The smell of your blood

Глава 4.

Ночь сомкнулась над пирсом тяжёлым одеялом. Туман, приползший с залива, проглотил последние отблески портовых фонарей, оставив мир в серой, промозглой мгле. Где-то вдалеке всё ещё слышался удаляющийся гул мотора — чёрная машина увозила Лео Вальтера обратно в его мир, где были деньги, власть и абсолютная уверенность в собственной правоте. А здесь, на холодном бетоне, остался только он. Джошуа. Он лежал, распластавшись у самой кромки воды, и не мог пошевелиться. Тело больше не принадлежало ему — оно было чужим, деревянным, непослушным. Мышцы свело судорогой, зубы выбивали мелкую дробь, а в лёгких до сих пор стояла вода. Каждый вдох давался с хрипом, каждый выдох — с болью. Рыжие волосы, потемневшие от влаги, прилипли к лицу, с них всё ещё стекали капли, прокладывая дорожки по бледной коже. Он попытался пошевелить пальцами. Получилось не сразу. Связанные за спиной руки затекли, верёвка впилась в запястья так глубоко, что на коже остались багровые рубцы. Но охранники, уходя, перерезали трос на лодыжках, и это было единственное, что давало шанс. Шанс. Джошуа попытался улыбнуться этой мысли, но губы только дрогнули, исторгнув сдавленный, полубезумный смешок. Шанс. У него был шанс. Лео Вальтер оставил его умирать, но он ещё дышал. А значит — война не окончена. Он заставил себя перевернуться на бок. Движение отозвалось такой болью в рёбрах, что перед глазами поплыли цветные круги. Джошуа застонал сквозь стиснутые зубы и замер, переводя дыхание. Нельзя спешить. Нельзя паниковать. Не паникуй. Дыши. Ты жив. Ты, чёрт возьми, жив. Прошло несколько минут — или часов? Время в этом тумане текло иначе, как вода под пирсом, — прежде чем он смог сесть. Спина упёрлась в ржавую сваю. Холод металла проник сквозь мокрую одежду, но Джошуа был почти благодарен этому холоду — он означал, что он ещё что-то чувствует. Он подтянул колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла, и огляделся. Пирс. Вода. Туман. Ни души. Ни звука, кроме плеска волн. Телефон. Мысль обожгла, заставила действовать быстрее, чем позволяло тело. Джошуа дёрнулся, полез в карман джинсов мокрыми, непослушными пальцами и вытащил телефон — старенький смартфон в противоударном чехле. С экрана стекала вода. Он нажал кнопку включения — ничего. Чёрный экран, ни искры жизни. Нажал ещё раз. Ещё. Зажал кнопку до боли в пальцах. Бесполезно. Телефон превратился в кусок мёртвого пластика и стекла, такой же бесполезный, как и его надежды на быстрое спасение. — Твою мать, — прошептал он осипшим голосом, и этот шёпот прозвучал в тишине порта как проклятие. — Твою мать... Бумажник. Он полез в задний карман и вытащил его — размокший, бесформенный комок кожи. Коричневая кожа пропиталась солью и влагой. Джошуа раскрыл его дрожащими пальцами. Зелёные купюры — немного, но достаточно, чтобы прожить пару дней, — расползлись в пальцах цветной трухой, превратились в кашу из бумаги и краски. Всё. У него не было ничего. Ни денег, ни связи, ни документов. Только мокрая одежда, боль во всём теле и имя врага, которое пульсировало в висках. Лео Вальтер. Он попытался встать. Это оказалось самым трудным. Ноги не слушались, подкашивались, будто чужие. Первая попытка — резкая боль в лодыжке, и он рухнул на колени, раздирая джинсы о бетон. Камень впился в кожу, оставляя кровавые ссадины, но Джошуа почти не почувствовал этого — его тело уже переполняла боль, и одна царапина ничего не меняла. — Давай, Сталлоне, — прошептал он себе, сжимая зубы. — Давай. Ты не для того выжил, чтобы сдохнуть на пирсе. Вторая попытка. Он упёрся ладонями в бетон, оттолкнулся — мышцы рук дрожали от напряжения, но выдержали. Ему удалось приподняться. Сделать шаг. Один. Второй. На третьем мир качнулся, потерял равновесие, поплыл куда-то вбок, и Джошуа снова упал — теперь на четвереньки, больно ударившись локтями. Он полз. Цеплялся пальцами за выбоины в бетоне, за пучки сухих водорослей, выброшенных волнами на пирс. Его целью была стена склада в двадцати метрах от воды. Всего двадцать метров. Но они казались бесконечностью, пустыней, которую невозможно пересечь. Каждый сантиметр давался с боем. Каждое движение отзывалось болью в измученных мышцах. Но он продолжает ползти. Холод стал сильнее. Туман сгустился. Силы, которые держали его на адреналине после пытки, таяли с каждой секундой. Джошуа чувствовал, как сознание начинает мутиться, как перед глазами снова появляются те самые цветные пятна, а в ушах нарастает странный, далёкий звон. Организм, переживший ледяную пытку, дикий выброс адреналина и чудовищное нервное напряжение, просто отключался. Тихо, без предупреждения, как гаснет лампочка перед тем, как перегореть. Он попытался сделать ещё один шаг вперёд — прочь от воды, прочь от этой проклятой чёрной глади, — но нога зацепилась за что-то. Джошуа покачнулся, его глаза закатились, и он начал заваливаться назад. Туда, откуда только что уползал. Туда, где его ждала вода. Он уже не чувствовал, как летит вниз. Не чувствовал и того, как холодная гладь размыкается, принимая его тело. Тихий всплеск разрезал ночную тишину порта — и всё стихло. Прошла минута. Две. Три. Вода оставалась неподвижной, лишь изредка поблёскивая в тусклом свете дальних фонарей, что горели у въезда в порт. Мир продолжал вращаться, равнодушный к судьбе одного рыжего журналиста. Где-то в городе Лео Вальтер уже открывал дверь своего особняка. Где-то в редакции «Сансет Таймс» уборщик гасил последний свет. А здесь, в порту, в ледяной чёрной воде, человек считал свои последние секунды. А затем из темноты, со стороны контейнеров, донёсся шум мотора. Старая рыбацкая лодка — облупившаяся, видавшая виды посудина с ржавыми бортами и самодельным навесом от дождя, — возвращалась в порт после ночного лова. Её мотор чихал и кашлял, как простуженный старик, но упрямо тянул судёнышко к пирсу. За рулём, укутавшись в старый брезентовый плащ, сидел старик-мексиканец. Звали его Хосе, ему было около семидесяти двух, и он рыбачил в этих водах больше полувека. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта прибрежных течений, было полуприкрыто — он почти задремал под мерный стук мотора. Лов был плохим, ночь — долгой, и старые кости просили тепла и покоя. Внезапный звук заставил его встрепенуться. Что-то тяжёлое упало в воду. Хосе знал этот звук — так падает тело, а не мусор. Он выпрямился, прищурился, вглядываясь в туман. Ничего. Только плеск волн. — Diablos, — пробормотал он, потирая глаза. — Почудилось... Он уже собирался отвернуться и продолжить путь к своему месту стоянки, когда луч его старого фонарика — дешёвого, но мощного, купленного на барахолке лет десять назад, — выхватил из воды... руку. Бледную, тонкую, безжизненную руку, которая показалась на поверхности лишь на мгновение, а затем начала медленно погружаться обратно в чёрную глубину. Пальцы были чуть согнуты, словно в последней попытке ухватиться за воздух, за жизнь, за что-то. Хосе вскрикнул. Сердце — старое, но всё ещё крепкое — бухнуло в груди, как колокол. Он рванул руль, разворачивая лодку, и включил прожектор. Мощный луч прорезал туман и заскользил по воде. Тело уже почти скрылось — только тёмный силуэт в нескольких футах под поверхностью, — но он успел заметить яркое пятно. Рыжие волосы, разметавшиеся в воде и светящиеся в луче прожектора, словно подводное пламя. — Madre de Dios... — выдохнул старик и, не раздумывая, схватил багор. Дальше всё было как в тумане — может быть, в том самом тумане, что стелился над водой. Хосе действовал на автопилоте, на инстинктах, отточенных десятилетиями морской жизни. Он перегнулся через борт, рискуя вывалиться сам, и зацепил багром одежду утопленника. Подтянул. Ухватил за шиворот, чувствуя, как старая спина протестует против такой нагрузки. Джошуа оказался на удивление лёгким — то ли потому, что Хосе привык таскать ящики с рыбой, то ли потому, что сам парень был худощавым и измождённым. Мокрая одежда добавила веса, но старик справился, втащив безвольное тело на борт и уложив на грязный рыбацкий брезент. — Vivo... todavía vivo... — прошептал он, склоняясь над парнем и проверяя дыхание. Слабая, едва заметная струйка воздуха коснулась его щеки, и Хосе перекрестился дрожащей рукой. — Gracias a Dios... Он посмотрел на берег. До города — километров двадцать пустой, разбитой трассы, петляющей среди портовых складов и заброшенных фабрик. До ближайшей больницы — ещё дальше, и кто знает, примут ли там бродягу без документов и страховки. Аптечка в лодке была рассчитана на порезы от сетей и рыбьих костей, а не на утопленников с переохлаждением. Хосе почесал седую голову, разглядывая бледное лицо парня с рыжими волосами, которые в свете тусклой лампы казались почти алыми. Решение пришло само. Так всегда бывает, когда выбор очевиден. — Ты будешь жить, mijo, — пробормотал он, заботливо укрывая Джо старым ватником, пропахшим рыбой и табаком. — Я не для того тебя вытащил, чтобы ты отдал Богу душу у меня в лодке. Мотор взревел, разворачивая лодку к другой стороне залива. Туда, где среди портовых трущоб, в лабиринте старых складов, ржавых контейнеров и дешёвых домишек, прилепившихся друг к другу, как ласточкины гнёзда, стояла его лачуга. Скромное жильё, сколоченное из чего попало ещё лет сорок назад. Там пахло рыбой и дешёвым табаком, там единственным источником тепла была старая газовая плита и ржавая печка-буржуйка, там на стенах висели выцветшие фотографии давно умершей жены и сети, требующие починки. Но там было сухо. И там был дом. Через полчаса Джошуа уже лежал на продавленном диване, укутанный в три одеяла — старых, но тёплых. Хосе суетился вокруг: растёр ледяные ноги парня самогоном — лучшего средства для согрева не придумаешь, — заставил выпить пару глотков той же жидкости для внутреннего согрева. Джошуа кашлял, давился, но глотал. Одежда парня — джинсы, толстовка, носки, — была развешана у печки, сушилась, распространяя по комнате странный, но приятный запах. Вишнёвая косточка. Кофе. Морская соль. Хосе принюхался, нахмурился. Странный запах для парня из порта. — Ну и кто ж тебя так, а? — бормотал старик, вглядываясь в бледное лицо незнакомца. — Надеюсь, ты не с законом проблемы имеешь, парень. Мне свои старые кости под пули подставлять не с руки. Я уже стар для таких приключений. Он вздохнул, налил себе кружку дешёвого кофе из старой турки и устроился в продавленном кресле напротив дивана. Достал сигарету, закурил, глядя на спящего. За окнами шумел порт.

____________________

Ему снился сон. Странный, яркий, до боли реалистичный — из тех снов, что приходят на грани между жизнью и смертью, когда разум цепляется за прошлое, чтобы не провалиться в пустоту. Он был совсем ребёнком. Пять лет. Весь мир умещался в границах маленькой, уютной квартиры на окраине Лос-Анджелеса, где мама пахла цветами и иногда забывала покормить, но всегда целовала перед сном. Мир был простым и понятным: были уточки, была мама, была ванна с пеной. Ванная комната была залита тёплым жёлтым светом старой лампочки под потолком. Пахло персиковой пеной и детским шампунем — тем самым, который щипал глаза, если попадал. Этот запах Джошуа помнил до сих пор — сладкий, химический, удушающий. Маленький Джошуа, рыжий и весь в веснушках, рассыпанных по курносому носу, сидел на бортике ванны и болтал ногами, не достававшими до пола. На нём была любимая пижама с динозаврами — зелёный тираннозавр на груди уже выцвел от стирок, но Джо всё равно её обожал. В одной руке он держал жёлтую резиновую уточку, в другой — оранжевую. Оранжевую звали Плюх, жёлтую — Бах. Они были лучшими друзьями, эти уточки. С ними можно было плавать по океану пены и сражаться с морскими чудовищами, которых изображал кусок мыла в форме акулы. — Ма-а-ам, ну когда уже-а-а? — тянул он, раскачиваясь на бортике и болтая ногами. — Водичка остыне-е-ет... Плюх и Бах хотят купа-а-аться! — Сейчас, Джо, сейчас. — Мать, красивая женщина с такими же рыжими волосами, устало улыбнулась, выключая воду. Пена поднялась высокой шапкой, ароматная, пузырчатая, перламутрово переливающаяся в жёлтом свете. — Посиди минутку, мамочка просто ответит по телефону. Это быстро. Она вытерла руки о джинсы и выскользнула из ванной, оставляя дверь приоткрытой. Джо слышал, как она отвечает — голос стал тише, мягче, с теми интимными нотками, которые появлялись, только когда она говорила с «дядей Марком». Тот самый любовник. Тот самый, которого маленький Джо ненавидел всеми силами своей пятилетней души, потому что из-за него мама забывала про суп, про игрушки, про обещания. Из-за него она смеялась не с ним, а в телефонную трубку. Джо вздохнул и решил не ждать. Он сполз с бортика, упираясь ладошками в прохладный кафель. Ноги скользили по мокрому полу, оставляя маленькие следы. Он подтянулся, перевалился через край — и плюхнулся в воду. Пена разлетелась в стороны, уточки смешно запрыгали на волнах. — Ма-ам! Я сам залез! Мам, смотри! — он рассмеялся, окунувшись по подбородок, чувствуя, как тёплая вода приятно обволакивает тело. — Я большой! Я сам! Но мать не слышала. Она стояла в коридоре, прижав трубку к уху, и смеялась — тем смехом, который предназначался не ему. Джо надул губы, обиженно посмотрел на дверь, за которой мелькала фиолетовая кофта матери, и вернулся к своим уточкам. Плюх и Бах не предадут. Плюх и Бах всегда рядом. — Ладно, — пробормотал он, беря уточек в руки. — Сами поплаваем. Давайте в экспедицию. Там, за островом Мыла, живёт акула... Он начал водить уточек по пене, бормоча под нос приключения. Плюх был капитаном, Бах — штурманом. Они плыли через бурю из пузырей, сражались с мыльной акулой и искали сокровища на дне ванны. А потом он поскользнулся. Это случилось мгновенно — быстрее, чем можно моргнуть, быстрее, чем можно вскрикнуть. Ребенок потянулся за баночкой, что стояла на полочке чуть выше. Ручка, опиравшаяся на скользкий борт, соскользнула — просто соскользнула, как будто кто-то невидимый дёрнул его вниз. Тело потеряло равновесие, дёрнулось назад, и голова ушла под воду. Пена сомкнулась над ним, скрыв рыжие волосы. Джо попытался вдохнуть — и вместо воздуха в лёгкие хлынула тёплая, пенная вода. Она заполнила рот, нос, горло, потекла в лёгкие, обжигая и удушая одновременно. Он забился. Маленькое тело задёргалось в панике, руки и ноги заскользили по поверхности ванны — слишком гладкой, слишком скользкой, предательски гладкой. Не за что уцепиться. Не за что задержаться. Пальцы царапали эмаль, но соскальзывали, оставляя лишь бесполезные полосы. Уточки плавали рядом, беззаботные, жёлтая и оранжевая, глядя на него чёрными стеклянными глазами. Плюх и Бах покачивались на волнах, которые подняло его барахтанье. «Почему вы не помогаете?» — пронеслась в голове отчаянная, детская, глупая мысль. — «Вы же мои друзья...» Его лёгкие горели. Вода была повсюду — в носу, в ушах, за веками, в горле. Тёплая, ласковая, убийственная. Она затекала внутрь, заполняя его, вытесняя воздух, жизнь, надежду. Он пытался кашлять, но под водой кашель превращался в судорогу, которая заставляла открывать рот ещё шире и заглатывать ещё больше воды. Он пытался кричать. Но под водой не было звуков. Только глухие, пульсирующие удары собственного сердца, которое билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Бум-бум. Бум-бум. Бум... бум... бум...» Сквозь толщу воды он видел размытые очертания потолка — жёлтое пятно лампочки в мутном ореоле. Видел край ванны, за которым был воздух, жизнь, спасение. И краем глаза — дверь. Приоткрытую. За ней — фиолетовая кофта матери. Она стояла к нему спиной и тихо говорила кому-то, кто был важнее. Мама. Мама, я здесь. Ма-а-а-а-ма! Но губы не могли произнести эти слова. Только пузыри — последние пузыри воздуха, — которые вырывались из его рта и поднимались вверх, к поверхности, чтобы лопнуть, смешавшись с персиковой пеной. Он успел подумать: «Почему так больно дышать?» А потом мир погас. Темнота. Тишина. Холод — не такой, как в порту, а другой, внутренний, поднимающийся откуда-то из груди и растекающийся по всему телу. И только далёкий голос — не мамин, чужой, грубый, пахнущий рыбой и табаком, — вытягивал его из черноты, возвращал обратно, в боль, в ледяной ужас, в жизнь, которой он никогда не просил. — No te mueras, mijo... No te mueras... Джошуа открыл глаза и закричал. Хосе едва не упал с кресла. Старик подскочил, выронив сигарету, и бросился к дивану, где метался в бреду его ночной гость. Джошуа кричал — хрипло, страшно, выплёскивая остатки кошмара. Его глаза были открыты, но он, кажется, всё ещё был там — в ванной, под водой, один. — Тихо, тихо, mijo! — Хосе прижал его плечи к дивану, не давая свалиться. — Ты в безопасности! Ты на суше! Ты живой, слышишь? Живой! Джошуа заморгал. Пелена кошмара медленно отступала, открывая реальность. Продавленный диван. Старая печка. Запах рыбы и трав. И старик с испуганным лицом, который держал его за плечи. — Где... — прохрипел он. — Где я? — У меня дома, — выдохнул Хосе с облегчением, видя, что парень приходит в себя. — Ты в безопасности. Джошуа сглотнул. Кивнул. А потом его снова накрыло — на этот раз не сном, а тяжёлым, изматывающим беспамятством, в котором не было ни снов, ни воспоминаний, ни воды. Только темнота. И покой.

____________________

Тем временем в особняке Лео Вальтера ночь была в самом разгаре. Кабинет на втором этаже горел всеми огнями — хрустальная люстра, настольная лампа, бра на стенах. Хозяин не любил темноту в своём доме. Тьма была для других — для тех, кто прятался, боялся, умирал. А Лео Вальтер предпочитал видеть всё. Особенно лица тех, кто приходил к нему с плохими новостями. Сейчас он сидел в своём кресле из тёмной кожи, всё ещё в пальто — только расстегнул верхние пуговицы и ослабил галстук. Перед ним на столе лежал ноутбук Джошуа. Чёрный, старый, с наклейками независимых издательств на крышке — «Сансет Таймс», «Инди Войс», «Свободная Пресса». Наклейки были затёртыми, но всё ещё различимыми. Лео рассматривал их с холодным интересом, не открывая устройство. Он ждал другого. Ждал отчёта. Дверь открылась бесшумно — но не настолько, чтобы он не услышал. Лео даже не поднял глаз, когда в кабинет вошли двое. Те самые охранники, что оставались на пирсе. Маркус и Рихтер. Братья-близнецы, на которых он всегда мог положиться. До сегодняшней ночи. Он медленно поднял взгляд. Опытный взгляд Лео заметил всё: побелевшие костяшки сжатых кулаков, нервное сглатывание, взгляды, устремлённые в пол, а не ему в глаза. Плохие новости. Очень плохие новости, раз они боятся даже рта открыть. — Докладывайте, — произнёс он тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в ином крике. Первый охранник сглотнул ком в горле. — Босс... мы сделали, как вы сказали. Перерезали трос, оставили его на пирсе. Он был жив, когда мы уходили. Дышал. Даже пытался ползти, кажется. Лео медленно поднял бровь. Одно это движение заставило охранника отступить на полшага. — Был жив? — переспросил он, и каждое слово упало как льдинка. — Звучит так, будто сейчас он не жив. Второй охранник понял, что отсрочка только ухудшит их положение, и выпалил: — Мы ушли, босс. Вернулись через час, как вы приказали, — проверить, уполз ли. Его не было на пирсе. Мы прошли по следам... они вели к воде. И обрывались. Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже треск дров в камине, казалось, стих. Лео замер — ни мускула не дрогнуло, ни желвак не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть заметно побелели. — Мы обыскали кромку воды, — поспешно добавил первый охранник, заполняя тишину словами. — Ниже по течению. Выше. Везде. Ничего. Ни тела, ни следов. — Вы хотите сказать, — произнёс он наконец, и голос его был пуст, как зимнее небо, как северное море, как душа человека, который не прощает ошибок, — что этот никчёмный омега, который только что висел у меня на тросе и трясся от страха перед водой... упал в эту самую воду и утонул? Сам? Сразу после того, как я отпустил его живым? Он поднялся с кресла. Медленно. Слишком медленно. Так поднимается хищник перед броском. Охранники синхронно сделали шаг назад — и тут же упёрлись спинами в дверь. Бежать было некуда. Лео подошёл к первому вплотную. Заглянул в глаза. Его взгляд был холоден, как та вода в порту. — Я отдал чёткий приказ, — произнёс он раздельно, словно разговаривая с умственно отсталыми. — Бросить его на пирсе. Живым. Чтобы он мучился, полз, выживал и помнил мой урок. Чтобы каждое утро просыпался с мыслью, что Лео Вальтер может прийти за ним снова. А вы что сделали? Он сделал паузу. Охранники молчали. — Вы бросили его так близко к воде, — продолжил он тем же ледяным тоном, — что он туда рухнул, едва очнувшись. Вы, два здоровых альфы, не способны проследить, чтобы полумёртвый омега не свалился обратно в воду? — Босс, мы не думали... — начал было второй охранник, но осёкся под взглядом. — Вы не думали! — рявкнул Лео, и его ладонь с грохотом обрушилась на стол. Ноутбук подпрыгнул, ручка скатилась на пол. — Именно это я и сказал. Вы не думали. Вы никогда не думаете. Я держу вас не за мозги — их нет. Я держу вас за способность выполнять приказы. А вы даже с этим не справились. Он прошёлся по кабинету, пытаясь взять под контроль рвущуюся наружу ярость. Грудь тяжело вздымалась под дорогой рубашкой. Он остановился у окна, глядя на ночной город, на далёкие огни порта — туда, где час назад тонул человек, которого он, как оказалось, не хотел убивать. — Тела нет, — произнёс он тише, но от этого не менее страшно. — Это ничего не значит. В таких водах тела находят через неделю, через месяц, если находят вообще. Или не находят никогда. Течение в порту сильное, уходит в залив. Ваш прокол может остаться незамеченным. А может и не остаться. Он помолчал. В голове пронеслась странная, неуместная мысль — настолько чуждая ему, что он сам удивился. Рыжие волосы под водой. Этот дурацкий, дерзкий взгляд, навсегда закрытый ледяной мглой. Зелёные глаза, которые больше никогда не посмотрят на него с вызовом. Почему-то эта картинка не вызвала удовлетворения. Только глухое, тупое раздражение. — Убирайтесь с глаз моих, — резко произнёс он. — И если хоть одна живая душа узнает о том, что произошло этой ночью в порту, вы разделите судьбу этого журналиста. Вдвоём. В одной воде. Ясно? — Да, босс! — хором ответили охранники и выскользнули за дверь быстрее, чем тени на рассвете. Лео остался один. Он вернулся к столу, медленно опустился в кресло. — Туда тебе и дорога, рыжий, — пробормотал он, откидываясь в кресле и прикрывая глаза. — Поменьше проблем.

____________________

Восстановление Джошуа происходило медленно — гораздо медленнее, чем ему хотелось бы. Три дня он метался в жару, проваливаясь в бред и снова выныривая из него, как из той самой воды. Его лёгкие, нахлебавшиеся ледяной портовой воды, отказывались работать нормально. Каждый вдох давался с хрипом, каждый кашель сотрясал всё тело. Температура поднималась до сорока — Хосе мерил её старым ртутным градусником, который прикладывал ко лбу парня, и каждый раз качал головой и шёл за новой порцией отвара. Джошуа бредил. Срывал с себя одеяла, метался по продавленному дивану, звал маму. А иногда — и это пугало Хосе больше всего — он звал какого-то Лео, причём в таких выражениях, от которых старик только крестился и подливал ему очередную кружку травяного чая. — Лео... сукин сын... — хрипел Джошуа, сжимая кулаки в бреду. — Я до тебя доберусь... я тебе покажу... ты у меня попляшешь... — Ну и друзья у тебя, mijo, — бормотал Хосе, меняя компресс на горячем лбу. — Приличные люди во сне матерятся не так громко... Больница была далеко. Очень далеко — почти в часе езды на машине, которой у Хосе не было. А скорая в эти трущобы не приезжала принципиально: слишком опасно, слишком много оружия и наркоты, слишком много людей, которым не нужны лишние свидетели. Если кто-то заболевал в портовых трущобах, он либо выживал сам, либо не выживал вообще. Хосе полагался только на себя, на свой опыт и на те средства, что хранились у него в голове и в старой аптечке, доставшейся в наследство от тётки-целительницы. — Ты держись, mijo, — приговаривал он, вливая в Джошуа очередную ложку горького отвара, от которого сводило скулы. — Я из тебя всю воду выгоню. До последней капли. У меня тётка была curandera, настоящая целительница, в деревне её до сих пор поминают. Она меня научила — и таким помирать не давала. Вот, смотри — ромашка, зверобой, кора дуба... И немного секретной травки, которую я сам в горах собирал. Будешь как новенький. Лучше прежнего. На четвёртый день жар начал спадать. Хосе проснулся в своём кресле, протёр глаза и увидел, что Джошуа лежит с открытыми глазами. Не бредит, не мечется — просто лежит и смотрит в потолок. Осмысленно. — О! — старик расплылся в беззубой улыбке, хлопнул себя по коленям. — Очнулся! Слава всем святым! Джошуа медленно, с трудом повернул голову на звук голоса. Его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, но взгляд был ясным. Живым. — Где... я? — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим — скрипучим, надтреснутым, старческим. — У меня дома, mijo! Я тебя из воды вытащил, когда ты уже ко дну шёл. Ты три дня в огне горел — думал, уже отдашь концы, прости Господи. Но я хороший доктор, да? — он довольно хлопнул себя по колену и поднялся с кресла, разминая затёкшую спину. — Сейчас, сейчас, я тебе бульона принесу. Куриный, с травами. Жидкость надо восстанавливать. Старик засуетился у печки, а Джошуа попытался сесть. Тело слушалось плохо — мышцы были ватными, кости ломило, рёбра болели при каждом движении. Но он хотя бы мог дышать. Мог двигаться. Мог думать. И это уже было победой. Он оглядел свои руки — бледные, с проступающими венами. Запястья всё ещё носили следы верёвки — багровые полосы, которые со временем превратятся в шрамы. Он сжал и разжал пальцы. Руки слушались. Это было хорошо. И тут он вспомнил. Всё. Разом. «Обелиск». Погоня. Пирс. Верёвка, впивающаяся в лодыжки. Ледяная вода, затекающая в рот, в нос, в лёгкие. И лицо Лео Вальтера, склонившееся над ним, — холодное, бесстрастное, почти скучающее. — Лео Вальтер, — прошептал он, и в этом шёпоте смешались страх, ненависть и обещание. Хосе замер у печки, услышав имя. Обернулся. Его лицо стало серьёзным. — Ты его во сне звал, mijo. И неласково так звал. Я тут всякого наслушался за три дня. — Он поколебался, помешивая бульон в кастрюльке. — Это тот, кто тебя в воду отправил? Джошуа промолчал, только сжал побелевшие губы в тонкую линию. Хосе вздохнул, покачал головой и вернулся к бульону — старому, проверенному лекарству от всех болезней. — Ты не думай об этом сейчас, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты живой — и это главное. Остальное потом. А этому... этому Лео, — он перекрестился, словно произносил имя дьявола, — я бы пару травок в чай подсыпал, чтоб неповадно было людей топить. Есть у меня одна травка... от неё три дня живот крутит так, что о смерти молишь. Он усмехнулся собственной шутке и поставил перед Джо кружку с дымящимся бульоном — старенькую, с отбитой ручкой. Джошуа с трудом взял её в руки, грея остывшие пальцы о горячие стенки. Бульон пах курицей, луком и какими-то травами — просто, сытно, по-домашнему. Он сделал глоток. Вкус был божественным. — Спасибо, — прошептал он. — Ешь, — махнул рукой Хосе. — Тебе силы нужны. Джошуа пил бульон, а в голове его медленно, с трудом, но выстраивалась мысль — ясная, как свет маяка в тумане. Он жив. Он выжил. Трижды умирал — в ванной в пять лет, в порту час назад, в бреду на этом диване, — и трижды возвращался. Значит, у него есть цель. Значит, война не закончена. Она только начинается.

____________________

Через неделю на берег пирса прибило мёртвое тело. Лео стоял у окна своего кабинета — того самого, с видом на город, — когда телефон завибрировал. Сообщение от одного из людей, оставленных наблюдать за портом, было кратким: «Нашли тело. Пирс №4. Высылаю фото». Он замер, не донеся бокал до губ. Виски янтарно блеснул в свете камина. Пауза затянулась на несколько ударов сердца. Затем он открыл прикреплённое изображение. Снимок был плохим — раннее утро, туман, дешёвая камера телефона, дрогнувшая рука оператора. Тело лежало лицом вниз на илистом берегу, прибитое волнами к ржавым сваям. Поза была неестественной, сломанной — так лежат те, кто провёл в воде некоторое время. Одежда превратилась в грязные лохмотья — когда-то это могли быть джинсы и толстовка, но теперь невозможно было понять, какого они были цвета. Вода и время поработали над ними, как голодные псы над костью. Но самое страшное — волосы. То, что когда-то, возможно, было рыжим или русым, теперь превратилось в сплошной тёмно-зелёный, спутанный ком водорослей и грязи. В этом месиве невозможно было разглядеть ни цвета, ни длины, ни текстуры. Просто ком. Просто грязь. Просто смерть. Лео долго смотрел на экран. Его лицо оставалось бесстрастным — за годы власти он научился не показывать эмоций даже наедине с собой. Только желваки чуть заметно играли на скулах. Он приблизил изображение, пытаясь разглядеть хоть какие-то опознавательные признаки. Рост? Телосложение? Может быть, кеды, которые были на Сталлоне в момент падения? Ничего. Тело было слишком изуродовано водой и временем, чтобы сказать что-то наверняка. Но оно было в нужном месте. В нужное время. В нужной одежде — насколько можно было судить. И волосы — длинные, спутанные, — совпадали по длине. — Что ж, рыжий... — пробормотал он едва слышно, опуская телефон на стол. — Похоже, ты действительно перестал быть моей проблемой. Он отвернулся от окна, прошёлся по кабинету. На душе было... странно. Не раскаяние — у Лео Вальтера не было такого понятия в эмоциональном лексиконе. Скорее досада. Слишком быстро. Слишком глупо. Такой дерзкий, такой живой — и просто захлебнулся, как слепой щенок, оставленный у воды. Это было почти оскорбительно. Он ожидал большего от своего противника. Он набрал номер начальника службы безопасности. — Тело на пирсе, — произнёс он сухим, деловым тоном, не тратя времени на приветствия. — Организуйте, чтобы его забрали и утилизировали. Без лишних вопросов и официальных процедур. Без полиции, без коронеров, без опознания. На том конце что-то спросили — вероятно, уточняли детали. — Никакого опознания не нужно, — отрезал Лео. — Просто сделайте. И позаботьтесь, чтобы в редакции «Сансет Таймс» узнали: их колумнист пропал. Потерялся. Занимался опасными расследованиями, попал не в ту компанию. Пусть рисуют красивую историю. Без упоминания моего имени. Он сбросил звонок и снова подошёл к окну. Внизу, у ворот особняка, ждали машины — чёрные, блестящие, готовые везти его на очередную встречу, очередную сделку, очередной шаг в бесконечной шахматной партии, которой была его жизнь. Внутри, в сейфе за картиной, лежал ноутбук Джошуа — чёртов ноутбук, который его люди так и не смогли открыть. Защита у рыжего журналиста оказалась серьёзнее, чем предполагалось: какие-то хитрые пароли, шифрование, самодельная система безопасности. Но это уже не имело значения. Мёртвый репортёр — самый безопасный репортёр. Лео взял бокал, поднёс к губам и замер. Где-то в глубине памяти мелькнуло воспоминание — непрошеное, неуместное. Светло-зелёные глаза, расширенные от ужаса. Рыжие волосы, развевающиеся на ветру. Дерзкая, бесячая ухмылка — даже когда его топили, он не до конца сдался. И этот запах — вишнёвая косточка, кофе, свобода... Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Сентиментальность была слабостью. А Лео Вальтер не позволял себе слабостей. — Ты хотя бы дал мне хорошую гонку, Сталлоне, — прошептал он в пустоту кабинета. Он допил виски одним глотком и поставил бокал на стол. Дела ждали. В империи Лео Вальтера никогда не было выходных, а смерть назойливого журналиста — не повод останавливаться. Мир вращался дальше, и Лео Вальтер вращался вместе с ним.

____________________

Прошёл месяц. Целый месяц жизни в лачуге Хосе, пахнущей рыбой и травами. Месяц медленного восстановления и тяжёлой работы, от которой у Джо всё ещё болели руки и ныла спина. Месяц, за который он заново научился доверять своему телу — и заново научился не бояться. Страх воды не ушёл полностью. Джошуа знал, что такие вещи не проходят за месяц и даже за год. Он до сих пор не мог смотреть на ванну, не вздрагивая. До сих пор не мог стоять на краю пирса без того, чтобы сердце не начинало биться быстрее. Но Хосе — старый, мудрый, терпеливый Хосе — учил его отличать разумную осторожность от парализующей фобии. — Ты не боишься воды, mijo, — говорил он, сидя на перевёрнутом ящике во дворе. — Ты боишься того, что она с тобой сделала. Это разные вещи. Утро в день поездки на рынок было серым и прохладным. С залива дул ветер, принося запах соли и водорослей. Джошуа стоял на заднем дворе лачуги, где Хосе устроил нечто вроде летнего душа — старое корыто и шланг с водой, нагреваемой солнцем. В корыте плескалась вода. — Ну, mijo? — Хосе сидел на своём ящике, курил дешёвую сигарету и наблюдал. — Давай. Руки опустил — молодец. Теперь сядь. Джошуа стоял у края корыта, бледный, но решительный. Его босые ноги касались прохладного металла. — Хосе, это... это просто корыто, — сказал он, уговаривая скорее себя, чем старика. — Я справлюсь. Он сел. Вода поднялась до пояса, и сердце тут же забилось быстрее. Дыхание перехватило. Но он сжал зубы и остался на месте. Не побежал. Не отшатнулся. Глаза зажмурил, но остался. — Хорошо, — одобрительно кивнул Хосе, выпуская колечко дыма. — Теперь ложись. — Нет, — в голосе Джошуа прозвучала паника. — Нет, Хосе, мы это не обсуждали. Я не готов. — Ложись, mijo, — голос старика был спокойным, но твёрдым. — Вода тебя не тронет. Это просто вода. Ты в ней будешь, а не она в тебе. Давай. Джошуа, трясясь, медленно опустился в корыто. Вода поднялась до груди. До горла. Дышать стало трудно — не физически, воздуха хватало, а психологически, словно невидимая рука сжимала горло. Он вцепился пальцами в края корыта — побелевшими костяшками, до боли, — и смотрел на воду перед собой широко раскрытыми глазами. — Смотри на меня, mijo. Не на воду. На меня. Джошуа перевёл взгляд. Морщинистое лицо, спокойные тёмные глаза, сигарета в углу рта. Такой обычный, такой надёжный, такой земной. И паника — та самая, что подступала к горлу удушливой волной, — начала отступать. Медленно, неохотно, но отступать. — Видишь? — Хосе улыбнулся. — Ты живой. Ты дышишь. Вода — это просто вода. Она не враг. Она часть мира. Как небо, как земля, как огонь в печке. Ты должен её уважать, но не бояться. Понял? — Понял... — выдохнул Джошуа, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. — Чёрт возьми, Хосе, ты бы психологом работал. С тебя бы миллионы были. — Я старый рыбака, — засмеялся старик. — Мы все немного психологи. А теперь вылезай. На сегодня хватит. Тебе на рынок ехать, а то скоро стемнеет, а автобус ждать не будет. Час ходьбы до автобусной остановки был пыткой для ещё не окрепших ног. Джошуа шёл, опираясь на палку, которую ему вырезал Хосе — кривоватую, но прочную, из старого дуба, что рос за лачугой. Рюкзак за плечами был пуст — не считая рыбы, что ему отдали на продажу, в нём предстояло привезти продукты и, если повезёт, дешёвую одежду на замену той, что пришла в негодность. Та, в которой его вытащили из воды, так и не восстановилась полностью — джинсы сели, толстовка покрылась соляными разводами, а кеды Хосе выбросил, сказав, что они «смердят смертью». Автобус был старым, дребезжащим и забитым под завязку — в основном работягами, едущими в город на очередную смену. Пахло потом, рыбой и дешёвым табаком. Джо втиснулся между какой-то тёткой с курами в клетке и молодым парнем в грязной форме портового грузчика. Никто не обращал на него внимания. Никто не знал, кто он. И это было прекрасно. Город, вернее его окраина, куда привёз автобус, был далёк от неоновых огней Голливуда, от шикарных ресторанов, от «Обелиска» с его хрусталём и дорогими сигарами. Здесь был рынок — шумный, грязный, пёстрый, как лоскутное одеяло. Кричали зазывалы, лаяли собаки, гремели тележки, где-то играла заезженная латиноамериканская мелодия из старого фильма. Пахло специями, свежей зеленью, жареным мясом и, конечно, рыбой. Джошуа огляделся, привыкая к шуму, и направился к рыбным рядам — туда, где торговала знакомая Хосе, крепкая женщина. Сеньора Роса. У него была задача: помочь продать сегодняшний улов Хосе и заработать хоть немного денег. Старик дал ему рыбу в долг, поверив на слово, и Джошуа не собирался его подводить. — Сеньора Роса? — он подошёл к прилавку, за которым женщина с седыми волосами и руками, покрытыми рыбьей чешуёй, разделывала тунца. — Меня прислал Хосе. Я могу помочь разгрузить, почистить рыбу за небольшую плату. Женщина подняла глаза, критически оглядела бледного, худого парня с рыжими волосами, которые уже отросли до плеч и были собраны в небрежный хвост. — Ты? — она недоверчиво хмыкнула. — Ты выглядишь так, будто тебя ветром сдует. Какой из тебя помощник? — Вы не представляете, через какой ветер я уже прошёл, — усмехнулся Джошуа, и в этой усмешке на мгновение мелькнул тот самый дерзкий журналист, который не побоялся укусить Лео Вальтера за руку. — Дайте шанс. Я выносливее, чем кажусь. Роса хмыкнула, но место дала. И Джо принялся за работу. Он чистил рыбу — неумело поначалу, но быстро учась. Помогал взвешивать на старых ржавых весах. Отдавал сдачу. Перетаскивал ящики, которые были почти неподъёмными для его ещё не окрепших рук. Простая, тяжёлая, честная работа. Никто не задавал вопросов. Никто не искал скандалов. Он был просто ещё одним безработным парнем, пытающимся выжить. После торговли, когда рыба почти разошлась, Роса отсчитала ему несколько купюр — мятых, потрёпанных, но настоящих. — Держи, chico, — сказала она. — Ты хорошо поработал. Приходи ещё. Джошуа кивнул, спрятал деньги в карман новых (купленных на барахолке) джинсов и отправился в сторону старых контейнеров, где торговали одеждой и всякой всячиной. Ему нужна была куртка. И газета. Обязательно газета. Одежду он купил быстро — дешёвые футболки, тёплый свитер, куртку, уже потертую, но ещё крепкую. Всё это уместилось в рюкзак. А затем, найдя скамейку в тени старого фигового дерева, он развернул местную газетёнку — одну из тех, что продавались в портовых ларьках и писали в основном о местных новостях. Но заголовок на третьей полосе заставил его замереть. «Журналист-расследователь Джошуа Сталлоне пропал без вести. Коллеги опасаются худшего». Он читал, и мир вокруг затихал. В статье была его фотография — та самая, с пресс-конференции полгода назад, где он задавал неудобный вопрос известному продюсеру и все смеялись. Тогда он был дерзким, уверенным в себе, полным жизни. Коллеги цитировались — говорили о его смелости, о его принципиальности, о том, что он взялся за «слишком опасное расследование». Полиция не комментировала. Джошуа медленно опустил газету на колени и уставился в пространство. Значит, он официально пропал. Лео Вальтер, скорее всего, уже празднует победу — сидит в своём «Обелиске» или где-то там еще и пьёт виски, слушает квартальные отчёты и считает, что проблема решена. — Не дождёшься, — прошептал он одними губами, сжимая газету в дрожащих руках. — Не дождёшься, сукин ты сын. Я ещё вернусь. Я ещё напишу такую статью, что ты подавишься своим виски. Он хотел разорвать газету — выплеснуть ярость, — но передумал. Аккуратно сложил её и спрятал в рюкзак, во внутренний карман. Это будет напоминанием. Доказательством. И топливом для мести. Обратный путь был долгим. Автобус трясся по разбитой дороге. Час пешком от остановки до лачуги — солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Из трубы лачуги вился дымок. Хосе сидел на пороге, курил и ждал. — Ну как? — спросил он, увидев Джо. — Получилось? Джошуа подошёл, скинул рюкзак на землю и сел рядом, устало вытянув ноги. — Получилось, — он вытащил деньги и протянул старику. — Держи, это твоя доля. И вот... прочитай. Хосе взял газету, надел старые очки с треснувшим стеклом, пробежался глазами по тексту. Свистнул. — Пропал без вести, значит? — он перевёл взгляд на Джошуа поверх очков. — Так это они про тебя? — Да, — кивнул Джо, и голос его стал твёрже. — И это хорошо. Пока они считают меня мёртвым, я в безопасности. И у меня есть время. — Время для чего, mijo? — Хосе внимательно посмотрел на него. — Время, чтобы подготовиться, — ответил он. — К возвращению. Но теперь я буду умнее. Теперь я не полезу в лоб. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Над портом зажглись первые фонари, отражаясь в тёмной воде дрожащими золотыми дорожками. — Я вернусь, Лео Вальтер, — прошептал Джошуа в темноту. — И тогда ты не выйдешь сухим из воды.