Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Зал в особняке Гестии Вейн залит мягким, янтарным светом, который делает всё вокруг — от лиц гостей до пузырьков в хрустальных бокалах — невыносимо дорогим и фальшивым. Воздух пропитан ароматом лилий, жареной дичи и тяжелым шлейфом пудры. Здесь собрался весь цвет Капитолия: те, кто ставит миллионы на чью-то смерть, и те, кто эту смерть режиссирует. Я вхожу, натянув на лицо свою фирменную маску — ленивая полуулыбка, прищуренный взгляд, в котором каждый видит ровно то, что хочет купить. — Финник, дорогой! — Гестия тут же оказывается рядом, её пальцы с длинными золотыми ногтями собственнически ложатся на мой локоть. — Все только о тебе и говорят. Твоя девочка заставила половину моих подруг разрыдаться. — Я всего лишь ментор, Гестия, — я прикладываюсь к её руке, чувствуя вкус приторной помады. — Вся слава принадлежит Луке и тем двоим, что сейчас пытаются заснуть на своем этаже в Центре. Я лавирую между гостями, флиртую с женами министров, осыпаю комплиментами стареющих меценатов, а сам глазами ищу Корнелиуса Вейна. Распорядитель стоит в центре круга, окруженный свитой. Он выглядит довольным, как кот, поймавший жирную мышь. Но подобраться к нему непросто. Внезапно дорогу мне преграждает мужчина, которого я раньше не видел в ближнем кругу Сноу. Средних лет, с умными, слишком живыми для этого места глазами и едва заметной улыбкой. На нем жилет с тонкими часами на цепочке. — Финник Одэйр, — произносит он, и в его голосе нет того липкого обожания, к которому я привык. — Нас не представляли. Плутарх Хевенсби. Я вежливо киваю, сканируя его. Хевенсби — фамилия старая, влиятельная. — Приятно познакомиться, Плутарх. Вы здесь ради зрелища или ради ставок? — Я здесь ради игры, Финник. В самом широком смысле, — он делает глоток вина, не сводя с меня глаз. — Ваши трибуты... Риан и Энни. Они создали необычный резонанс. Капитолий любит контрасты. Сила и хрупкость — классика, которая всегда продается. Но мне интересно, каков их настрой? Готовы ли они... менять правила? Я замираю на секунду. «Менять правила» — в Панеме это звучит почти как государственная измена. — Их настрой — выжить, Плутарх. Остальное их мало волнует. Хевенсби наклоняется чуть ближе, его голос становится тише, почти сливаясь с музыкой оркестра. — Понимаю. Но знаете... мне кажется, в этих Играх у Четвертого дистрикта будет особое преимущество. Скажем так, Арена может оказаться к ним... благосклоннее, чем обычно. Если, конечно, они умеют слушать шепот стихии. Внутри у меня всё переворачивается. Намек слишком прозрачен. Он что-то знает? Что они задумали? Водную арену? Или что-то похуже? Я уже открываю рот, чтобы задать встречный вопрос, прощупать почву, но тут между нами вклинивается Гестия. — Плутарх, не смей утомлять моего Финника своими скучными разговорами о механике Игр! — она обхватывает меня за талию и тянет в сторону застекленной террасы. — Пойдем, я покажу тебе коллекцию редких бабочек. Они такие же яркие, как ты. Мы выходим на террасу, где ночной воздух чуть прохладнее. Гестия прижимается ко мне, её дыхание пахнет вином и желанием. — Финник, останься сегодня. Корнелиус уйдет поздно, а мне так... одиноко в этом огромном доме. Я обещаю, ты не пожалеешь. Я чувствую, как её рука скользит по моей груди. В другой ситуации я бы использовал это, чтобы вытянуть из неё всё, что она знает о планах Вейна. Но слова Хевенсби эхом отдаются в голове. «Особое преимущество». «Менять правила». Мне нужно подумать. Мне нужно вернуться к своим. Я мягко перехватываю её ладонь и целую кончики пальцев, глядя ей прямо в глаза — тем самым взглядом, который заставляет женщин забывать собственные имена. — Гестия, сердце мое... ничего бы я не желал больше, — мой голос звучит как бархат. — Но завтра — первый день тренировок. Если я не буду там на рассвете, чтобы вправить мозги Риану и успокоить Энни, все наши сегодняшние успехи пойдут прахом. Я должен быть их скалой, понимаешь? Ради них. И ради нашего общего успеха. Я улыбаюсь ей виновато и нежно. — Давай перенесем наше... изучение бабочек на другой вечер? Я буду весь твой. Обещаю. Она разочарованно вздыхает, но моя лесть работает. Она отпускает меня, самодовольно поправляя прическу. — Ты неисправим, Одэйр. Слишком предан делу. Ладно, иди. Но помни: я жду обещанного. Я покидаю особняк почти бегом. В голове шум. Плутарх Хевенсби — кто он? Случайный союзник или самая опасная ловушка в моей жизни? И что за преимущество ждет Энни и Риана на Арене, о которой говорят с такой двусмысленной улыбкой? Завтра тренировки. Пора готовить их к тому, что Арена может стать их другом. Или их могилой. ************************ Ночь в Капитолии никогда не бывает по-настоящему темной. Я вернулся поздно, все уже спали. Добравшись до подушки, я сразу провалился в сон. Сквозь панорамные окна моих апартаментов пробивается неоновое марево, окрашивая стены в тревожный, ядовито-лиловый цвет. Я метался на шелковых простынях, которые казались мне липкими, как сырая кожа. Капитолийский шелк всегда пахнет для меня одинаково — фальшью и чужими ожиданиями. Стоило мне на мгновение провалиться в сон, как город исчез. Остался только свист ветра и бесконечный, давящий гул океана. Мне четырнадцать. Трава на арене острая, как бритва, она режет лодыжки, но я не чувствую боли. Я сижу в засаде у самого берега, сжимая в руках свой первый трезубец —самый дорогой подарок за всю историю игр. Я еще не знаю, что стану самым молодым победителем. Но знаю только одно: дома меня ждет сестра, и я обещал ей вернуться. Вспышка. Лицо парня из Пятого дистрикта совсем близко. Он всего на пару лет старше меня, его глаза расширены от ужаса, в них отражается мое собственное лицо — лицо монстра. Я бью наотмашь. Слышу этот тошнотворный хруст кости, который будет преследовать меня в каждом кошмаре. Теплая кровь брызжет мне на щеки, смешиваясь с соленой водой. Я зажимаю рот рукой, чтобы меня не вырвало прямо на него. Пушечный выстрел звучит над головой как приговор. Картинка меняется. Я стою на пьедестале. Сноу надевает на меня золотой венец, его руки сухие и холодные. Толпа ревет, они любят своего нового «золотого мальчика». Сноу наклоняется к моему уху, его дыхание пахнет кровью и розами: «Теперь ты принадлежишь мне, Финник. Каждая твоя слеза — мой жемчуг». Я резко сел на кровати, срывая с себя простыни. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. На лбу выступил холодный пот, а во рту стоял металлический привкус. Я взглянул на свои руки в неверном свете неона — они казались чистыми, но я всё еще чувствовал на них ту, старую кровь. Она никогда не отмывается до конца. Я встал и подошёл к окну. Спиной я чувствовал тяжесть этого города. — Еще немного, — прошептал я в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Еще немного, и мы сожжем всё это дотла.