хуярь пидора! — орал кто-то. — Чтоб знал своё место! Даня хрипел, матерился, пытался встать, но его снова роняли на землю. Один удар пришёлся прямо в солнечное сплетение, и он закашлялся, а потом его вырвало. Кровь, смешанная с желчью и остатками алкоголя, растеклась по снегу. Он стоял на четвереньках и блевал кровью, а его продолжали бить. —Достаточно, — сказал вдруг Серёга. Спокойно, негромко, но все остановились. Он подошёл к Дане, присел на корточки. Затянулся сигаретой и выпустил дым ему в лицо. — Ты, Скалли, запомни: с пидорами мы не якшаемся. Ты теперь никто. Шваль. И если я ещё раз увижу тебя с этим толстяком, я тебя не просто изобъю. Я тебя изуродую и убью. Понял?? Даня не ответил. Он не мог говорить. Изо рта текла кровь, перед глазами всё плыло. — Я спросил: понял?! — Понял... — прохрипел Даня. — Вот и молодец. А теперь пиздуй отсюда. И чтобы духу твоего здесь не было. Даня поднялся с трудом. Ноги не держали, рёбра болели так, что каждый вдох был как нож в бок. Он пошёл прочь из гаражей, шатаясь, оставляя за собой кровавые следы на снегу. Пацаны ржали ему вслед. Кто-то плюнул в спину. А Серёга просто стоял и курил, глядя ему вслед. Даня дополз до дома чудом. Открыл дверь, рухнул в коридоре. Родителей, конечно, не было. Он лежал на холодном полу, истекая кровью, и думал только об одном: он это заслужил. Он заслужил каждую секунду этой боли. За то, что бросил Стёпу. За то, что пил. За то, что кололся. За то, что был такой сукой, что даже собственные друзья его предали. Он хотел позвонить Стёпе. Попросить прощения. Но телефон разбили в гаражах. Да и что бы он сказал?? «Прости, я конченый»?? «Прости, я тебя люблю»?? Слишком поздно. Всё слишком поздно. *** Через два дня в дверь кабинета постучали. Артур Сергеевич прервал свою лекцию и повернул голову. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился он. Высокий, худощавый, чёрные волосы, черная толстовка и джинсы. Серёга Дмитриев. Он вошёл, кивнул учителю и оглядел класс. Его взгляд на секунду задержался на Стёпе — и губы дрогнули в усмешке. — А, ещё один новенький, — Артур Сергеевич взял журнал. — Фамилия? — Дмитриев . Сергей Дмитриев. — Хорошо. — Учитель пробежался пальцем по списку и вдруг хмыкнул. — Надо же. Ещё один Дмитриев. Сергей Дмитриев, верно? — Да, — Серёга усмехнулся. — Ну, у нас уже есть один Дмитриев. Правда, он уже месяц как не появляется. Надеюсь, вы не родственники. Класс тихо заржал. Серёга ничего не ответил, просто прошёл в конец кабинета и сел за последнюю парту. За парту Дани. И посмотрел на Стёпу. Не отводя глаз. С улыбкой, от которой у Стёпы внутри всё похолодело. Никто не знал, что будет дальше. Но все чувствовали: это ещё не конец.