"Открой глаза, кролик!"

Гю знал где живёт мать Таноса. Несколько раз сам ждал его на улице возле ее дома. Но чаще забирал его оттуда. В гневе. В невыплаканных злых слезах. Которых не было. Но Гю знал – Танос был на пределе. Вряд ли он хотел теплых семейных ужинов с матерью. Но хотя бы признания, что она не считает его мудаком. Но нет. Она и правда была уверена, что он такой. И играть в "любящую вопреки всему мать" явно не хотела. Их отношения сводились к одному – Танос оказывал ей материальную поддержку в виде скромной денежной суммы и продуктов и старался не слушать ее нытье и слова о том, как она разочарована тем, что у нее такой сын. Нам Гю презирал ее. И восхищался Таносом. Потому что тот, несмотря на свой вспыльчивый и такой сложный бунтарский характер не послал ее к черту, а каждый месяц стабильно приезжал к ней. Потом Танос шел в бар. И напивался до чёртиков. Чтоб к хренам заглушить эту боль, которую он чувствовал после своих визитов к ней. С Гю он старался не обсуждать. Ни мать, ни ее оценку, ни реакции его на нее. Гю просто молча был рядом. Всегда. И в баре. И потом, когда пьяный Танос бил кулаком кирпичные стены. Гю смотрел в окно такси на мелькающий пейзаж. Деревья, люди, машины проносились мимо, как и мысли в его голове. Что он ей скажет? Как она отреагирует? Проснется ли в ней тот самый "материнский инстинкт", хотя бы в такой критичной ситуации. Гю скривился. Плевать. К черту ее реакции и возможные раскаяния. Пусть просто приедет в больницу, чтоб соблюсти все формальности и будет рядом, если он... Не захочет – притащит ее волоком в больницу. Пусть хоть тут свой материнский долг выполнит. Вывески, витрины магазинов мелькали за окном и сменяли друг друга. Взгляд зацепился за кафе – они тут с Таносом часто бывали. Заказывали по порции лапши и кимчи одну на двоих, а потом со смехом дрались за каждый острый кусок капусты. Лоб сморщился гармошкой. Ком в горле затруднил его и так тяжелое дыхание. Любые мысли о Таносе – а других у него не было – вызывали у него боль и сжимали тисками его грудную клетку. Гю боялся. Так сильно, как никогда. Разве только в детстве, когда его бил отец, или когда он же кидался с ножом на мать... – Черт! – пробормотал Нам Гю, тряхнув головой так сильно, что волосы закрыли лицо и картинка поплыла перед глазами. Он сжал до боли кулаки, чтоб хоть на минуту перестать думать. Они постепенно, стоя периодически в пробках, выезжали на окраину города. Городской пейзаж за окном ускользал. Современные высотки сменялись на роскошные загородные особняки. Но чем дальше они ехали, то тем вид за окном приобретал все более скудные, жалкие черты. Именно там, в бедных – почти трущобных – районах жила мать Таноса. Там, где, собственно, и прошло его детство. И вообще не удивительно, что он вырос таким, каким вырос. Да ещё и с такой матерью. – Черт... черт... не думай – Нам Гю зло дёрнул длинные волосы, пытаясь вытащить мысли и просто зажмурил глаза. Да с такой силой, что ресницы почти пропали за веками. Он едва приоткрыл рот и начал шептать: – Открой глаза, кролик... Открой глаза, кролик! – будто тот мог его услышать за много километров расстояния и в глубокой потере сознания. – Вы что-то сказали? – прервал мантру Гю водитель, кинув взгляд в зеркало заднего вида. И как услышал? Или просто Гю перестал вдруг шептать? – Ничего – буркнул зло Гю, отвернувшись к окну, едва воздержавшись, чтоб вообще его не послать. Он был на пределе и любое слово могло стать просто спусковым крючком его гнева. Благо они почти приехали. Через несколько минут Гю стоял перед зелёной дверью большого длинного барака. Краска местами облупилась, обнажая старое засаленное временем дерево – будто раны на коже – показывая нелицеприятное поганое нутро. Между Гю и дверью было лишь крыльцо, с тремя ступенями, тоже весьма побитых временем. С щербинками, со сколотыми каменными боками. Три ступени сейчас казались Эверестом. Так сложно было Гю даже просто поставить на них ногу. Его обжигала ненависть, презрение к этой женщине. Если вообще ее так можно ещё называть женщиной. Она была не так стара. Но алкоголь, образ жизни и видимо внутренняя злость на весь мир раньше времени состарили ее. Три ступени. Три шага. Он должен это сделать. И сделает. Ради него. Как же там… волшебство сказок... Типа материнская любовь спасет мир и все такое. – Пиздец, бред – Гю плюнул под ноги и наконец сделал шаг-другой и постучал. Конечно, звонка же нет. Если и был – вряд ли бы работал. Стук. Сначала тихо два раза – будто предупредил. А затем просто застучал громко и без остановки. – Открывай, сука – злобно прошептал Гю, продолжая долбить кулаком деревянную поверхность двери. – Катитесь, чертовы ублюдки! Все скажу вашим шлюхам-матерям, что их выродки творят – вдруг из-за двери послышался громкий, чуть скрипучий голос и она резко распахнулась. В Гю ударил запах стойкого перегара и старости дома. Перед ним стояла совсем миниатюрная худенькая женщина. Она с прищуром посмотрела на Гю. Будто не узнавала. Седые, чуть спутанные, волосы были собраны в небрежный пучок. Морщинистый лоб собрался новыми глубокими складками. Нос чуть морщился, как у недовольного ежа – у Таноса тоже была такая привычка проявлять эмоции. На ярком, явно домашнем платье, несколько грязных засаленных пятен. Сначала она растерялась – явно не ожидала такого визитера. Злость на лице сменилась презрением. Худые губы скривились в кривой ухмылке. – Аааа... ты...чёртов пидор! – вместо приветствия проскрипела она – Что? Этот совсем совесть потерял? Отправляет своих дружков вместо себя... Что принес? Нам Гю сжал кулаки и зубы почти до скрипа, желваки задергались на четко очерченных скулах. Он едва держался, чтоб не ответить ей в ее духе. Считал мысленно про себя чтоб успокоить злость. Выдохнул. Не поздоровался. Без предисловий тихо сказал, будто сам не веря своим словам, спотыкаясь на каждой букве. – Танос... он... в больнице... в коме... они не знают... Проснется ли он... Пауза повисла в воздухе. Нам Гю, не отрываясь смотрел в пропитое лицо, пытаясь хоть что–то прочесть. Жалость, сожаления... хоть что–то. Но лицо женщины первые секунды не выражало ничего. Она просто моргала и молчала. Может смысл не сразу дошел до нее. Потом как-то она вроде чуть сжалась, лицо собралось в тугой комок. Но тут же она приняла снова обычный равнодушный вид. И тут же проскрипела. – А я говорила, что он плохо кончит...– тут же замолчала. Может выражение Гю увидела, может наконец дошло, что нравоучения тут не к месту. Подобралась, отступила от двери. – Заходи – быстро сказала, будто выплюнула, словно боясь передумать. Нам Гю молча прошел внутрь. Едва не споткнулся о кучу пустых бутылок на полу. Блять, а это ещё что? – он отодвинул носком кроссовка кучу тряпья на полу, тут же брезгливо поморщась. – Так что случилось... с ним? – спросила она, даже не назвав его имя. Будто боялась произносить. Они стояли посреди комнаты. У Гю язык бы не повернулся назвать это место гостиной. Какие-то темные тряпки на грязных окнах играли роль штор и окутывали все вокруг мрачной темнотой. Мебель. Ей лет наверняка больше Гю. На замызганном полу – смятые банки, вещи и пустые коробки. Запах. Черт, этот запах. Нам Гю хотелось блевать. Бедность не смущала его – он сам вырос в похожем месте, но стойкий запах алкоголя, пыли и чего-то мерзкого кисло-сладкого втирался ему в нос и сводил его с ума. Она не предложила ему сесть. Да он и сам бы сроду не сел на это, которое с трудом можно назвать диваном. Так и стояли напротив друг друга. Гю был меньше ростом, чем Танос, но по сравнению с женщиной тоже казался очень высоким. Время тишины затягивалось. Нам Гю то ли озвучить не решался, то ли спертый воздух не давал раскрыть рот. Наконец он как–то неуверенно произнес. – Он попал в аварию... – Конечно, а я говорила зачем ему мотоцикл. С его характером нужно ездить только на автобусе или ходить пешком – не дала она ему закончить. Брови Нам Гю выгнулись дугой. Нет, не потому что перебила, заладив вечную пластинку "я же говорила", и не оттого, что знала о наличии мотоцикла. А оттого, что она вообще запомнила. Конечно, Танос всегда пытался говорить с ней, рассказывал какие-то новости из своей жизни. А потом вдрызг пьяный, с кровавыми кулаками, которые стёр об стены, рассказывал Гю о том, что мать его едва ли слышит. – Бутылка, деньги, бутылка – вот что ее интересует, Гю. – всегда одно и то же повторял Танос, возвращаясь от матери. А Гю каждый раз пытался достучаться до него, мол зачем ты вообще с ней говоришь? Зачем? Ведь ее совсем не интересуешь ты и твоя жизнь. Да жёстко, да ужасно. Но правда. И в ответ на это Гю слышал раз за разом один и тот же ответ. – Это же мать, Нам Гю – и своими словами полностью лишал Гю желания продолжать спорить и отговаривать Таноса пытаться доказать свою значимость матери. Гю молчал. Не комментировал ее слова ни про автобус, ни про то что "она говорила". Просто молча в упор смотрел. Едва держался, чтоб не послать всё к черту. Не мог. Ради него – не мог все бросить. Знал. Что как бы ни была она ужасна – как родитель и как человек, для Таноса – она мать. И если с ним что-то случится... Блять! Она должна быть рядом. Он молчал, лишь морщил лоб и кривил рот. Сердце в его груди больно сжималось. От понимания и осознания боли Таноса. От того как мать повлияла на его жизнь. Как до сих пор, сука, влияла. Гю знал боль Таноса и сам испытывал ее наравне с ним. – Ну что? Что? – наконец не выдержала она немого осуждения Гю и заломила руки – Что ты от меня хочешь... эээ... – Нам Гю – холодно уточнил он. Конечно, она не помнит, как его зовут. Странно, что помнит как сына зовут. – Вы должны поехать со мной. К нему – на удивление твердо сказал он. – Зачем? – глупо проблеяла она, может правда не видя смысла, а может просто из привычки спорить. Секунды Гю молчал. Не двигался. Лишь сверлил взглядом. А потом неожиданно схватил ее за плечи и тряханул. Не сильно. Но ей хватило, чтоб голова мотнулась в стороны. – Он умирает, ясно? Врачи не дают никаких гарантий, ясно? Он может в любую минуту... Да может уже сейчас, пока мы тут теряем время... Тряска оказала эффект. А может резко брошенные слова дошли до ее мозга. Но она не стала спорить, не стала отвечать. Лишь тихо пробормотала: – Я только переоденусь. Нам Гю убрал руки с ее маленьких плеч, кивнул, будто извиняясь за свою несдержанность и резкость. – Я подожду на улице – быстро выпалил он, почти побежав к двери. Едва не упал, зацепившись ногой о грязный хлам. Свежий воздух ударил ему в лицо. Он жадно втянул его, но было поздно. Гю шатаясь рванул в ближайшие кусты, и корчась в потугах, сблевал обильную массу рвоты. Спустя минут 40 они уже подъезжали к больнице. Молчали. Гю лишь изредка кидал на нее встревоженные взгляды. Будто боялся, что она сейчас на полном ходу выпрыгнет из машины. Женщина переоделась в летний костюм – юбка и сиреневая блузка – Танос дарил ей его на прошлый «День Матери», накинула сверху вязаный свитерок, причесала седые волосы и выглядела вполне сносно. Гю видел её маленькую сморщенную руку, лежащую на ручке двери. Она дрожала мелкой дрожью. Боится? Тревожится? Или это последствие ее пьянства? Гю не знал. Мать тоже молчала. Просто смотрела в окно. Такси высадило их возле больницы и уехало прочь. Ступени. Вход. Регистратура. – Жив? – Пока жив. Гю выдохнул так громко, что казалось цветок в большой кадке на полу покачнулся. Кабинет врача. Стук в дверь. Нам Гю пропустил женщину вперёд. Зашёл сам и закрыл дверь. – Я... я ... Привел ее… мать Таноса... то есть Чхве Су Бона... Доктор поднял глаза. Взял папку, пробежал глазами по страницам. – Здравствуйте! Присаживайтесь! – он кивнул на стулья перед столом. И, дождавшись пока они сядут, произнес: - Итак, вы – Чхве Джу Ён?