The smell of your blood

Глава 3.

Прошла неделя. Семь долгих, выматывающих дней, каждый из которых оседал на плечах Лео Вальтера свинцовой тяжестью неудовлетворенной ярости. Семь бессонных ночей, когда он лежал в постели, глядя в потолок пентхауса, и прокручивал в голове тот самый момент — рыжие волосы, мелькнувшие под фонарем, средний палец, брошенный ему в лицо, и боль от укуса на руке. Укус зажил быстро. А вот унижение — нет. Его люди перевернули город вверх дном. Они прочесали каждый переулок, каждую забегаловку, каждую ночлежку в радиусе пятидесяти километров. Они наведались в редакцию — маленькую, пыльную контору на четвертом этаже обшарпанного здания, где пахло дешевым кофе и типографской краской. Пусто. Они взломали дверь его квартиры — крошечной студии в районе, который Лео даже не считал частью своего города. Никого. Ни записки, ни следов спешного бегства, ни намека на то, куда мог подеваться дерзкий омега. Даже его начальник — упитанный, вечно потеющий бета с вечной сигарой в зубах — клялся, что не видел Сталлоне уже неделю, да и в общем, этот журналист все время куда-то пропадает. Джошуа Сталлоне словно сквозь землю провалился. Растворился в воздухе. Стал призраком. Это бесило Лео больше, чем сам побег. Каждое утро он просыпался с мыслью: «Сегодня. Сегодня мне доложат, что его нашли». И каждую ночь засыпал с мыслью: «Он где-то смеется надо мной». Рыжий журналист превратился в занозу, которую невозможно вытащить, в зуд под кожей, в наваждение. Лео ловил себя на том, что всматривается в толпу на улицах, выискивая рыжие волосы. В ресторане он отставлял бокал, учуяв где-то аромат вишни. В офисе, подписывая документы, он вдруг замирал и принюхивался — не просочился ли этот сладковатый, назойливый запах сквозь фильтры вентиляции. Ничего. Джошуа Сталлоне играл с ним в прятки. И пока что выигрывал. Но всему приходит конец. Коридор офисного здания «Sunset Media Group» был стерильно белым и удручающе безлюдным. Здесь пахло не деньгами и властью, как в «Обелиске», а озоном кондиционеров и горьковатым ароматом офисного кофе из автомата в холле. Стены, выкрашенные в холодный серый оттенок, тянулись бесконечной анфиладой, разбиваемые только дверями с электронными замками и табличками из матового стекла. Где-то вдалеке гудел сервер, где-то принтер выплевывал очередной бессмысленный отчет. Царство медиа-посредственности. Лео только что закончил важную встречу с Эдвардом Сандерсом — медиамагнатом, седовласым альфой с репутацией акулы и улыбкой биржевого брокера. Обсуждали слияние. Точнее, поглощение. Еще точнее — легализацию части теневых активов Вальтера через подставные информационные холдинги. Скука смертная, но необходимая. Сандерс был союзником — полезным, предсказуемым, понимающим правила игры. С ним не нужно было играть мускулами. Достаточно было цифр. Лео шел к лифту в сопровождении двух охранников — Маркуса и Рихтера, двух братьев-близнецов родом откуда-то из Скандинавии. Светловолосые, голубоглазые, молчаливые, как надгробия. Их шаги звучали в унисон за его спиной — тяжелый, размеренный ритм, от которого менеджеры среднего звена, попадавшиеся навстречу, шарахались к стенам и делали вид, что очень заняты своими телефонами. Мысли Лео все еще были заняты цифрами. Тридцать процентов акций. Отмывка через рекламные контракты. Чистая прибыль за вычетом налогов. Он уже прикидывал, как поздравит себя вечером бокалом «Макаллана» сорокалетней выдержки, когда... Запах. Он ударил в ноздри, словно электрический разряд. Вишневая косточка. Горький кофе. Этот чертов сладковатый шлейф, который преследовал его в ночных кошмарах. Который он искал в каждой толпе и боялся почувствовать снова. Лео замер как вкопанный. Его спина выпрямилась, плечи развернулись. Охранники позади тоже остановились, насторожившись, как псы, почуявшие дичь. Медленно, очень медленно, словно хищник, боящийся спугнуть добычу, Лео повернул голову налево. И увидел его. В двадцати шагах, у двери с табличкой «Архив», стоял он. Джошуа Сталлоне собственной персоной, только что вышедший из кабинета с картонной папкой в руках. Рыжие волосы — настоящие, живые, без всяких париков — сияли под холодными лампами дневного света, словно осенний пожар, каким-то чудом вспыхнувший в стерильной больничной атмосфере офиса. Они были небрежно собраны в низкий хвост, но несколько прядей уже выбились и обрамляли лицо. Одет он был просто — джинсы, темная водолазка, легкие кеды, — но даже в этом чувствовался вызов. Светло-зеленые глаза Джошуа — на этот раз без линз, без масок, без притворства — расширились в тот самый момент, когда он поднял взгляд от папки и увидел Лео. Узнавание промелькнуло в них мгновенно, как вспышка молнии. А следом — чистый, незамутненный ужас, смешанный с неверием. Время застыло. Они стояли друг напротив друга — двадцать шагов коридора, целая пропасть молчания. Лео видел, как побелели костяшки пальцев Джошуа, сжимающих папку. Видел, как дернулся кадык на его шее, когда он судорожно сглотнул. Видел, как расширились зрачки, превращая светлую радужку в тонкий ободок. А потом губы Джошуа шевельнулись. Беззвучно. Но Лео, будучи мастером читать по губам — навык, отточенный годами переговоров с опасными людьми, которые часто говорили одно, а подразумевали другое, — понял каждое слово. «Блять...» Доля секунды. А затем Джошуа развернулся на пятках — и рванул прочь по коридору. Его кеды отчаянно заскрежетали по мраморному полу, издавая тот самый пронзительный звук, от которого у любого охранника сводит зубы. На лице Лео медленно, словно трещина на льду, расплылась хищная ухмылка. Не было больше ни скуки, ни усталости, ни мыслей о слиянии и процентах. Только чистый, концентрированный азарт. Адреналин ударил в кровь горячей волной. На этот раз — никакой толпы, как в «Обелиске». Никаких частных клубов, где нужно держать лицо. Никаких окон, через которые можно выпрыгнуть. Он не стал ждать охранников. Не стал отдавать приказы. В конце концов, какая радость в охоте, если дичь загоняют псы? Он хотел этого сам. Хотел лично. Лео рванул с места с неожиданной для его массивного, но поджарого сложения скоростью. Пиджак полетел на пол. Галстук был ослаблен одним движением. Его сердце колотилось от предвкушения. От сладкого, пьянящего предвкушения скорой расправы. Это была уже не охота. Это была погоня со вкусом крови. Джошуа несся по коридору, и каждый шаг отдавался дрожью в его лодыжках. Он матерился — тихо, сбивчиво, яростно, — и этот поток брани смешивался с его сбитым дыханием в какую-то безумную литанию. — Твою мать, твою мать, твою ма-а-а-ать... только не он, только не сейчас, какого черта он здесь делает, это же здание Сандерса, это же нейтральная территория, он не мог быть здесь... Он не договорил. Воздуха не хватало. Лестница встретила их гулом шагов, многократно усиленным эхом пустого бетонного пролета. Здесь пахло пылью, старой штукатуркой и чем-то железным — возможно, кровью бесчисленных стажеров, разбивших себе носы на этих скользких ступеньках за годы существования «Sunset Media Group». Джошуа летел вниз, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Это была опасная, отчаянная тактика — один неверный шаг, и он кубарем покатится вниз, ломая кости, — но выбора не было. Сзади он слышал тяжелый, размеренный топот. Лео не прыгал. Лео просто бежал — ровно, мощно, неумолимо. Папка в руках Джошуа хлопала, как испуганная птица. Он прижимал ее к груди изо всех сил, хотя разум кричал: «Брось! Брось эту чертову папку, она тебя тормозит!» Но в этой папке были копии документов. Месяцы работы. Страховка. Единственное, что отделяло его от полной беззащитности перед этим человеком. Он не мог ее бросить. Просто не мог. Рыжие волосы мелькали огненным шлейфом. Лео, бегущий сзади, не мог оторвать от них взгляда. Поймать. Схватить. Третий этаж. Второй. Еще немного — и будет выход, дверь на первый этаж, за которой солнечный свет, шумная улица, толпа прохожих. За которой свобода. Джошуа уже видел ее — тяжелую металлическую дверь с табличкой «Выход», за которой угадывалось золотое сияние дня. Еще чуть-чуть. Еще один пролет. Еще один прыжок... Его кеды уже коснулись площадки между пролетами, когда сзади раздался тяжелый, ровный топот — Лео не сбавлял темпа, не задыхался, он просто шел по его следу, как машина для убийства. Ближе. Еще ближе. И в тот момент, когда Джо сделал очередной отчаянный прыжок вниз, намереваясь перемахнуть через последние пять ступенек и сразу рвануть к двери, его лодыжка встретилась с чем-то твердым и неумолимым. Возможно, это был край ступеньки, на который он неудачно приземлился. Возможно, просто усталость — мышцы, перенапряженные неделей беготни и скрывания, отказали в самый неподходящий момент. Так или иначе, резкая, обжигающая боль пронзила ногу — от щиколотки до колена, — и мир перевернулся. Джошуа вскрикнул. Папка вылетела из его рук. Листы бумаги — белые, желтые, голубые — птицами разлетелись по лестничной клетке, закружились в воздухе. Сам Джошуа кубарем покатился вниз по оставшимся ступенькам — плечо, бедро, снова плечо, — собирая синяки и ссадины, пока наконец не замер у подножия лестницы, распластавшись на холодном кафельном полу. Удар выбил из легких весь воздух. Перед глазами плыли цветные пятна. В висках стучало. Нога пульсировала болью, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Кажется, растяжение. А может, и перелом. Черт, черт, черт...» Он попытался подняться. Руки скользнули по гладкому кафелю, тело не слушалось. Легкие горели, требуя кислорода, но каждый вдох давался с трудом — диафрагму словно сжало тисками. Сверху, с лестницы, донеслись шаги. Медленные. Размеренные. Тяжелые. Топ. Пауза. Топ. Пауза. Топ. Лео спускался не спеша. С расстановкой. С наслаждением. Каждый его шаг — шаг победителя — отдавался в висках Джо глухим стуком молота. Он уже не бежал. Ему незачем было бежать. Журналист уже лежал у его ног. Джошуа, превозмогая боль, все же сумел перевернуться на спину. И увидел его. Лео Вальтер стоял прямо над ним, возвышаясь темным силуэтом на фоне тусклого света лестничной клетки. Его грудь вздымалась — первый и единственный признак того, что погоня все же потребовала усилий. Рубашка прилипла к телу, обрисовывая мускулы. Волосы, обычно идеально уложенные, слегка растрепались, и одна прядь упала на лоб. Но лицо... лицо оставалось спокойным. Пугающе спокойным. Он наклонился — медленно, — подбирая один из разлетевшихся листов. Поднес к глазам. Пробежал взглядом. Хмыкнул — коротко, без тени удивления, словно увидел именно то, что ожидал. И отпустил лист. Тот плавно, покачиваясь в воздухе, опустился на грудь Джошуа. — Досье на меня, — произнес Лео, и его голос был тихим, бархатным, почти ласковым. Но под бархатом скрывалась сталь, закаленная в ледяной воде. Сталь, которая режет, не оставляя крови. — Какая трогательная преданность профессии. Месяцы работы, я полагаю? Бессонные ночи, интервью с моими врагами, подкуп моих людей... И все это, — он обвел рукой разлетевшиеся листы, — ради статьи, которую никто никогда не опубликует. Он медленно обошел Джо, лежащего на полу. Носком дорогой туфли — ручной работы, итальянская кожа, цена которой равнялась месячной аренде квартиры Джошуа, — отодвинул в сторону еще один листок. Затем остановился, глядя на омегу сверху вниз. В его голубых глазах плясали веселые искорки. Но веселье это было страшным — веселье палача, получившего на сегодня интересного клиента. — Ты представить себе не можешь, как я рад тебя видеть, — сказал он, и это прозвучало почти как признание в любви. Почти. — Неделя — долгий срок для человека, привыкшего получать желаемое немедленно. Ты заставил меня ждать, рыжий. А я не люблю ждать. Он наклонился, упираясь руками в колени, чтобы оказаться на одном уровне с лицом Джо. Его губы растянулись в тонкой, ледяной улыбке. Он прошептал — почти ласково, почти интимно, — но каждое слово было пропитано ядом: — Я же говорил тебе. Это война. А я на войне... не бегаю. Я убиваю. Или ты забыл, как закончился наш последний разговор? — он покачал головой, словно отчитывая нерадивого школьника. — Ты был очень, очень дерзок. А за дерзость нужно платить. Разве тебя не учили этому в детстве? Он выпрямился — резко, словно потеряв интерес к разговору на одном уровне. Повернулся к охранникам, которые уже подоспели и замерли на верхней площадке лестницы, ожидая приказа. Братья смотрели на распростертого Джошуа без тени эмоций. Для них он был просто объектом. Просто еще одним дураком, перешедшим дорогу не тому человеку. — В машину его, — бросил Лео. — Осторожно. Не помните слишком сильно. Я хочу, чтобы он был в состоянии... разговаривать. Он сделал паузу, оглянувшись через плечо на Джошуа. Тот все еще лежал на полу, сжимая в руке какой-то листок, и в его светло-зеленых глазах плескалась смесь боли, страха и — что самое удивительное — вызова. Даже сейчас. Даже проиграв. Даже зная, что его ждет. Неисправим. — У нас много тем для обсуждения, мистер Сталлоне, — продолжил Лео. — Например, ваши творческие планы. Ваше будущее. И — что самое важное, — почему вы решили, что можете бегать от меня вечно. Он перешагнул через ноги Джошуа — аккуратно, брезгливо, словно через мусор на тротуаре, — и направился к выходу на улицу. Даже не оглядываясь. Абсолютно уверенный, что на этот раз жертва никуда не денется. Сзади послышалась короткая возня, сдавленный стон Джошуа и тяжелые шаги охранников, волокущих свою ношу. Лео улыбнулся. Он знал, куда они поедут. Знал, что будет дальше. И знал, что на этот раз все закончится так, как он захочет. А хотел он многого.

____________________

Ночь в порту была холодной и сырой. Туман — густой, молочный, почти осязаемый — стелился над черной водой, скрывая далекие огни контейнеровозов, стоящих на рейде. Где-то вдалеке гудел буксир, и его гудок звучал приглушенно, словно похоронный колокол, завернутый в вату. Волны лениво бились о бетонные сваи пирса — ритмично, неумолимо, как сердцебиение умирающего. И этот звук отдавался в висках Джошуа ледяным, парализующим ужасом. Вода. Много воды. Темная, маслянистая, зловеще поблескивающая в тусклом свете портовых фонарей. Она была повсюду — внизу, в воздухе, которым он дышал, в запахе соли и гниющих водорослей, забивающем ноздри. Она была в его кошмарах, которые преследовали его с пяти лет. И теперь она была его реальностью. Его привязали за лодыжки к толстому корабельному тросу. Тот самый трос — грубый, пахнущий машинным маслом и солью, — был перекинут через ржавую металлическую балку, установленную на краю пирса специально для таких случаев. Или, может быть, для погрузочных работ. Джошуа не знал. Он знал только то, что трос уходит в лебедку — старую, скрипучую, но вполне рабочую, — застывшую в ожидании команды. Рядом с лебедкой стоял человек Лео. Ждал. Сам Джошуа висел вниз головой. Кровь прилила к лицу, пульсировала в висках, заставляла глаза слезиться. Мир перед ним перевернулся: черная вода была сверху, серое небо — снизу. Руки были туго связаны за спиной — грубая веревка впивалась в запястья при каждом движении. Рыжие волосы, влажные и уже лохматые от соли и ветра, прядями свисали вниз. Иногда — когда ветер усиливался или трос слегка раскачивался — Джошуа дергался. Он не кричал. Пока не кричал. Но дыхание его было частым и поверхностным, грудная клетка ходила ходуном, а глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к черной воде внизу. Вернее, вверху. Он уже не понимал, где верх, а где низ. Он понимал только, что вода — вот она. Рядом. Ждет. Он помнил это чувство. Пять лет. Ванна, полная теплой воды. Мама отвлеклась на телефонный звонок. А потом — скользкое дно, вода в носу, в горле, в легких. Темнота. И тишина. Три минуты клинической смерти. Три минуты, которые превратили обычного ребенка в человека, который до сих пор моется только под душем и никогда, никогда не подходит к краю бассейна. Лео стоял на пирсе в нескольких шагах от этой картины. Он успел переодеться — теперь на нем было длинное темное пальто из кашемира, развевающееся на ветру, словно крылья ворона. В руке он держал незажженную сигару — толстую, кубинскую. Он смотрел на Джошуа с отстраненным интересом — так коллекционер разглядывает редкий экспонат, размышляя, в какую часть коллекции его поместить. Рядом с ним, у лебедки, замер Маркус. Рихтер стоял чуть поодаль, на страже. Оба выглядели так, словно происходящее было рутиной. Обычный вторник. Очередной должник. Очередной глупец. — Знаешь, я наводил справки, — произнес Лео спокойно, почти задумчиво. Его голос разносился в тишине порта отчетливо, перекрывая плеск волн. — Маленький Джошуа тонет в ванной в пять лет. Оставили без присмотра на три минуты. Клиническая смерть. Реанимация. Месяц в больнице. После этого — панический страх воды на всю жизнь. Он сделал паузу, задумчиво покрутил сигару в пальцах. — Милые люди в редакции очень словоохотливы, когда им угрожает реальная опасность. Твой редактор, кстати, очень переживал. О, и еще просил вернуть папку. Говорит, там важные документы по иску о клевете. Джошуа сдавленно выдохнул. С губ сорвалось что-то похожее на смех, но это был смех на грани истерики. Редактор. Папка. Иск о клевете. Все это было так абсурдно сейчас, когда он висел над черной водой вниз головой, что его разум отказывался это воспринимать. Лео сделал шаг ближе. Еще один. Остановился на самом краю пирса, глядя сверху вниз на висящего омегу. Его глаза были холодны, как эта вода. Как сама смерть. — Я ведь обещал тебе войну, — продолжил он. — Но война — это скучно. Война — это для равных. А мы с тобой не равны, Джошуа. Никогда не были и никогда не будем. Ты — всего лишь омега с блокнотом и диктофоном. Я — Лео Вальтер. Одно мое слово — и твоя редакция превратится в пепел. Один мой звонок — и твоя квартира станет парковкой. Одно мое решение — и ты сам станешь... никем. Пропавшим без вести. Строчкой в полицейском отчете, которую никто никогда не прочтет. Он помолчал, наслаждаясь эффектом. Джошуа молчал, но его дыхание стало еще чаще, еще поверхностнее. Лео видел, как бьется жилка на его шее. Видел, как дрожат пальцы связанных рук. — Но уроки... — протянул Лео, и его губы искривила та самая холодная улыбка, — уроки я люблю преподавать лично. Это мое хобби, знаешь ли. Воспитание. Перевоспитание. Наставничество. Называй как хочешь. Ты укусил меня, рыжий. Ты сбежал. Ты посмел надо мной смеяться и показывать мне средний палец. Это непозволительно. Это... — он сделал паузу, подбирая слово, — оскорбительно. Он кивнул Маркусу. Лебедка заскрипела — металлический, пронзительный звук, от которого сводило зубы. Трос дернулся и начал опускаться. Джошуа, висящий вниз головой, почувствовал, как расстояние между его лицом и водой сокращается. Сантиметр за сантиметром. Дюйм за дюймом. Вот макушка коснулась воды — ледяной, обжигающей, страшной. Он зажмурился, задержал дыхание... Всплеск. Темнота. Холод. Тишина, в которой бешено колотится сердце — единственный звук во всей вселенной. Вода сомкнулась над ним, как могильная плита. Она была везде — в ушах, в носу, в горле. Она просачивалась сквозь сжатые губы. Она напоминала о том дне, двадцать два года назад, когда он, пятилетний, так же ушел под воду и видел только расплывчатый свет лампочки над ванной. Он пытался не дышать, но легкие горели, требовали воздуха, и он знал — если он вдохнет, это будет конец. Снова конец. А затем — рывок. Трос дернулся вверх. Джошуа вынырнул из воды, задыхаясь, кашляя, выплевывая горькую, соленую влагу. С волос потоками стекала вода. С одежды тоже. Его тело била крупная, неконтролируемая дрожь — от холода, от ужаса, от шока. Легкие разрывались, пытаясь вытолкнуть случайно попавшую воду. Он висел, вращаясь вокруг своей оси, и мир перед ним превратился в размытое пятно из серого неба, черной воды и темной фигуры на пирсе. Лео не двинулся с места. Даже не моргнул. Только наклонил голову чуть вбок, рассматривая свою жертву с выражением легкого интереса. — Холодно? — спросил он почти ласково. В его голосе звучала забота — фальшивая, как стеклянные бриллианты. — Вода сегодня особенно холодная. Где-то пять градусов. Знаешь, сколько времени нужно, чтобы человек твоего телосложения потерял сознание от переохлаждения? Семь минут. А чтобы наступила остановка сердца? Думаю, что двенадцать. У нас много времени, Джошуа. Целая ночь. Он снова кивнул Маркусу. — Опускай. Второе погружение было длиннее. Джошуа успел набрать в легкие воздуха — немного, совсем чуть-чуть, — но этого не хватило. Он ушел под воду, и чернота снова сомкнулась над ним. На этот раз он попытался бороться — дергал связанными руками, извивался всем телом, пытаясь освободиться, вынырнуть, вдохнуть. Но трос держал крепко. А вода была безжалостна. Она затекала в уши, в нос, продавливала веки. Легкие начало жечь огнем. Паника — та самая, из детства, из ванной, из его кошмаров, — затмевала разум, делая его животным, обезумевшим от страха существом. Он открыл рот — и горькая вода хлынула в горло. Секунды превратились в вечность. А потом — рывок. Снова. Когда его выдернули во второй раз, он уже не пытался сдерживаться. Из его горла вырывались хриплые всхлипы. Кашель сотрясал тело, изо рта и носа хлестала вода. Слезы — горячие, соленые, — смешивались с морской водой на лице. Он висел, беспомощный, мокрый, дрожащий, и впервые за все время чувствовал не только страх, но и что-то еще. Что-то похожее на отчаяние. Лео присел на корточки на самом краю пирса. Теперь его лицо было совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Он заглядывал в обезумевшие от страха светло-зеленые глаза с выражением спокойного, почти нежного любопытства. — Я могу делать это всю ночь, Джошуа, — произнес он тихо, доверительно, словно делился секретом. — Могу опускать тебя снова и снова. Могу держать тебя под водой секунду, пять секунд, десять, тридцать... пока твой мозг не перестанет бояться. Но ты же знаешь — фобии не лечатся утоплением. Они лечатся только тогда, когда страх становится сильнее желания жить. А ты хочешь жить? Он выдержал паузу. Дал словам впитаться. Дал тишине сделать свою работу — той тишине, что страшнее любого звука. — Сейчас я задам тебе один вопрос. Только один. И от твоего ответа зависит, будешь ли ты дышать этой ночью или проведешь ее с рыбами на дне. Вопрос простой: где оригиналы материалов, которые ты накопал на меня за эти месяцы? И кто, кроме тебя, знает, где они лежат? Он выпрямился, поправил пальто. Кивнул Маркусу, давая знак приготовиться к третьему, самому долгому погружению. Лебедка заскрипела, трос натянулся. — У тебя есть десять секунд, время пошло, — произнес Лео. Его голос был спокоен, как у диктора на радио. — Десять. Тишина. Плеск волн. Дрожь Джошуа. — Девять. Ветер усилился. Трос качнулся. — Восемь. Маркус положил руку на рычаг лебедки. — Семь. Шесть. Джошуа зажмурился, чтобы не смотреть на воду. Но веки не спасали — он все равно слышал ее, чуял ее, знал, что она рядом. Ждет. Готова принять его снова. — Пять. Четыре. — Три. Два. Маркус потянул рычаг. Трос начал опускаться. И тогда Джошуа сорвался. — ...на ноутбуке... — выкрикнул он, захлебываясь словами, водой, слезами. Голос был хриплым, сорванным, едва узнаваемым. — Только я... больше никто... твою мать, на ноутбуке, в моем ноутбуке, отвяжи меня, я сказал!! Лео поднял руку, останавливая Маркуса. Жест был ленивым, почти небрежным, но мгновенным. Трос замер. Джошуа повис всего в нескольких сантиметрах над водой — настолько близко, что волны лизали его макушку. Он тяжело дышал, сотрясаясь в приступах кашля. Вода стекала с его рыжих волос, с одежды, с побелевшего лица. Он никогда не выглядел таким уязвимым. Таким сломленным. Альфа медленно приблизился, снова присел на корточки на краю пирса. Теперь он был так близко, что мог бы дотянуться и коснуться лица Джошуа. Его голубые глаза были холодны, но в глубине их мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Наконец-то. Наконец этот рыжий заговорил. — Ноутбук, — произнес он тихо, вкрадчиво, растягивая слово. — Где он? Он не двигался. Не давал команды поднимать Джо выше. Тот продолжал висеть над самой водой, и каждое движение лебедки, каждый порыв ветра заставляли его лодыжки скользить по мокрому тросу. Нервы омеги были на пределе. Лео видел это. Видел и наслаждался. — Если ты соврешь, — продолжил он тем же тихим, почти интимным тоном, — если назовешь адрес, где ничего не окажется... я утоплю тебя. Не просто окуну. Я буду держать тебя под водой, пока твои глупые, дерзкие легкие не наполнятся до краев. Пока ты не перестанешь дергаться. Ты меня понял, рыжий? Он наклонил голову, ожидая ответа. В темноте порта его фигура — темный силуэт на фоне тусклых фонарей — казалась воплощением неумолимой силы. Самой смертью, явившейся в дорогом пальто. Джошуа всхлипнул. Губы его дрожали. Он снова зажмурился — крепко, до искр в глазах, — чтобы не смотреть на воду. И выдохнул, выплюнул из себя ответ, как горькое лекарство: — У меня в квартире... под полом... Он назвал адрес — сбивчиво, заикаясь, проглатывая слоги. Адрес своей съемной квартиры в дрянном районе на востоке города. Той самой, которую люди Лео уже обыскали неделю назад, но, видимо, недостаточно хорошо. Лео слушал. Его лицо оставалось непроницаемым. Рыжие ресницы Джошуа дрожали, с них стекала вода — то ли слезы, то ли морская влага, то ли все вместе. Грудь омеги судорожно вздымалась, каждый вдох давался с хрипом. Он был на грани — балансировал между жизнью и полным нервным срывом. И он знал, что это не конец. Что Лео не из тех, кто прощает. Лео выдержал паузу. Долгую. Мучительную. Дал Джо поверить, что пытка закончена. Дал надежду. А потом — улыбнулся. Той самой улыбкой, которой не было в глазах. — Умный мальчик, — произнес он почти одобрительно. Лео кивнул Рихтеру, стоящему в тени. Тот молча достал телефон, набрал короткое сообщение — группа немедленно выдвигалась на обыск. Настоящий обыск, тщательный. Лео выпрямился во весь рост. Поправил рукава пальто. Посмотрел на Джо сверху вниз — на его дрожащее, обессиленное тело, на побелевшие пальцы связанных рук, на мокрые рыжие пряди, прилипшие к лицу. — Ты молодец, Джошуа, — сказал он с легкой, почти мечтательной улыбкой. — Вовремя заговорил. Я ценю благоразумие. Правда ценю. Он сделал шаг назад. И кивнул Маркусу. — Опускай. Лебедка взвыла. Трос рухнул вниз. Третий рывок — и Джошуа с головой ушел в ледяную черноту. Он даже не успел набрать воздуха. Не успел закричать. Вода сомкнулась над ним. Он барахтался, извивался, дергал связанными руками — пузыри воздуха отчаянно рвались на поверхность. Но трос держал мертво. А вода была терпелива. Лео стоял на краю пирса и смотрел. Задумчиво покрутил сигару в пальцах. Один из охранников, тот, что был с ним, поднес спичку, но Лео покачал головой. Не сейчас. Сейчас он хотел наслаждаться моментом без помех. Хотел видеть ускользающую жизнь. Хотел считать секунды. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Он смотрел на часы — швейцарский хронограф на запястье, подарок от одного из партнеров, — небрежно отсчитывая секунды. Его лицо не выражало ничего. Только легкий, почти неуловимый интерес. Так смотрят на химический эксперимент. Так смотрят на подопытную мышь в лабиринте. Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять. Он поднял руку. Маркус дернул рычаг. Лебедка заскрипела, наматывая трос. Джошуа вынырнул из воды с диким, захлебывающимся кашлем. Его легкие разрывались, изо рта и носа хлестала вода. Он практически не соображал, где находится, кто он, что с ним. Его тело сотрясалось в крупной, неконтролируемой дрожи. С губ срывались бессвязные звуки — не то слова, не то всхлипы. Лео подошел к самому краю. Наклонился. Схватил Джошуа за мокрые рыжие волосы и заставил запрокинуть голову, заглянуть в свои ледяные глаза. Его пальцы сжались сильнее, чем нужно, причиняя боль. — Это не наказание, рыжий, — произнес он тихо, почти ласково. Его дыхание коснулось мокрой щеки Джошуа. — Это подарок. Урок, который ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь. Если когда-нибудь, хоть когда-нибудь, тебе в голову придет мысль снова копать под меня, писать обо мне, даже смотреть в мою сторону... — он наклонился еще ближе и прошептал в самое ухо, — вспомни этот вкус. Вкус своей смерти. Соленый, да? Немного похож на слезы. И немного — на кровь. Он разжал пальцы. Голова Джошуа безвольно упала вниз, к воде. Лео выпрямился, достал платок из кармана пальто и аккуратно, тщательно вытер пальцы — те самые, что касались рыжих волос. Затем бросил платок в воду. Тот поплыл, покачиваясь на волнах, белым пятном на черной глади. — Отвяжите, — бросил он охранникам. — И бросьте здесь. Пусть выползает сам, если сможет. Он развернулся и пошел прочь по пирсу. Его шаги гулко отдавались в ночной тишине — тот самый размеренный, тяжелый стук, который Джошуа слышал на лестнице. Сзади охранники быстро перерезали трос, освобождая лодыжки Джошуа. Он рухнул на мокрый бетон пирса — безвольным кулем, даже не пытаясь смягчить падение. Маркус и Рихтер, не глядя на него, развернулись и последовали за боссом. Их работа была сделана. Джошуа остался лежать на холодном камне у самой кромки воды. Один. Мокрый. Дрожащий. С рыжими волосами, разметавшимися по серому бетону, словно языки угасающего пламени. Он медленно, очень медленно приходил в себя после ледяного ада. Вода все еще капала с его волос, стекала по лицу, смешиваясь со слезами. Он попытался пошевелить связанными руками — боль пронзила запястья. Попытался поднять голову — мир поплыл перед глазами. Где-то вдалеке заурчал мотор дорогого автомобиля. Звук удалялся, затихал, растворялся в тумане. В порту снова стало тихо. Только волны бились о сваи — ритмично, неумолимо, как сердцебиение.