Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Команда подготовки напоминает стаю безумных птиц: повсюду летают лоскуты бирюзового шелка, пахнет лаком для волос и тяжелыми пудровыми духами. Пикси спорит с Лукой о моих запонках, и в этом хаосе мне удается проскользнуть к выходу. Мне нужно увидеть её. Хотя бы через стекло, хотя бы на минуту, прежде чем я нацеплю на лицо маску триумфатора и отправлюсь во дворец. Я иду по второстепенным переулкам, стараясь не привлекать внимания, но на подступах к госпиталю замечаю знакомую фигуру. Гестия. Она выглядит странно, насколько это возможно здесь, в этом сером, неприметном плаще, накинутом поверх домашнего платья. Её идеальная прическа растрепана, а в движениях сквозит та самая лихорадочная суета, которую я видел у трибутов, понимающих, что за ними пришла смерть. Она оглядывается, её пальцы судорожно сжимают маленькую сумку. Я прибавляю шаг и касаюсь её плеча. — Гестия? Она вскрикивает, резко оборачиваясь, и я вижу в её глазах неприкрытый, животный ужас. На мгновение мне кажется, что она сейчас закричит, но, узнав меня, она обмякает, хватаясь за мои лацканы. — Финник... боги, это ты, — её голос дрожит, она заводит меня в глубокую нишу между домами, подальше от глаз посторонних. — В чем дело? — я хмурюсь, глядя на её бледное лицо. — Ты выглядишь так, будто за тобой гонятся. Она снова оглядывается по сторонам, прижимаясь ко мне. От неё пахнет дорогим вином и потом. — Корнелиус... его нет, Финник. Он пропал сразу после того, как отдал приказ об осушении Арены. Его вызвали к Сноу, мы не успели толком поговорить, а с тех пор — тишина. Он не выходит на связь, его терминал заблокирован. Он очень волновался, он уверен – взрыв плотины был изнутри, он не причем Я молчу, чувствуя, как внутри шевелится холодное предчувствие. — А час назад ко мне пришли миротворцы, — шепчет она, её голос срывается на всхлип. — Они не объяснили ничего. Просто... настойчиво предложили мне убраться из города. Прямо сейчас. Билет в один конец до Второго дистрикта. На вопросы о муже они просто смотрят сквозь меня, Финник. Мне страшно. Они вычищают его кабинет. Они стирают его имя. Гестия ластится ко мне, ища защиты, её руки дрожат на моей груди. Обычно она властная, холодная женщина, которая покупала моё время ради своих прихотей, но сейчас она — лишь напуганная вдова режима, который начал пожирать собственных детей. Я не обнимаю её в ответ. Мои руки остаются неподвижными вдоль тела. В голове, словно шестерёнки старого часового механизма, начинают складываться детали. Взрыв плотины, который якобы «вышел из-под контроля». Хаос в центре управления. Растерянность Вейна. А теперь — его исчезновение. Сноу не прощает ошибок, но он еще меньше прощает самодеятельность. Если Вейн решил устроить свой собственный финал, не согласовав это с «верхушкой», или если взрыв был подстроен кем-то другим, чтобы подставить Распорядителя... Картина вырисовывается мрачная. Сноу любит порядок. И если на Играх что-то пошло не так, виновный должен исчезнуть бесследно. Вместе со всей своей историей. — Тебе лучше уехать, Гестия, — говорю я, отстраняясь. Мой голос звучит сухо и отчужденно. — Если тебе дают шанс уйти — беги. Во Второй, в Третий — куда угодно, пока они не передумали. — Но Корнелиус... — она всхлипывает. — Его больше нет, — я смотрю ей прямо в глаза, и она затихает, видя в моем взгляде ту правду, которую боялась признать. — Забудь это имя, если хочешь жить. Я оставляю её там, в тени коридора, и продолжаю свой путь к госпиталю. Внутри всё сжимается. Если Сноу начал зачистку среди своих, что он сделает с «неправильным» победителем? Энни стала лицом этой катастрофы. Она — живое напоминание о провале Вейна. Мне нужно забрать её отсюда. Как можно быстрее. Пока внимание президента переключено на дворцовые интриги, я должен вывезти свою девочку домой, к морю, где Капитолийские тени не так длинны. Я преодолеваю последние метры до госпиталя почти бегом. Ледяной воздух обжигает легкие, но внутри меня жжет совсем другой огонь — липкая тревога после встречи с Гестией. Миротворцы у палаты стоят неподвижно, как изваяния из белого пластика. Их винтовки перекрещены перед дверью, отсекая меня от неё. Я не спорю. Я просто подхожу к смотровому окну и прижимаюсь лбом к стеклу. Она спит. В стерильном свете операционной её лицо кажется высеченным из чистейшего мрамора. Никаких гримас боли, никаких слез. Она выглядит такой безмятежной, словно всё, что произошло на Арене — взрыв, щепки кедра, ледяная вода — было лишь дурным сном. Вот она, здесь. За этим тонким стеклом. Мои пальцы невольно касаются прозрачной поверхности, оставляя след. — Мистер Одэйр, вы на редкость настойчивы, — раздается сбоку голос врача. Он подходит ко мне, листая что-то в планшете. В его глазах — профессиональное удовлетворение, смешанное с легкой озабоченностью. — Рад, что вы здесь. Хорошие новости: думаю, завтра мы сможем отпустить её домой. То есть, к вам в Центр, для подготовки. Физические показатели абсолютно стабильны. Регенерация прошла успешно. Он говорит со мной ровно так, как положено: как с ментором трибута-победителя. Для него мы — два успешных проекта этого сезона. Я не злюсь на его сухость. Сейчас его отстранённость кажется мне самой правильной вещью в этом безумном городе. — Но есть одно «но», — врач хмурится. — Голос так и не вернулся. Полная афония на почве шока. И это может стать серьезной проблемой для интервью у Цезаря. Зрители хотят слышать её историю, а не просто смотреть на красивую картинку. — Плевать на интервью, — тихо бросаю я. — Главное, что она дышит. Я еще раз смотрю на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю ту власть, которой, как мне кажется, я обладаю в Капитолии. — Можно мне войти? Буквально на минуту. Просто подержать её за руку. Врач поджимает губы и качает головой. — Правила режима, Финник. Ей нужен медикаментозный сон без внешних раздражителей. Завтра. Завтра вы заберёте её. Врач на мгновение заминается, словно решая, стоит ли говорить всё. Он кладет руку мне на плечо и понижает голос: — Есть еще кое-что, Финник. Мы фиксируем резкие эмоциональные скачки. Она может часами смотреть в одну точку, а потом внезапно начать рыдать или... — он делает паузу, подбирая слово, — или смеяться. Беспричинно. Истерично. Словно она всё еще там, на Арене, и видит что-то, чего не видим мы. Будьте осторожны. Мозг — куда более хрупкий механизм, чем легкие. Я киваю, хотя внутри всё протестует. Миротворцы у двери всё так же холодны и неподвижны. Я бросаю последний взгляд на Энни — маленькую жемчужину в этой белой раковине — и разворачиваюсь. Путь обратно в Центр кажется бесконечным. Город уже гудит, предвкушая вечер. Званый прием в Президентском дворце в честь победителя 70-х Голодных игр. Праздник, на котором не будет самой победительницы. На этаже меня уже ждет команда. Лука с иголками в зубах, Пикси с флаконами духов. Сегодня я должен быть безупречен. Я буду стоять перед Сноу, улыбаться камерам и благодарить за «спасение» Энни, зная, что за кулисами этой сцены уже исчезают люди, а моя девочка молчит, запертая в собственном кошмаре. Я вхожу в гардеробную, и Лука набрасывает мне на плечи расшитый золотом пиджак.. — Улыбайся, Финник, — шепчет он. — Сегодня ты — её голос. Я смотрю в зеркало на своё отражение и вижу чужака. Но я сделаю это. Я отыграю эту роль до конца, чтобы завтра вырвать её из этого госпиталя и увезти туда, где нет ни Вейна, ни Сноу, ни стеклянных стен. Только море. ****************** Дворец президента Сноу — это апофеоз капитолийского высокомерия. Белый мрамор, отполированный до зеркального блеска, слепит глаза, а в воздухе стоит тяжелый, приторный аромат роз, от которого у меня начинает саднить в горле. Здесь всё слишком: слишком много света, слишком много золота, слишком много фальши. Я иду сквозь толпу, и море гостей расступается предо мной, как перед пророком. Сотни рук тянутся ко мне, сотни голосов шепчут поздравления. Я улыбаюсь — той самой улыбкой, за которую они готовы убить, — и киваю, принимая их восторг. На мгновение меня накрывает дежавю. Холодный мрамор под ногами утягивает меня на пять лет назад. Я снова вижу себя четырнадцатилетним мальчишкой, чьи плечи едва не ломались под тяжестью алого плаща. Тогда я стоял здесь, ослепленный вспышками камер, не понимая, что в этот самый момент моя жизнь перестает принадлежать мне. Сегодня я снова здесь, но теперь я принимаю дары за другого человека. За Энни. Зал затихает, когда на возвышение выходит Президент Сноу. Он выглядит неизменным — холодный, безупречно одетый, с неизменной белой розой в петлице. — Победитель 70-х Голодных игр не смогла быть с нами сегодня из-за трагических обстоятельств, — его голос, тихий и сухой, разносится по залу, усиленный скрытыми динамиками. — Но её мужество и воля к жизни стали примером для всех нас. Он жестом приглашает меня на сцену. Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя на себе тысячи взглядов. Сноу берет с бархатной подушечки награду. Это не массивная корона, а изящная золотая диадема в виде лавровой ветви — тонкая работа, напоминающая плетение Мэгз, но сделанная из холодного металла. — Финник Одэйр, — Сноу смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет и тени праздника. Только ледяной расчет. — Передай это своей подопечной. Пусть этот лавр напоминает ей о милосердии Капитолия. Он надевает диадему мне на предплечье, словно браслет, и его пальцы на секунду касаются моей кожи. Они холодные, как у покойника. — Мы все глубоко сожалеем о состоянии мисс Кресты, — произносит он, обращаясь к залу. — Лишиться голоса в момент величайшего триумфа — это прискорбная ирония. Мы молимся о её скорейшем выздоровлении. Толпа взрывается аплодисментами, а я чувствую, как внутри меня всё закипает. Каждое его слово — яд, замаскированный под мед. Он выражает сожаление? Ложь. Для него немота Энни — это подарок. Тихий победитель не задает вопросов о взорванной плотине. Тихий победитель не рассказывает правду о том, как умирали другие. Я склоняю голову, исполняя свою роль. — Благодарю вас, господин Президент. Панем сегодня и Панем завтра. Я спускаюсь со сцены, сжимая золотую ветвь так сильно, что острые края впиваются в ладонь. Стараюсь проскользнуть к бару, но меня настигают обрывки разговоров. Группа дам в нелепых париках цвета фуксии прикрывают рты веерами, но их шепот змеиным шипением разносится по залу. — Вы слышали? — манерно тянет одна, поправляя колье. — Говорят, бедняжка совсем лишилась рассудка. Врачи шепчутся, что она пускает слюни и не узнает собственного отражения. Какая досада, а ведь могла бы стать такой прелестной диковинкой! — О, дорогая, я слышала другое, — вторит ей вторая, потягивая коктейль через золотую трубочку. — Говорят, она кричит по ночам так, что в госпитале бьются стекла. Безумная победительница... Представляете, какой скандал для Четвертого? Финнику теперь придется водить её на поводке. Я сжимаю пальцы на бокале так, что стекло жалобно стонет. Мне хочется швырнуть это шампанское им в лица, но я лишь ослепительно улыбаюсь, проходя мимо. Пусть шепчутся. В этом городе сплетни живут дольше, чем люди. Эта диадема — не награда. Это золотая клетка. Но пока я стою здесь, под прицелом камер, я должен быть идеальным представителем Четвертого. Вечеринка только начинается, но я уже считаю минуты до того момента, когда смогу сорвать с себя этот пиджак. Я хочу уйти. Гул в зале становится тише, когда Сноу поднимает руку. Его голос, льется над толпой, вязкий и холодный, как патока. — Друзья мои, Капитолий не терпит пустоты, — произносит Президент, и легкая полуулыбка касается его тонких губ. — Как вы знаете, Корнелиус Вейн по личным причинам принял решение перебраться во Второй дистрикт вместе со своей супругой. Нам будет не хватать его энтузиазма, но Игры должны двигаться вперед. Он делает паузу, смакуя момент, и жестом приглашает на возвышение человека, стоящего чуть позади. — Позвольте представить вам главного номинанта на пост распорядителя следующего года — Сенеку Крэйна. Я отворачиваюсь к фужеру с шампанским, пряча ядовитую ухмылку. «Переехал во Второй». В Капитолии это изящный способ сказать, что человека стерли с лица земли, а его кости, возможно, уже растворяются в кислотных ямах под дворцом. Гестия не лгала. Её ужас был оправдан — механизм зачистки сработал безупречно. Я бросаю беглый взгляд на Сенеку Крэйна, который поднимается на подиум с безупречной грацией хищника, почуявшего добычу. Он молод, но в его облике сквозит холодная, расчетливая зрелость. На нем безукоризненно сидящий черный жилет поверх алой, как свежая кровь, рубашки — вызывающее, агрессивное сочетание цветов на фоне пастельной роскоши зала. Его темные волосы гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб и волевой подбородок, покрытый безупречно подстриженной, почти графичной бородкой. Но самое примечательное — это его глаза. Глубоко посаженные, пронзительно-голубые, они смотрят на толпу свысока, с той долей высокомерия, которая отличает истинных аристократов Капитолия. В его взгляде нет страха перед Сноу, только амбиции, которые бурлят в нем, как шампанское в моем фужере. Он — свежая кровь этого шоу, и Панем сегодня рукоплещет своему новому кумиру. В голове всплывают обрывки нашего разговора с Гестией в тени госпиталя. Она, задыхаясь от слез, шептала о слухах, которые Корнелиус успел принести домой в свою последнюю ночь. Взрыв плотины не был случайностью. Заряды были заложены изнутри, в самом сердце бетонного гиганта. Кто-то подорвал опоры так мастерски, что гигантское озеро превратилось в оружие массового поражения. Я перевожу взгляд на балкон, где в тени тяжелых бархатных портьер собрались высшие чины Капитолия. И тут мой взгляд встречается с глазами Плутарха Хевенсби. Он стоит, небрежно опершись на балюстраду, и в его облике нет той суеты, что охватила остальных. Плутарх медленно поднимает бокал с кристально чистым шампанским, салютуя мне, и его губы растягиваются в едва заметной, понимающей улыбке. Внутри меня словно щелкает замок. Я не дурак. Плутарх предупреждал меня на одном из приемов еще до начала Игр: «В этом году, Финник, море будет благосклонно к Четвертому. У ваших ребят будет преимущество». Тогда я счел это пустой любезностью, пьяным бредом человека, заигравшегося в предсказателя. Но теперь детали складываются в пугающий пазл. Он знал. Знал, что Арена будет затоплена. Знал, что в мире, превращенном в океан, выживет только тот, кто умеет дышать водой. Но кто заложил взрывчатку? Вейн? Нет, он был в ужасе. Это сделал кто-то на самой Арене. Я вспоминаю Ноа. Мальчик из Третьего дистрикта, который соорудил убежище прямо у основания плотины. Третий — дистрикт инженеров и технологий. Ноа был тихим, почти незаметным, но никогда не недооценивай тех, кто умеет работать с механизмами. Смог бы подросток сконструировать бомбу из подручных материалов? Смог бы он найти уязвимое место в конструкции, которую строили десятилетиями? Его тело так и не нашли. Датчик молчит. Подорвался вместе с плотиной? Смыло в стоки? Или... или ему помогли ему исчезнуть другим путем? Холод пробегает по моей спине. Это не просто технический сбой. Это пахнет бунтом, который зародился прямо под носом у Сноу, в самом сердце его любимого шоу. «Что ты задумал, Плутарх?» — думаю я, возвращая ему едва заметный кивок. Если это начало чего-то большего, то Энни — не просто случайная победительница. Она — символ их первого удачного саботажа. И это делает её в тысячу раз более уязвимой. Праздник продолжается, шампанское льется рекой, но я чувствую, как под ногами у этого великолепного дворца начинают расползаться трещины. И я должен сделать всё, чтобы помочь этому.