Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

В зале менторов свет приглушили, оставив лишь холодное сияние сотен мониторов. Воздух стал спертым, пахло остывшим кофе и чужим отчаянием. Большинство уже разошлись по своим этажам — кто-то заливать горе в элитных барах Центра, кто-то просто провалиться в беспамятство. Но я не мог уйти. Мой взгляд был прикован к центральному экрану. Камера с инфракрасным фильтром передавала картинку из руин у Рога Изобилия в призрачно-зеленых тонах. Я видел их. Риан лежал на холодном брезенте, прижимая к себе Энни. Его правая рука тяжелым замком покоилась на её талии, защищая от ночного холода и ветра, гуляющего в бетонных остовах. Внутри меня всё скрутилось в тугой, болезненный узел. Глупая, иррациональная ревность жгла горло сильнее, чем самый дешевый виски из моего дистрикта. Я мечтал оказаться там. На этом грязном бетоне, под этим ледяным небом — лишь бы это мои руки согревали её, а не его. Но в то же время я чувствовал волну тошнотворного облегчения. Она не одна. Она не замёрзла в одиночестве в том иле, где пряталась в первые минуты. Риан был её щитом, и сейчас я был готов простить ему каждый убитый взгляд и каждую каплю крови на его руках, лишь бы он продолжал дышать ей в затылок, отдавая своё тепло. Внезапно тишину зала разрезали торжественные фанфары. Гимн Панема. На Арене небо вспыхнуло золотым гербом. Энни на экране вздрогнула, резко сев и оглядываясь безумными глазами. Я подался вперед, почти касаясь лицом холодного стекла монитора. — Тише, Энни... — прошептал я, словно она могла меня услышать. Риан тут же потянул её обратно, что-то шепча и накрывая её голову ладонью, прижимая к своей груди, чтобы она не смотрела на небо. А смотреть было на что. Одно за другим в небе начали проявляться лица. Мира из Третьего. Линн из Восьмого — совсем ребенок. Мальчик из Шестого. Дети из Одиннадцатого и Двенадцатого... Кадры всё сменялись и сменялись. Одиннадцать лиц. Одиннадцать жизней, стертых в пыль ради этого шоу. Когда трансляция закончилась и небо Арены снова стало беспросветно черным, я почувствовал, что задыхаюсь. Мне нужно было уйти. Немедленно. Иначе я просто разобью этот пульт или закричу, выдавая всё то, что так тщательно прятал за маской Капитолийского фаворита. Я поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. В зале оставались немногие: Брут что-то помечал в блокноте с довольным видом, да Рубакка, чей храп из темного угла был единственным человеческим звуком в этой мертвой тишине. Спустившись на лифте в маленький бар, где обычно менторы заливают свое горе или неудачу. Я сразу направился к стойке. Здесь было пусто, если не считать бармена, который привычно протирал стаканы, не задавая лишних вопросов. — Что-нибудь покрепче, — бросил я, присаживаясь на высокий стул. Ледяная жидкость обожгла пищевод, но не смогла остудить голову. Перед глазами всё еще стоял кадр: Энни, свернувшаяся калачиком в руках Риана. «Ты должен радоваться, Одэйр, — твердил я себе, сжимая стакан так, что пальцы побелели. — Ей тепло. Она жива. Это всё, что имеет значение». Но где-то глубоко внутри, под слоями стратегий и спонсорских сделок, жил просто парень из Четвертого, который ненавидел этот мир, эту Арену и свою беспомощность. Я допил стакан одним глотком и жестом попросил повторить. Первый день закончился. Впереди была вечность, состоящая из страха за неё и ненависти к самому себе. Хеймитча Эбернети было найти несложно — он был такой же неотъемлемой частью интерьера, как липкая стойка и приглушенный свет. Я не хотел говорить. Я хотел, чтобы лед в моем бокале растаял раньше, чем я сойду с ума. Но Хеймитч, пошатываясь, уже направлялся к моему столику. — Что поник, Одэйр? — прохрипел он, бесцеремонно отодвигая стул. От него несло перегаром, а выглядел он, как побитая собака. — Твои ребята на высоте. Четвертый сегодня устроил отличное шоу. Сноу должен быть доволен. — А ты всегда тут, Хеймитч, — бросил я, не глядя на него. Голос звучал безжизненно. — На своем посту. — Поминки, — он поднял свой стакан, в котором плескалась мутная жидкость. — Я знал, что так будет. Снова. Каждый год одно и то же, а я всё равно не смог помочь своим. Двенадцатый сегодня отстрелялся быстро. Я промолчал. Сочувствие — слишком дорогая валюта для этого места. Над стойкой бара вспыхнул огромный экран. Капитолий запустил “лучшие” моменты первого дня. Я невольно замер, вцепившись пальцами в край стола. Кадры сменялись быстро, с издевательски бодрыми комментариями Цезаря. Бойня у Рога в замедленной съёмке. Образование союза Профи — их рукопожатия на фоне тел. Кейн из Десятого, который уже успел поймать двух белок и деловито поджаривал их на костре до наступления сумерек, словно он в походе, а не на арене. Семерка — парень и девушка — нашли достаточно крепкое дерево среди общего уныния и обустраивали там ночлег. А потом показали их. Наш лагерь у костра. Камера крупным планом взяла Элину. Её хищная улыбка, огонь, пляшущий в глазах. «...не против покорить сердце Финика... Настоящая победительница — достойная партия для Золотого мальчика». Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Но экран уже переключился на Энни. Она сидела чуть в тени, обхватив плечи. Я впивался взглядом в её лицо на мониторе, пытаясь прочитать каждую эмоцию. Гнев? Ревность? Или то самое опустошение, которое наступает, когда понимаешь, что мир окончательно сломался? Она выглядела такой хрупкой на фоне этих вышколенных убийц, что у меня перехватило дыхание. — Хорошая девочка, — внезапно подал голос Хеймитч. Я вздрогнул, чуть не опрокинув бокал. Сердце пропустило удар. Он заметил? Он понял, на кого я смотрю? — Это я про Элину говорю, Одэйр, — Хеймитч рассмеялся с хрипотцой, глядя на мое побелевшее лицо. — Боевая девка. Сильная, злая. Как раз в твоем вкусе, а? Ты чего так разнервничался? Аж руки затряслись. Я медленно выдохнул, заставляя мышцы лица расслабиться. Этот старый пьяница видел слишком много, чтобы верить в случайные совпадения. — Пока, Хеймитч, — я резко отодвинул стул, ножки которого противно скрипнули по полу. — Мне пора. Нужно поспать, если в этом здании это вообще возможно. — Спи, Одэйр, — бросил он мне в спину, уже присасываясь к своему стакану. — Завтра будет еще больше крови. А девочка... девочка действительно хорошая. Жаль только, на Арене это не помогает. Я не обернулся. Я почти бежал к лифту, чувствуя на себе взгляды немногих присутствующих. В своем номере я не зажёг свет. Просто рухнул на кровать прямо в одежде, глядя в темный потолок. Там, в сотнях миль отсюда, Риан обнимал её, защищая от холода. А я здесь, в золотой клетке Капитолия, мог только сжимать кулаки и ждать рассвета, который принесет новую порцию ужаса.