Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Я проламываю себе путь к госпиталю сквозь толпу на улицах. Капитолийцы в перьях и блестках, возбужденные внезапным финалом, пытаются остановить меня, хлопают по плечам, поздравляют с «блестящим триумфом», но я не вижу их лиц. Для меня они — лишь цветные пятна, преграждающие дорогу к единственному, что имеет значение. В медицинском отсеке меня встречает стена из миротворцев. Сталь их шлемов холодно поблескивает в люминесцентном свете. — Проход закрыт, мистер Одэйр. Идут реанимационные мероприятия, — чеканит один из них, выставляя вперед винтовку. Я готов сорваться. Я чувствую, как под кожей перекатываются мышцы, готовые к прыжку, но вовремя замечаю широкое смотровое окно. Я прижимаюсь к ледяному стеклу лбом, и мои ладони оставляют на нем мутные пятна. Там, за прозрачной преградой, стерильная белизна операционной кажется ослепительной. Врачи в масках суетятся над крошечной фигурой, почти потерявшейся среди проводов и мониторов. Энни. Моя Энни. Её кожа кажется серой на фоне простыней, а волосы слиплись в грязные колтуны. Трубка аппарата ИВЛ в её горле выглядит как инородное чудовище, пытающееся её задушить. — Финник! — раздается за спиной высокий, дрожащий голос Пикси. Она подбегает ко мне, её нелепая розовая шляпа сдвинута набок, а по щекам текут дорожки туши. Она вцепляется в мой локоть, и я чувствую, как её всю трясет. Пикси искренне напугана. Я впервые вижу такую её реакцию на потерю трибутов моего дистрикта. — Она же поправится? Скажи, что они её спасут! Это ведь Капитолий, у них есть всё... — шепчет она, не отрывая взгляда от Энни. Следом за ней, вальяжно и уверенно, подходит Лука. Он выглядит так, будто только что выиграл в лотерею. Его глаза лихорадочно блестят, он уже достал свой цифровой блокнот. — Это феноменально, Финник! — восклицает он, едва сдерживая торжество. — Выжившая в потопе! Девочка, победившая стихию! Ты понимаешь, какой это охват? Мы сделаем ей платье просто феер’ичным. Она будет выглядеть, как восставшая из бездны нимфа. Цезар’ь будет в востор’ге, р’ейтинги интер’вью взлетят до небес! Я не оборачиваюсь. Я даже не злюсь на него — у Луки вместо сердца калькулятор, и это его способ справляться с реальностью. — Заткнись, Лука, — бросаю я, и мой голос звучит как треск льда. Я просто молчу, глядя на мерный ритм кривой на мониторе. Пип... пип... пип... Единственное доказательство того, что её душа всё еще здесь, а не блуждает в затопленном лесу вместе с Рианом и Ноа. Внутри меня — выжженная пустота. Я не могу понять, что это за чувство ворочается в груди, мешая дышать. Это не просто ответственность ментора за своего подопечного. И не та фальшивая «любовь», которой я торгую на приемах у президента Сноу. Это что-то первобытное, острое и болезненное. Она дорога мне. Дорога так, как не был дорог никто с тех пор, как меня самого вытащили с Арены. Я смотрю на её бледное лицо и про себя, беззвучно, умоляю: «Очнись. Просто открой глаза. Я вытащу тебя отсюда. Я обещаю, мы вернемся к морю.» Но за стеклом врачи продолжают свою безмолвную битву, а Энни остается неподвижной, словно жемчужина, навсегда запертая в своей раковине. ******************** Прошло шесть часов. В коридоре медицинского центра время застыло, превратившись в густой, липкий сироп. Свет ламп режет глаза, вытравливая из памяти остатки сна. Лука свернулся в огромном футуристическом кресле, его идеальный пиджак задрался, а во сне он издает тихий, свистящий храп. Даже в этом стерильном покое нас не оставляют одних: поодаль замерли миротворцы, а в дверях то и дело мелькают любопытные физиономии младшего персонала — всем хочется взглянуть на «Золотого мальчика» и новую звёздочку. Я чувствую их взгляды как уколы иголок, но у меня нет сил даже на вежливую улыбку. Наконец из палаты выходит главный врач. Его белый комбинезон хрустит от крахмала, а на лице застыло выражение профессионального триумфа. — Мистер Одэйр, — он кивает мне, поправляя очки. — Можете выдохнуть. Работа была проведена колоссальная. Лука мгновенно вскидывается в кресле, поправляя пиджак, словно и не спал вовсе. Пикси замирает, прижав руки к груди. — У нее было множество внутренних повреждений, сильное сотрясение и разрыв тканей, — продолжает врач, и в его голосе слышится гордость за технологии Капитолия. — Но лучшие препараты Панема творят чудеса. Мы восстановили всё. Физически она будет в полном порядке. Пару дней интенсивной терапии — и её можно будет снова выводить в свет. Камеры её полюбят, шрамов не останется. — Она пришла в себя? — перебиваю я его, игнорируя восторженный вздох Луки. Врач на мгновение заминается. — Да, она в сознании. Но... она не говорит. Мы проверили речевые центры — физиологических повреждений нет. Скорее всего, это глубокий психологический шок. Она слишком многое пережила на этой Арене, Финник. Ей нужно время, чтобы вернуться к нам. Я делаю шаг к двери, но дорогу мне преграждает рука миротворца. — К ней нельзя, — отрезает врач. — Ей нужен абсолютный покой под наблюдением наших специалистов. Вашу команду просят покинуть госпиталь. Мы сообщим, когда её можно будет забрать для подготовки к интервью. Лука уже что-то строчит в терминале, планируя график, Пикси пытается вытереть новые дорожки туши, а я стою и смотрю на закрытую дверь палаты. Она жива. Но тишина, о которой предупредил врач, пугает меня больше, чем крики на Арене. Шок? Капитолийские доктора любят давать простые названия вещам, которые не могут починить скальпелем. Они залатали её тело, но они понятия не имеют, как собрать воедино осколки её души, разбитой вдребезги взрывом плотины. — Идем, Финник, — Лука тянет меня за рукав. — Нам нужно подготовить заявление для прессы. Город ждет подробностей. Я позволяю увести себя, чувствуя, как внутри нарастает холодная, колючая тревога. Мы оставили её там одну, в белой комнате, среди приборов и врачей. Она не говорит. А я до хруста в пальцах хочу услышать её голос — даже если это будет крик. Главное, чтобы она была там, внутри себя. Мы выходим на улицу, где Капитолий уже вовсю празднует завершение Игр. Огни ослепляют, музыка гремит из каждого динамика. Победитель определен. *************** Лифт бесшумно скользит вверх, на этаж, предназначенный для дистрикта четыре, отсекая многоголосый рев Капитолия. Мы возвращаемся в роскошь, в то время как Энни остается в белом боксе госпиталя, окутанная тишиной. — Финник, дорогой, завтра великий день! — Пикси всплескивает руками, едва мы переступаем порог. — Ужин в Президентском дворце! Жаль, конечно, что наша бедная девочка не сможет выйти к Сноу сама, но ты... ты будешь ее лицом. Ты примешь награду за нее заочно. Ох, это так... трагично! Лука уже разложил на столе эскизы. Его глаза лихорадочно блестят, как и у Пикси. — Вечеринка будет грандиозной. Я подготовлю твою речь. Минимум политики, максимум эмоций. Скорбь по павшим, триумф воли Энни, благодарность Капитолию за спасение. Ты знаешь, как это подать, Финник. Твоя улыбка на полтона печальнее обычной — и весь Панем будет рыдать у экранов. Я смотрю на них и чувствую, как внутри натягивается струна. Они уже распланировали завтрашний вечер, превратив трагедию Энни в идеальный сценарий для светской хроники. — Делайте, что хотите, — бросаю я, направляясь к своей комнате. — Образ, текст... я всё подпишу утром. Только дайте мне этот вечер. В тишине. Без камер и ваших планов. Я закрываюсь в ванной и долго стою под душем. Горячая вода обжигает кожу, но не может согреть тот лед, что сковал меня внутри. Я смываю с себя усталость госпиталя, запах лекарств и навязчивый парфюм Пикси. Выйдя на балкон, я опираюсь на мраморные перила. Капитолий внизу напоминает растревоженный муравейник, залитый неоном. Праздник в самом разгаре. Где-то там гремят фейерверки в честь Энни, а она лежит в немоте, глядя в потолок. Я до хруста сжимаю поручни. Что будет дальше? Через пару дней её выпишут, оденут в шелка, заставят улыбнуться Цезарю — и мы вернемся в Четвертый. Там, в нашем дистрикте, море не знает пощады, но оно честнее этого города. Я представляю, как привезу её домой. Как поселю её в Деревне Победителей, в том огромном холодном доме, который пустует рядом с моим. Я не знаю, что со мной происходит. Я всегда считал себя одиночкой, тем, кто умеет выживать, желанный… грязный… Я хочу защитить её. Не как ментор, не как «Золотой мальчик», спасающий репутацию дистрикта. Я хочу стать её щитом от Сноу, от Луки, от всего этого проклятого мира, который сначала сломал её, а теперь хочет сделать из этого шоу. Это не просто долг. Это какая-то странная, болезненная привязанность, которой я пока не нахожу имени. Она мне дорога так, что страх за неё перекрывает мой собственный страх перед Капитолием. Я смотрю на горизонт. Завтра я буду улыбаться Сноу, пожимать руки убийцам и принимать поздравления. Но в мыслях я уже там, дома. На берегу, где волны медленно стирают следы на песке. Я обещаю себе, что вылечу её. Чего бы мне это ни стоило. — Держись, рыбка, — шепчу я ветру. — Скоро мы уедем домой.