Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

— Я люблю её, — говорю я, и эти слова царапают горло, словно я наглотался битого стекла. Мы сидим на кухне у Мэгз. За окном всё так же беснуется шторм, бросая пригоршни ледяного дождя в серый камень стен, но здесь, внутри, воздух неподвижен и тяжёл. Мне физически больно произносить это вслух. В мире, где существуют Голодные игры, где Сноу вплетает свои корни в наши судьбы, где вся система пропитана ложью и вонью гниющей плоти, нет места для чего-то настолько чистого. Любовь в Панеме — это не дар. Это рычаг. Это мишень, которую ты сам рисуешь у себя на груди. Я не собирался признаваться. Но Мэгз смотрит на меня своими всезнающими глазами, и броня, которую я так тщательно ковал годами, осыпается пеплом. Она стала для меня самым близким человеком, заменила мать, которую я никогда не знал. Она вела меня через кровавый кошмар моих Игр, она держала меня за руку, когда я проснулся победителем в четырнадцать лет, и она не отвернулась, когда Капитолий в один момент начал превращать меня в свою любимую игрушку. Мэгз знает всё. Почти всё. Она знает об ужинах, о подарках, о ночах, которые я проводил, продавая свое тело, чтобы защитить тех, кого люблю. В том числе её. Она знает, потому что сама прошла через этот ад. Глядя на её исчерченное морщинами лицо сейчас, трудно представить, что когда-то она была одной из главных драгоценностей Капитолия. Копна густых русых кудрей, нежные черты лица, в которых тонули богачи... Победитель, который пользуется спросом, никогда не принадлежит себе. Мэгз получила право на тишину только тогда, когда её лоск начал тускнеть, когда она перестала быть «востребованной». Только старость принесла ей долгожданное одиночество. Её дом снаружи — такая же бездушная каменная клетка, как и мой особняк. Но стоит переступить порог, как всё преображается. Мэгз не заходит на второй этаж — он ей не нужен, как и многим из нас, кто живет в этих огромных склепах в одиночку. Здесь всегда пахнет домом: свежей выпечкой, сытными пирогами с рыбой и пряным супом из мидий, который томится в котелке. На стенах вместо дорогих картин висят искусно сплетенные сети, украшенные ракушками, а на полках теснятся рыболовные крючки и снасти. Даже сейчас рыбалка — её единственная связь с настоящей свободой. Это уютное гнездо, свитое среди костей и камня. Я опускаю голову на руки, чувствуя себя маленьким мальчиком, а не самым желанным мужчиной Панема. — Я погублю её, Мэгз. Если Сноу узнает, он отнимет её. Или заставит меня смотреть, как она... как она делает то же самое, что и я. Мэгз медленно отставляет кружку с чаем. Её пальцы, узловатые и ловкие, накрывают мою ладонь. Она долго молчит, вслушиваясь в вой ветра, а потом начинает медленно двигать руками, выплетая жесты, которые я читаю кожей. — Сноу не может отнять то, что уже разбито — жестикулирует она, и её взгляд становится жестким, как гранит. — Ты не сможешь спасти её от кошмаров, но ты можешь стать тем, кто будет держать её за руку, когда она будет в них падать. Мэгз встает и прихрамывая идет к плите, чтобы налить мне еще супа. Она больше не жестикулирует, но я слышу её голос в своей голове. Она говорит мне, что у нас нет будущего, но у нас есть настоящее. И в этом проклятом мире это больше, чем мы заслуживаем. Мэгз ставит передо мной тарелку, но не отходит. Она кладет руку мне на затылок, и я чувствую тепло её ладони — единственное по-настоящему живое тепло в этом каменном склепе. Её жесты теперь становятся быстрыми, четкими, лишенными всяких иносказаний. — Послушай меня, Финник, — её пальцы движутся резко. — Ты прав. Девочка сломлена. Она едва стоит на ногах, и её разум сейчас — это поле битвы. Сноу только и ждет, когда вы дадите ему этот козырь. Если он увидит, что она — твоё слабое место, он превратит твою жизнь в бесконечный шантаж. Вам нельзя быть счастливыми напоказ. Никогда. Перед камерами вы — победитель и его подопечная. И точка. Она делает паузу, вглядываясь в моё лицо. Я вижу в её глазах глубокую, материнскую нежность. Ей больно видеть меня таким — загнанным в угол, с потухшим взглядом. Она помнит мою настоящую улыбку, ту, что была до того, как Капитолий превратил её в товар, и она хочет увидеть её снова. Но она не будет лгать мне. — Сноу будет дергать за ниточки, — продолжает она. — Он будет управлять вами, как марионетками, пока вы позволяете ему нащупать эти нити. Будь осторожен. Каждое слово, каждый взгляд на людях должен быть просчитан. Но здесь, в тени, за этими стенами... слушай только своё сердце. Если оно говорит тебе быть с ней — будь. Это единственное, что в тебе осталось настоящего, Финник. Не позволяй ему забрать и это. — она делает паузу, и её лицо на мгновение смягчается, в глазах мелькает тень той молодой девушки с кудрями, которая когда-то тоже умела любить. — Любовь — это единственный способ не стать одним из них. Если ты откажешься от неё из страха, Сноу победит окончательно. Не дай ему этой победы, Финник. Я хочу отвернуться, мне стыдно перед ней. Стыдно за то, что я прихожу сюда, пропахший чужими дорогими духами, оскверненный прикосновениями, за которые Сноу получает золото. Мэгз чувствует это. Она берет моё лицо в свои ладони и заставляет смотреть на неё. — И запомни, — её жесты становятся медленными и тяжелыми. — То, что он заставляет тебя делать... эти мерзости … это не ты. Это маска, которую на тебя нацепили насильно. Ты не стал грязным, Финник. Грязь — на них. На тех, кто покупает, и на том, кто продает. Но твоя душа — она всё ещё здесь, со мной, в этом дистрикте. Ты не стал хуже. Ты просто выживаешь, как выживал на Арене. Никогда не смей думать, что ты недостоин любви этой девочки из-за того, что Сноу сотворил с твоим телом. Она прижимает мою голову к своему плечу, и я, наконец, закрываю глаза. В её доме пахнет рыбой, солью и честностью. И на мгновение мне кажется, что я действительно могу отмыться. — Ешь, — коротко велит она, отстраняясь. — Вечером похороны. Тебе нужны силы, чтобы проводить друга и не сломаться перед толпой. ****************************************** Вечер наползает на дистрикт, как густая чернильная клякса. Время в доме Мэгз тянулось странно, зажатое между ароматом горячего супа и горьким запахом морской соли. Весь день мы были заняты делом — подготовка к прощанию с трибутом, который не выжил, это мрачный, молчаливый процесс. Каждое движение жгло меня изнутри: я должен был спасти его. Но в Панеме искупление не предусмотрено. В нашем мире нет храмов. Нет священников, которые пообещали бы Риану покой в небесах. Капитолий стер само понятие бога, заменив его страхом перед Играми. Поэтому наше прощание — гражданский ритуал, древний, как сам океан. Мы собрались на скалистом выступе. Нас немного: Барни, дети из приюта с Элоизой, мэр — он здесь как официальный надсмотрщик от системы, чтобы зафиксировать «утилизацию» единицы. И, конечно, Энни с семьей. На ней скромное черное платье, застегнутое на все пуговицы. Её волосы собраны в небрежный, спешный пучок, но моё внимание приковывает другое. Челка. Она остригла её. Рваные пряди падают на лоб, обрамляя лицо и делая её глаза ещё огромнее, ещё беззащитнее. Ей идет. Риан лежит на деревянном помосте. Его тело обернуто в старую, пропитанную дегтем парусину — так у нас веками провожали моряков. Голова закрыта куском сетей. В Дистрикте-4 верят: то, что пришло из моря, должно в него вернуться. Огонь — это не очищение души, это единственный способ не оставить тело Капитолию для их жутких экспериментов или переработки. Вперед выходит старый Барни. Его голос, надтреснутый и соленый, едва перекрывает шум прибоя. Нет никаких молитв. Только факты. — Риан Ярдли, — произносит он, и это звучит как рапорт. — Он знал, как вязать крепкие узлы. Он знал течение. Он был частью нас, пока течение не стало слишком сильным. Теперь мы отпускаем его в глубину. Барни подносит факел. Огонь жадно впивается в деготь. Жар ударяет мне в лицо, и на секунду я снова там, на Арене. В Панеме похороны — это последний акт жестокого ритуала Игр. Мы не просим пощады у высших сил, мы просто возвращаем долг стихии. Пламя ревет, пожирая парусину, и искры улетают в сторону темного, штормового океана. Я смотрю на огонь и чувствую только пустоту. Риан не в лучшем мире. Его просто больше нет. Остался только пепел, который скоро смешается с соленой пеной. Я перевожу взгляд на Энни и холодею. Она отошла от Грейс и детей. Она стоит у самого обрыва, там, где брызги долетают до подола её платья. Её губы шевелятся. Она не молится — в нашем дистрикте не знают слов молитв. Она ведет диалог. Тихо, сосредоточенно, она наклоняет голову, будто ловит ответ в шуме волн. В её взгляде — пугающая ясность. Она не смотрит на костер. Она смотрит в густой туман над водой и протягивает руку, словно хочет коснуться чьего-то плеча. Для неё границы между живыми и теми, кто ушел в воду, больше не существует. Она разговаривает с тем кого мы предали огню несколько минут назад. Или с кем-то, кто остался там, в лесах Арены, и не захотел её отпускать. Холод, не имеющий отношения к дождю, пробирает меня до костей. Я делаю шаг к ней, но замираю. Если я сейчас вмешаюсь, не разрушу ли я ту иллюзию, которая помогает ей не упасть в этот бушующий внизу океан? И это пугает меня сильнее, чем любой приказ Сноу. Примечание: В гостях у Мэгз https://pin.it/27UeecrsW