Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Утро всегда наступает по расписанию, безжалостно игнорируя то, что творится у тебя в душе. Для меня эта ночь стала еще одним кругом ада, только на этот раз к привычным мертвецам добавился живой, пульсирующий страх за Энни. Она так и не вышла из своего купе после того, как я ушел. Я подходил к её двери трижды. Стоял, прижавшись лбом к холодному металлу, слушал. Тишина внутри была пугающей, более зловещей, чем крики. Пальцы зависали над ручкой, готовые открыть замок, но каждый раз я заставлял себя отступить. Врач предупреждал о нестабильности её психики. Всё что угодно могло разрушить тот хрупкий мост к реальности, который она начала строить. Я уходил, возвращался в свое купе, падал на кровать, но сон не шел, просто лежал, вдыхая остатки запаха её волос на своей рубашке, и ненавидел себя за ту слабость, которую позволил себе проявить. На завтрак она вышла. Бледная, с глубокими тенями под глазами, но собранная. — Доброе утро, — её голос прозвучал тихо, почти бесцветно, когда она села за стол, заставленный едой, к которой ни один из нас не притронулся. — Доброе, — я с трудом выдавил улыбку. Мы были вдвоем в этом огромном, роскошном зале, если не считать гроб Риана в углу, который молчаливым укором напоминал о цене нашей жизни. Между нами повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение. Энни упорно не смотрела мне в глаза, изучая узор на скатерти, словно это была самая важная вещь в мире. Я сделал глубокий вдох, понимая, что молчание убьет нас быстрее, чем правда. — Энни... насчет вчерашнего. Я... я прошу прощения. Это было... — я запнулся, подбирая слова, которые не прозвучали бы ложью. — Я перешёл черту. Этого не должно было случиться. Тебе сейчас нужно покой, и... Она резко подняла руку, прерывая меня. Наконец-то её взгляд встретился с моим — холодный, отстраненный, словно она смотрела на чужака. — На улице дождь, — сказала она, переводя тему так резко, что я почти физически почувствовал этот удар. Я сглотнул ком, подкативший к горлу. Понял. Тема закрыта. Поцелуй, который перевернул мой мир, для неё был лишь еще одним проявлением безумия или, что еще хуже, моей милосердной жалости. — Да, дождь, — я кивнул, принимая её правила игры. — Как... как прошла твоя ночь? — А это важно? — она горько усмехнулась. — Я вряд ли вообще смогу когда-нибудь нормально спать. Мозг понимает, что Риан мертв, но я всё еще слышу его шаги на Арене. Её слова прозвучали как приговор. Я не знал, что ответить. Что можно сказать человеку, который заперт в кошмаре, из которого нет выхода? Я отвернулся к окну, стараясь скрыть боль, которая рвала меня изнутри. За стеклом, омываемым потоками воды, проносился Четвертый дистрикт. Обычно здесь солнечно, воздух звенит от криков чаек и запаха соли. Но сегодня природа словно скорбила вместе с нами. Небо было свинцовым, гнетущим, низко нависшим над землей. Проливной дождь превращал улицы в грязные реки, размывая границы между дорогой и берегом. Серые, одинаковые дома из грубого камня, выставленные вдоль дороги, казались мокрыми склепами. В них не было жизни, не было тепла. Они просто стояли, впитывая влагу, как памятники нашей изоляции. Шторм на море, который мы проезжали мимо, бушевал яростно, разбивая огромные волны о прибрежные скалы. Белая пена летела во все стороны, смешиваясь с дождем. Это море было диким, свободным, опасным... Но мы подъезжали не к нему. Поезд замедлил ход, и за окном начали мелькать острые шпили и высокие заборы Деревни Победителей. Это место, спроектированное Капитолием, было апофеозом нашей неволи. Одинаковые, двухэтажные особняки, выставленные идеально ровными рядами вдоль безупречных, но мертвых зеленых лужаек. Ни одного лишнего куста, ни одной детали, которая говорила бы о жизни. Здесь не было выхода к океану. Здесь не было свободы. С этой стороны — высокие бетонные стены, с другой — вид на соседний пустующий дом. Золотая клетка. Мертвая зона, где мы должны были быть счастливы, но где на самом деле мы были лишь еще более одинокими и изолированными. Я посмотрел на Энни. Она тоже смотрела в окно, и в её глазах я увидел то же самое понимание. Мы возвращались домой. Но этот дом больше не принадлежал нам. Мы были лишь экспонатами в этой безупречной, холодной витрине Капитолия. Дождь барабанил по крыше вагона, отсчитывая последние метры нашей неволи в этом поезде, прежде чем мы сделаем шаг в нашу новую, «прекрасную» жизнь в клетке. Поезд наконец замедляет ход. За окном, сквозь пелену бесконечного дождя, проплывает перрон четвертого дистрикта. Там собралась толпа. Огромное, серое море зонтов и плащей, колышущееся в ожидании. Они пришли встретить победителя. Своего победителя. 70-е Голодные игры закончились, и Капитолий требует, чтобы мы отпраздновали этот триумф. Двери вагона с шипением отползают в стороны, и мне в лицо ударяет густой, до боли знакомый коктейль запахов. Гниющие водоросли, острый привкус йода, соль и пронзительная, ни с чем не спутаемая свежесть шторма. Дистрикт Четыре. Мы дома. Внезапно, сквозь эту соленую симфонию, я улавливаю едва заметный, сладковатый аромат спелого абрикоса. Это её запах. Энни подошла ко мне вплотную, встав на шаг впереди. Я застываю, на мгновение закрывая глаза, чтобы впитать этот абрикосовый шлейф, смешанный с запахом моря. Насладиться этой минутой. Запомнить её. Надежно запечатать в своей памяти, словно драгоценную жемчужину в раковине, прежде чем шум толпы и вспышки камер снова разорвут мой мир в клочья. — Пора, — шепчу я ей на ухо. Мы выходим из вагона. Холодные капли дождя тут же смешиваются со слезами, которые я не имею права проливать. Я нацепляю на лицо свою фирменную улыбку и машу рукой ревущей толпе. В этот раз наш дистрикт победил. Капитолий получил свое шоу, а мы... мы получили шанс жить еще один год. Аплодисменты оглушают. Тысячи голосов выкрикивают наши имена, сливаясь в единый, неразборчивый гул. Энни идет рядом, её лицо блестит от влаги, и я чувствую, как она сжимается под тяжестью этих взглядов. Внезапно толпа расступается. К Энни подбегают трое детей, а за ними, чуть помедлив, выходит измученная жизнью женщина. Это Грейс Креста. И её семья. — Энни! Наконец-то, Энни! — женщина всхлипывает, падая на колени перед дочерью. Дети — мальчик и две девочки, они значительно младше ее — виснут на шее сестры. Энни срывается на тихий, судорожный смех, который больше похож на рыдание. Она целует их мокрые макушки, обнимает детей так крепко, словно боится, что их снова отнимут. И в этот момент, глядя на то, как её лицо озаряется этой безумной, искренней, отчаянной радостью, я понимаю, что в жизни не видел ничего более прекрасного, чем её улыбка. Улыбка не для камер, не фальшивая маска Капитолия. Она словно чистый свет, пробивающийся сквозь тьму её кошмара. И этот свет ослепляет меня. Девушка приподнимается, удерживая детей в объятиях, и переводит взгляд на меня. — Мама, это Финник. Мой ментор. Грейс Креста поднимает на меня глаза, полные слез и немого отчаяния. — Мистер Одэйр... спасибо вам. Огромное спасибо. За то, что вернули мне мою девочку. Я... я знаю, вы сделали всё, что могли. Я склоняю голову, чувствуя, как внутри всё сжимается. Если бы вы знали, Грейс, что я сделал, вы бы не благодарили меня. Но улыбаюсь и киваю. Это моя роль. Роль спасителя в этом проклятом шоу. Две маленькие девочки, которых Энни представляет, как Морин и Кору, прячутся за юбку матери. Они младше Энни, но удивительно похожи друг на друга: темные, пытливые глаза, длинные косы. Кай, самый младший в семье, серьезный мальчуган с не по годам взрослым взглядом, жмёт мне руку. Его ладонь маленькая, холодная и шершавая. Он так похож на Энни. Я перевожу взгляд на Энни, и в её глазах, омытых слезами, читаю немой вопрос. Этот вопрос жжет меня сильнее, чем соль на ране. — Где он, — в голосе Энни внезапно проскальзывает желчь, которую я никогда раньше у неё не слышал. — Где отец? Я думала, он прибежит сюда одним из первых... Или он уже выбирает дом в Деревне Победителей, примеряя корону «профи»-наставника? Грейс Креста замирает. Её лицо, и без того бледное, становится мертвенно-серым. Она переводит взгляд с дочери на меня, а потом снова на Энни. — Несчастный случай, — говорит она сухо, почти бесцветно, но я чувствую в её голосе то, что она отчаянно пытается скрыть. Облегчение. Глубокое, постыдное, но искреннее облегчение. — Зарезали в кабаке. Еще до первого дня Игр. Энни замирает. Улыбка, которая секунду назад казалась мне самым прекрасным зрелищем на свете, сползает с её лица. Она смотрит на мать, не веря услышанному. А потом... потом она начинает плакать снова. Это слезы облегчения, смешанные с горечью утраты, которую она, возможно, и не хотела испытывать. Она обнимает детей еще раз, еще крепче, утыкаясь носом в плечо младшей сестры. Их горе — или их счастье, я уже не знаю, — настолько интимно, настолько реально, что мне здесь нет места. Я здесь — лишь чужеродное тело из Капитолия, напоминание о том, что эта «прекрасная жизнь» была куплена кровью двадцати трёх детей, один из которых ещё ждёт в поезде. — Извините, — бросаю я тише, чем шум дождя, и отворачиваюсь. Я оставляю их наедине. На перроне, под проливным дождем Четвертого дистрикта. С их горем, с их облегчением, с живой, но сломанной дочерью. Я улыбаюсь камерам, машу рукой, отлично справляясь с ролью. Но внутри знаю: я больше никогда не смогу забыть этот абрикосовый запах и эту улыбку Энни, которая была прекраснее всего на свете... Отступаю в сторону, давая семье Креста пространство, которого у них не было долгие недели. В нескольких метрах от меня, в тени навеса перрона, я замечаю одинокую фигуру. Старик Барни. Он стоит неподвижно, сложив набалдашник своей палки узловатыми, искорёженными артритом руками. Его глаза, выцветшие от возраста, смотрят не на ликующего победителя, а на вагон, где в тишине покоится Риан. Барни — единственный в этой толпе, кто будет оплакивать моего друга так же сильно, как я. Когда Риана вышвырнули из Академии именно Барни протянул ему руку. Он дал ему работу на своей старой шхуне, обучил тонкостям, которые не преподают в учебниках. Я вспоминаю, с какой теплотой и гордостью Риан говорил об Омане Барни во время нашей подготовки. О том, как старик делился с ним своим скудным пайком, как ворчал, скрывая за грубостью отцовскую заботу. Они были близки. Я подхожу к нему, игнорируя вспышки камер. — Барни, — я протягиваю руку, и он сжимает её. Его ладонь на ощупь как старая подошва, пропитанная дёгтем. — Финник, — хрипит он, и я вижу, как подрагивают его губы. — Он не вернулся. Он... — Мне жаль, Барни. Бесконечно жаль. — Я смотрю ему прямо в глаза, и на мгновение маска «золотого мальчика» сползает с моего лица. — Я возьму организацию похорон на себя. Всё будет сегодня. Он заслужил самый достойный прощальный костер, который когда-либо видел этот дистрикт. Спасибо, Барни... спасибо за то, что был рядом с ним все эти годы. Когда я не мог. Старик кивает, и одинокая слеза скатывается по его морщинистой щеке, теряясь в густой щетине. Он ничего не говорит — слова сейчас были бы лишними. — Финник, мальчик мой, — знакомый, шепелявый голос заставляет меня обернуться. Мэгз. Она появляется из тумана, как добрая тень нашего дистрикта. На её плечи накинута старая шерстяная шаль, насквозь пропитанная дождем, но её глаза светятся тем самым спокойствием, которого мне так не хватало. Она подходит и обнимает меня за талию, прижимаясь головой к моей груди. От неё пахнет сушеными травами и старым деревом. Она слегка отстраняется и делает серию быстрых жестов, которые я понимаю без перевода. — Ты сделал всё, что мог, Финник. Теперь тебе нужно выдохнуть, — читаю я в её движениях. — Приходи ко мне через час. Чай уже заварен. Я тебя выслушаю. Я прижимаюсь лбом к её виску, чувствуя, как внутри наконец начинает отпускать тугая пружина, державшая меня в напряжении с самого утра. — Спасибо, Мэгз. Я буду. Я смотрю вслед уходящей семье Энни, на Барни, который медленно бредет к выходу с перрона, и на серые очертания домов за пеленой дождя. Примечание: Любимый аромат https://pin.it/7xc9V3vZG