Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Поезд Капитолия — это чудо инженерной мысли и триумф дурновкусия. Он несется сквозь горы так плавно, что, если закрыть глаза, кажется, будто ты завис в пустоте. Но глаза закрывать нельзя. Внутри нашего вагона всё кричит, блестит и переливается. Стены обиты мягким фисташковым бархатом, потолок расписан золотыми фресками, а под ногами — ковер такой густоты, что в нем можно утонуть по щиколотку. Пикси Лазурь — единственный человек здесь, который чувствует себя в своей тарелке. Она кружит вокруг стола в своем ярком платье, напоминающем взбитую морскую пену, и её голос перекрывает мерный стук колес. В центре стола возвышается многоярусная подставка с едой, которая в Четвертом дистрикте считается легендой. Здесь лежат креветки размером с ладонь в медовой глазури, крошечные пирожные, украшенные съедобным жемчугом, и густой сливочный суп с ароматом шафрана. Наша сопровождающая порхает вокруг стола. Её парик-коралл сегодня подсвечен изнутри розовыми светодиодами, отчего её лицо кажется постоянно румяным. — О, вы только посмотрите на эту подачу! — щебечет она, указывая на плато с экзотическими фруктами. — В Капитолии сейчас настоящий бум на всё натуральное. Риан, дорогой, тебе нужно больше белка, твои плечи должны лосниться в свете софитов! А Энни... милочка, этот нектар из лунных ягод творит чудеса с цветом лица. Она всплескивает руками, и её браслеты мелодично звенят. — Вы даже не представляете, какая роскошь вас ждет! Парад — это только начало. Весь Панем будет у ваших ног. Вы — главные герои, это ваш звездный час! О вас будут говорить в каждом салоне, ваши лица будут на каждом экране. Это же сказка, правда, Финник? Я сижу во главе стола, вертя в пальцах пустой бокал. Я смотрю на них через пелену этого фальшивого восторга. Пикси не злая, она просто живет в мире, где смерть — это всего лишь декорация для красивого шоу. Она искренне верит, что нарядное платье и внимание спонсоров могут компенсировать ужас Арены. Риан сидит напротив меня, вцепившись в вилку так, будто это боевой нож. Он заставил себя съесть пару креветок. Мой бывший друг смотрит на нашу сопровождающую с такой смесью презрения и ярости, что я удивляюсь, как её перья еще не вспыхнули. — Сказка? — голос Риана звучит как скрежет металла по стеклу. — А в конце этой сказки нас тоже накормят пирожными, или сразу пустят на корм профи? Пикси на мгновение осекается, её улыбка чуть вздрагивает, но она тут же восстанавливает оборону. — О, Риан, что за настрой? Финник тоже так начинал, а посмотри на него сейчас — он икона! Парень усмехается. Для него я сейчас — не друг, который пытался его спасти. Я — предатель, который променял его на этот чертов люкс и шелк Капитолия. Думает, что наслаждаюсь своей жизнью. Если бы он только знал цену этого «комфорта». Я перевожу взгляд на Энни. Она кажется хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Девушка сидит сбоку, почти сливаясь с обивкой кресла. Она не смотрит на Пикси, не смотрит на еду. Её руки лежат на коленях, и я вижу, как её большие пальцы методично перебирают невидимые петли, словно она вяжет узлы в пустоте. Я узнаю эти жесты, меня они тоже успокаивают. — Энни, попробуй, — говорю я мягче, чем планировал. — Тебе нужны силы. Она кивает, но не сводит глаз с Пикси. Для неё эта женщина в перьях и огнях — инопланетянка. — Спасибо, Пикси, — тихо отвечает Энни. — Это... это выглядит очень аппетитно и должно быть вкусно. Она откусывает маленький кусочек мяса, медленно жует и тяжело проглатывает. В этом стерильном, приторном воздухе вагона я снова улавливаю её чарующий запах. Он пробивается сквозь аромат запеченной утки и тяжелых духов и кажется здесь чем-то инородным, чем-то слишком живым. — Пикси, — я прерываю поток её восторгов, и мой голос звучит непривычно жестко. — Им нужно поспать. Завтра Капитолий сожрет их заживо, если они не будут в форме. Оставь восторги для интервьюеров. Она обиженно поджимает губы, поправляет коралловый локон и, пробормотав что-то о «неблагодарных трибутах», удаляется в свое купе, шурша юбками. В вагоне воцаряется тяжелая, звенящая тишина. Риан смотрит на меня. Энни смотрит в пол. А я смотрю на грязный отпечаток ладошки на её платье, который она так и не решилась отстирать. Риан резко отодвигает тарелку с нетронутым десертом. Он подается вперед, опираясь здоровой рукой на стол. Его глаза — два холодных сверла, нацеленных прямо на меня. — Хватит цирка, Финник, — отрезает он. Его голос больше не дрожит от злости, он звучит пугающе деловито. — Мне не нужны песни про «звездный час». Мне нужно знать, кто из профи в этом году представляет для меня наибольшую опасность. Расскажи про других трибутов? Что нам важно для победы? Ты наставник или просто декорация в золотой сетке? Давай конкретику. Я смотрю на него и с тяжелым грузом на сердце вспоминаю того самого парня, который в четырнадцать лет не сдался и боролся. Это не жертва. Это солдат. Он не изменился. — Итак. Два добровольца, — ядовито произношу я. — Надеюсь, до вас уже начало доходить, куда вы попали и во что ввязались. Послушайте меня внимательно. Вы оба совершили этот выбор, и теперь ваша задача — выжить. Первое правило Игр: вы должны всем нравиться. Когда вы окажетесь на арене вашу жизнь смогут спасти спонсоры куском хлеба, глотком воды или же оружием, с которым вы умеете обращаться. Сейчас ваша цель — внимание к своим персонам. Улыбайтесь. Я подаюсь вперед, опираясь локтями о стол. — Вы должны быть заметными. Риан, ты будешь играть в ярость. Капитолий любит симпатичных «плохих парней». Будь дерзким, будь высокомерным, флиртуй, делай вид, что ты — элита из Академии, которой скучно среди дикарей. Пусть думают, что ты Профи до мозга костей. Твоя правая рука — это твоя легенда. Пусть все видят, что ты «сломан», пусть расслабятся. Твой удар левой будет сюрпризом, который они унесут в могилу. Риан хмыкает, его пальцы на рукоятке вилки белеют от напряжения. — Я понял. Пусть смеются. Мне плевать на их смех, пока я могу перерезать им глотки — А Энни… на арене ты будешь невидимой. Твоя стратегия — маскировка, если там будет вода, держись ближе к ней. Ты ведь умеешь плавать? — она уверенно кивнула и будто немного расслабилась. — Но до арены мы должны заставить их полюбить тебя. Мы придумаем тебе историю. Ты — хрупкая девочка, вышедшая добровольцем ради младшего брата, чтобы он мог жить и в будущем поступить в Академию. Ты должна улыбаться так, чтобы у них сердце разрывалось. Спонсоры купят тебе жизнь только ради того, чтобы увидеть твое воссоединение с семьей. — Я не умею играть, Финник, — шепчет она. — Научишься. Иначе этот поезд привезет тебя домой в гробу. Она не выглядит как убийца. Она выглядит как самая обычная девочка с пирса. И это её самая страшная ловушка. Риан хмыкает, но в этот раз в его усмешке чуть меньше яда. Он видит, что она не спорит. — Ладно. Невидимая так невидимая. Только не вздумай начать рыдать, когда нас выкатят на арену. Ненавижу сырость. Он встает, коротко кивает мне — по-мужски, признавая во мне наставника и уходит в свое купе, через минуту раздаются глухие удары — он начал тренироваться. Мы остаемся один на один с Энни. Я не спешу уходить. Я наливаю себе воды — просто чтобы занять руки — и сажусь в кресло напротив неё. Сейчас здесь нет камер, нет Пикси с её вечным восторгом. Только я и девочка, которая подписала себе смертный приговор. — Энни, — негромко зову я. Она медленно поднимает голову. В её глазах такая глубина отчаяния, что я невольно вспоминаю океан перед штормом. — Твоя семья... я видел их в Здании Юстиции. Твой брат, — я делаю паузу, подбирая слова. — Он еще совсем ребенок. Ты ведь сделала это ради него? Энни молчит, глядя на свои колени. Я подаюсь вперед, понижая голос до шепота. — Почему ты решила стать добровольцем, Энни? На самом деле. Я жду. Жду, что она расплачется, начнет винить систему или признается в какой-нибудь детской клятве. Но Энни лишь плотнее сжимает губы. Она делает вдох, и я вижу, как она буквально заталкивает свои чувства куда-то глубоко внутрь, за невидимую перегородку. — Это уже не имеет значения, Финник, — её голос звучит ровно, почти безжизненно. — Я здесь. Разве для Игр этого недостаточно? Она встает, аккуратно расправляя складки своего выцветшего платья. Её ладонь на мгновение задерживается на том самом месте, где остался грязный отпечаток руки брата, словно она проверяет, на месте ли она. — Я хочу спать. Здесь слишком много света, — бросает она, не глядя на меня. Энни уходит к себе, так и не обернувшись. Она не просто ушла от ответа — она выстроила стену. И я понимаю, что за этой стеной скрывается что-то гораздо более темное и сложное, чем просто сестринская любовь. Она не готова впускать меня. А я не уверен, что готов увидеть то, что там спрятано. Примечание: Трибуты в поезде https://pin.it/26V9Wb2NK