Love to death

Ландо Норрис всегда искренне считал, что если после прослушивания его демки у слушателя не появляется желание выпрыгнуть в окно — он сделал что-то не так. Ну, или не он, просто окно пластиковое и не открывается. Тогда хотя бы пусть будет желание разбить гитару об угол стола или об чью-нибудь голову — это не имело значения.  Этим он был просто одержим. Не в том вялом, академическом смысле, когда говорят «он одержим своим делом». Нет, в прямом, клиническом смысле, который описывают в учебниках по психиатрии как «расстройство продуктивной сферы с элементами саморазрушающего поведения». В четыре утра, когда город за окном ещё спал, Ландо сидел на полу своей комнаты, заваленной одеждой, разными проводами, пустыми банками из-под энергетиков и мятыми листами. Он уже пятый час пытался сочинить одну строчку. Всего одну гребаную строчку, которая не была бы избитой метафорой или дешевой провокацией 15 летнего школьника. Новый альбом не клеился ни в какую. Голова гудела, пальцы на левой руке саднили от струн, он так и не заклеил порезы после вчерашней попытки сочинить что-то нормальное. В зубах была зажатая остывшая сигарета, которую он забывал зажечь уже минут двадцать. В голову лезло только: «Ты любишь меня или просто ненавидишь дышать?» Он выругался и отшвырнул блокнот неоново-зелёного цвета — тот самый, который его бывшая называла «отвратительно ярким». Славу богу, он был единственным ярким предметом в этой комнате. Несчастный блокнот шлёпнулся на стопку виниловых пластинок, и те жалобно звякнули. — Гениально, Норрис. Просто гениально. — он откинулся на груду подушек, уставившись в потолок, на нем была трещина, напоминающая карту какой-то несуществующей страны. — Страны Идиотии. Столица — Город Очередных Соплей. Он ненавидел такие ночи, когда вдохновение, словно издеваясь, пряталось где-то за плинтусом и оставалась только голая, ничем не прикрытая тоска. И тоска эта имела имя. А ещё адрес. И в бонус, сидела сейчас прямо за стенкой. Ландо прислушался. В соседней комнате была почти идеальная тишина, слышен был только редкий скрип мольберта. Там, в соседней комнате, за хлипкой стеной, которую можно было проткнуть пальцем, сидел Оскар Пиастри. Вот уже полгода. Полгода тихой, молчаливой, изощренной войны на уничтожение. Оскар появился из ниоткуда в прошлом феврале, когда Ландо как раз заканчивал сведение EP о расставании (реальном или воображаемом — уже и не вспомнить, все песни были о расставаниях, это просто такой жанр, вы не понимаете). Ландо тогда возвращался из студии в три часа ночи, злой, мокрый, замерзший, и наткнулся в темной прихожей на чужой чемодан. И на чужого человека стоящим рядом с чужим чемоданом. — Извините, — совершенно спокойно сказал незнакомец, без тени смущения или извинения в голосе.— Я ваш новый сосед. Оскар. Ландо тогда проморгался, разглядывая незваного гостя в тусклом свете лампочки над дверью. Он был высоким. Слишком высокий для этой квартиры с низкими потолками, хотя и сам Ландо не то что бы был ниже. Светлые волосы, убранные со лба, чёрная водолазка, такого же цвета были брюки и ботинки. Как будто он пришел на собственные похороны или на собеседование в морг. — Сосед? — переспросил Ландо, скидывая мокрые кроссовки в угол. — А что, предыдущий слинял? Тот, который играл на флейте в три ночи? — Вы, кажется, тоже играете по ночам. — заметил Оскар, и в его тоне проскользнуло что-то, отдаленно напоминающее укор. — Я вообще-то музыкант. — Ландо выпрямился, с вызовом задирая подбородок. — И это называется творческий процесс. Вам бы тоже не помешало немного творчества. Выглядите так, будто вас только что выкопали из могилы. Оскар на это никак не отреагировал. Типа вообще никак. Просто взял свой чемодан и ушел в свою комнату, тихо прикрыв дверь. Оставив Ландо настороженно смотреть ему в след. И с этого момента начался ад. Не громкий, не кинематографичный, а тот который подкрадывается незаметно, как плесень по углам. Оскар не включал громкую музыку, не закатывал скандалов, не приводил шумных гостей. Он просто постоянно был. Неслышно перемещался по общим пространствам, оставляя после себя запах горького табака и скипидара. Ставил на полку в ванной свою зубную щетку в строго вертикальном положении. Забивал холодильник контейнерами с абсолютно одинаковой едой — будто готовил на неделю вперед для целой армии солдат. Это была война на истощение. И Ландо в ней проигрывал. Потому что Оскар залез ему под кожу. Не специально, нет. Просто пришел и поселился там, как паразит. Ландо ловил себя на том, что думает о нем в неподходящие моменты. Например, когда заказывал кофе: «Пиастри наверняка пьет американо без сахара, потому что он скучная сволочь». Или когда смотрел на свои руки: «У Пиастри пальцы длиннее и эстетичнее, потому что он не корпит над струнами до крови». Это было иррационально. И это ужасно бесило и заставляло его писать дерьмовые песни о том, кого он даже не имел права ненавидеть по-настоящему. Они редко разговаривали. Если не считать эпизода с жалобой хозяину квартиры, который случился на второй неделе: — Твои ночные репетиции мешают мне работать. — сказал тогда Оскар, в очередной раз даже не поздоровавшись. Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Свет из окна падал на его лицо, и Ландо с удивлением заметил, что у него красивые скулы. Острота, которая могла бы резать хлеб. — Так заткни уши. — отмахнулся Ландо, наливая себе третью чашку кофе. — Наушники для кого придумали? Или съешь что-нибудь сладкое, может, повеселеешь. Твоя вечная мизантропия действует на нервы. — Моя мизантропия — следствие твоего существования. — парировал Оскар, разворачиваясь и уходя. Ландо тогда поперхнулся кофе. Оскорбление было настолько изящным, что он даже не сразу нашелся с ответом. А когда нашелся — Оскар уже закрылся в своей комнате. На следующее утро пришло письмо. «Уважаемый мистер Норрис, поступают жалобы на шум в ночное время. Прошу соблюдать тишину с 23:00 до 07:00». Ландо хотел набить выскочке лицо. Он реально вышел в коридор, сжимая кулаки, готовый к драке. Но дверь в комнату Оскара была впервые открыта. Внутри, спиной к нему, сидел Оскар перед мольбертом и рисовал. Ландо замер. Он видел много картин. Его мать была искусствоведом, он рос среди репродукций Ван Гога и Шиле, знал наизусть все скандалы импрессионистов. Но то, что делал Оскар, было другим. Он рисовал рассвет. Обычный городской рассвет — крыши, антенны, мутное небо. Но краски, которыми он пользовался... они были совершенно неправильными. Оранжевый был слишком ядовитым, почти кислотным. Синий — слишком глубоким, как бездна. А розовый — тот самый, который обычно у нормальных людей ассоциируется с нежностью — на холсте Оскара превращался в цвет открытой раны. На полотне было не утро, там было одиночество. Пластичное, осязаемое, разлитое по улицам, как асфальтовая лужа после дождя. Ландо вдруг почувствовал, что у него перехватило дыхание. В груди что-то болезненно сжалось — там, где обычно прячутся песни, которые он никогда не выпустит на публику. — Ты стоишь уже три минуты. — тихо сказал Оскар, не оборачиваясь. — Я... — Ландо сглотнул, отводя взгляд от картины, потому что на нее было больно смотреть. — Я хотел сказать, что ты мудак. Из-за тебя у меня теперь проблемы с арендодателем. — У тебя проблемы с арендодателем из-за тебя самого. — Оскар взял другую кисть, обмакнул в фиолетовый. — Я всего лишь указал на существующую проблему. — Ты стукач. — Я соблюдаю правила общежития. — Мы не в общаге, Пиастри. — Тогда веди себя соответственно. Ландо сжал челюсть. Ему хотелось ворваться в комнату, опрокинуть этот чертов мольберт и посмотреть, как Оскар будет собирать краски с пола. Наверное, он бы так и поступил, если бы картина не была такой... потрясающей. — Она продается? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Оскар наконец обернулся. Его лицо было спокойным, как у Будды, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? насмешка? — Ты не сможешь себе этого позволить, Норрис. — С чего ты взял? — Ты музыкант. — Оскар развернулся обратно к холсту, дав понять, что разговор окончен. — У музыкантов никогда нет денег. Только долги и разбитое сердце. Ландо хлопнул дверью так, что с края кухонного шкафа упала кружка и разбилась. Но он не стал убирать осколки — пусть Пиастри натыкается босыми ногами, когда попрется за своим дурацким американо.

***

С тех пор прошло полгода. Осколки несчастной кружки Ландо в итоге убрал сам, потому что Оскар просто перешагивал через разбитую керамику и даже не смотрел вниз. И это тоже вообще-то бесило. Эта его способность игнорировать любой хаос, который устраивал Ландо. Как будто он был не человеком, а картиной. Или кем-то, кто уже видел слишком много дерьма, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как битая посуда. Их общая знакомая, Лили, работала психологом в центре поддержки, куда Ландо заглядывал иногда, чтобы поболтать и в бонус пожаловаться на свою жизнь. Лили была той еще занозой — добрая, но проницательная, с привычкой задавать неудобные вопросы. Однажды, в перерыве между тем, как Ландо жаловался на творческий кризис, а Оскар (какого черта он вообще там делал?) молча листал какой-то журнал, она вдруг сказала: — Вы знаете, что вы оба абсолютно невыносимы? — Знаю, — буркнул Ландо. — Я в курсе, — сухо отозвался Оскар. — Но вы не можете друг без друга. — продолжила девушка с улыбкой кота, который наелся сметаны. — Вы как два магнита с одинаковыми полюсами. Вас отталкивает, но вы все равно тянетесь. Потому что вам жизненно необходимо кого-то ненавидеть. — Я ненавижу только бездарностей, — сказал Оскар, не поднимая глаз от журнала. — А я просто его не перевариваю, — отрезал Ландо, хотя внутри что-то кольнуло. Потому что Лили была права. Черт бы побрал всех этих психологов.

***

Ночь, когда все изменилось, началась как обычно. Ландо не спалось, он пил слишком много кофе, пялился в экран ноутбука и злился. На текст, на мир, на себя. И на то, что за стенкой тихо — Оскар уже лег спать или просто не хочет выходить. Он вышел на балкон покурить. Балкон был общим — еще одна деталь для дешевой мелодрамы. Весна уже вступила в свои права, но ночи были еще холодными, с резким, пробирающим ветром. Ландо кутался в старую толстовку, зажигал сигарету за сигаретой и смотрел на огни города. Он не услышал, как Оскар вышел следом. Понял что он тут только, когда тот заговорил. — Твоя музыка — это просто шум. Ландо вздрогнул, выронил пепел на рукав толстовки, выругался сквозь зубы. — Ты специально подкрадываешься? Или это у тебя такой навык профессионального маньяка? — он развернулся, прижимаясь спиной к перилам, и уставился на темный силуэт в полуметре от себя. Оскар стоял, опершись на стену, и смотрел куда-то вдаль — на огни ночного города, на мутное небо, на что угодно, только не на Ландо. На нем была серая водолазка — почти черная в этом освещении, облегающая плечи, подчеркивающая длинную шею. Волосы чуть растрепаны, как будто он ворочался перед сном и не мог уснуть. Или специально ждал, когда Ландо выйдет покурить. — Просто ты слишком громкий, чтобы тебя не замечать, — наконец ответил Оскар подходя к перилам. Голос у него был низкий, ровный, без единой эмоции. Как будто он сейчас обсуждал погоду. — Но в твоем шуме нет смысла. Только желание причинить боль. Причём неважно кому, себе или другим. — А в твоем молчании есть смысл? — огрызнулся Ландо, затягиваясь сигаретой, чтобы занять руки. Они внезапно задрожали, разумеется от холода, а не от того, что Оскар стоял так близко, что можно было разглядеть бьющуюся жилку на шее. — Ты как будто... все время готовишься к чему-то. К смерти? К своей финальной выставке? — К тому, чтобы не сойти с ума находясь рядом с тобой. Ландо подавился дымом. Закашлялся, выругался, выбросил окурок в темноту. — Ты невыносим, ты знаешь? — прохрипел он, откашлявшись. — Вечно эти твои философские загоны. Сказал бы уже прямо, что я тебя бешу, и разошлись бы снова по своим углам. — А ты меня и бесишь, — спокойно согласился Оскар. Повернул голову, и в свете уличного фонаря Ландо увидел его лицо — спокойное, почти сонное, но глаза его странно блестели, как-то стеклянно остро. — Но я не хочу расходиться по углам. Ландо замер. Новая сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, но уже не обратил на это внимание. — Чего ты хочешь? — спросил Норрис севшим голосом. Оскар медленно выпрямился, разворачиваясь к нему всем телом. Теперь расстояние между ними было меньше вытянутой руки. Ландо чувствовал тепло — или ему казалось, потому что ветер был ледяным, а кровь вдруг прилила к лицу. — Спой что-нибудь, — вдруг сказал Ландо. Слова сорвались с губ, прежде чем мозг успел включиться. — Что? — Оскар приподнял бровь, проявив первую эмоцию за весь вечер. — Ты меня услышал. Я знаю, что ты поешь. Иногда, когда думаешь, что я сплю. У тебя хороший голос. — Я не пою. — Врешь. — Ландо шагнул вперед, почти вплотную. Оскар даже не отодвинулся. Смотрел сверху вниз, и Норрис ненавидел эту разницу в росте — но сейчас она заставляла его задирать голову, открывая шею, делая уязвимым. — Ты поешь, Пиастри. И это единственный раз, когда ты не притворяешься куском безразличного мрамора. Оскар долго молчал. Так долго, что Ландо уже начал жалеть, что вообще открыл рот. Но потом Пиастри покачал головой и... улыбнулся. Криво, одними уголками губ, почти незаметно. Но Ландо заметил. Он бы заметил эту улыбку и на другом конце города. — Ты как ребенок, — сказал Оскар. Не насмешливо, почти... нежно. — Вечно требуешь внимания. Ладно. И он запел. Тихо, явно не для того, чтобы это звучало красиво. А так, как поют в пустой комнате, когда за окном три часа ночи и никто не слышит. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он не пользовался им годами — не пел, не кричал, не разговаривал вообще. Он обволакивал, как теплая вода или смола. «You love enough and you'll love to death, It is a razor blade» Ландо перестал дышать. Сердце — дурацкое, предательское сердце — заколотилось где-то в горле. Он вдруг понял, что смотрит не в глаза, а на губы Оскара. На то, как они двигаются, выдыхая эти слова. Слова про любовь, про любовь до смерти. «You love enough, you'll just make a mess, You'll need a re-decorator» Оскар смотрел куда-то в сторону, на огни городского пейзажа. Лицо спокойное, но Ландо видел — видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих перила. Он тоже чувствовал это напряжение. Это безумие, которое копилось полгода, пряталось за колкостями и жалобами, за зубной щеткой в стакане и пустыми банками из-под кофе. Когда Оскар замолчал, в ушах у Ландо звенело. — Это... — выдохнул он. Голос сел, превратился в хрип. — Что это за песня? — Mother Mother, — Оскар наконец повернул голову, встретился с ним взглядом. В темноте его глаза казались черными, как бездна. — «Love to Death». — Что-то напоминает..Вернее кого-то. — И про кого ты думаешь? Ландо думал только о том, что сейчас умрет. Прямо здесь, на этом балконе, от разрыва аорты или от того, что в груди стало слишком тесно для всего, что он чувствовал. Ненависть, злость, желание и что-то еще, чему он боялся дать название. Он не думая шагнул вперед, схватил Оскара за водолазку, сжал ткань в кулаке, рванул на себя, заставляя наклониться — и врезался в его губы. Поцелуй был не нежным, совсем не романтичным. Это было столкновение, удар, как в боксе. Оскар ответил мгновенно — жестко, требовательно, впиваясь зубами в его нижнюю губу, прикусывая до тех пор, пока Ландо не почувствовал соленый вкус крови. Он зашипел, но не отстранился. Наоборот — придвинулся ближе, вжимаясь всем телом в чужое, горячее, твердое. Оскар зарылся рукой в его волосы, сжал их у корней — больно, так, что глаза защипало — и запрокинул его голову назад, углубляя поцелуй. Ландо громко застонал, не стесняясь, потому что ему было плевать на соседей, на весь мир, на то, что они на балконе, где их может увидеть кто угодно. — Веди себя тихо, — прошептал Оскар ему в губы, отстраняясь на миллиметр. Дыхание у него было горячее, прерывистое — первый раз Ландо видел его таким. — Или хочешь, чтобы весь дом знал, что я с тобой делаю? Ландо усмехнулся, облизнул прокусаную губу. — А что ты со мной делаешь, Пиастри? — спросил он, задирая подбородок, провоцируя. Оскар посмотрел на него тяжелым, почти злым взглядом. А потом толкнул — резко, неожиданно, так что Ландо ударился спиной о дверной косяк, вылетая с балкона в темную кухню. Тут он вскрикнул от неожиданности, Оскар уже нависал сверху, прижимая его к стене всем телом. Бедра Оскара впечатались в его бедра, Ландо почувствовал чужой стояк — твердый, горячий даже через слои ткани — и закусил губу, чтобы снова не застонать. — Ты хотел внимания, Норрис? — шепот прямо в ухо, обжигающий, влажный. Оскар прикусил мочку, провел языком по краю уха, и Ландо дернулся, вцепившись ногтями в чужие плечи. — Получай. Оскар не торопился и это было хуже всего. Он медленно, почти лениво, спускался губами по шее Ландо — от мочки уха до ключицы, оставляя за собой дорожку из укусов и засосов, которые Ландо потом будет прятать под водолазками. Ландо выгибался, вжимался в стену, хватал ртом воздух, потому что казалось, что ощущения перекрывали весь кислород. — Оскар... — выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба. — Заткнись, Норрис, — прошептал Оскар, спускаясь к вырезу толстовки. Зубами потянул ткань вниз, ещё больше открывая ключицу, и тут же сильно прикусывая, почти до крови. Ландо задыхался. Пальцы сами собой вцепились в чужие волосы, сжали их, заставляя Оскара поднять голову. Взгляд у Пиастри был бешеный, влажный, с расширенными зрачками. — Прекрати меня мучить, — выплюнул Ландо. — Трахни меня уже или проваливай. — Какой грубый, — усмехнулся Оскар, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение и желание, — и он снова впился в его губы, грубо, жадно, одной рукой расстегивая ширинку Ландо. Холодные пальцы Пиастри коснулись кожи и Ландо дернулся, но Оскар не остановился. Обхватил член, провел большим пальцем по головке, размазывая каплю предэякулята, и Ландо выгнулся дугой, ударившись затылком о стену. — В комнату, — прохрипел он, хватая Пиастри за руку. — Идиот, нас же увидят. — Все же испугался? — насмешливо спросил Оскар, но позволил утащить себя в коридор. Ландо влетел в свою комнату — не помнив, как открыл дверь и споткнулся о гитару, оставленную на полу. Оскар налетел сзади, прижал к косяку, прикусывая плечо через ткань толстовки. — Как же ты меня бесишь, — прошептал он, стягивая с Ландо толстовку и футболку одним движением. Ткань затрещала, но им было плевать. Норрис развернулся, сдирая с Оскара водолазку — та пошла туго, намертво прилипла к телу, и Ландо рванул сильнее, услышал треск шва. — Потом сошьешь, — бросил он, наконец стаскивая проклятую тряпку с чужих плеч. Оскар стоял перед ним полуголый, с расстегнутой ширинкой, с волосами, растрепанными так, что они падали на глаза. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь незадернутые шторы, Ландо видел все. Широкие плечи, узкие бедра, рельеф мышц на груди и животе — не перекачанный, не бодибилдерский, а сухой, жилистый, как у бегуна. Тонкая дорожка темных волос, уходящая под резинку трусов. — Тебе идет быть без одежды, — выдохнул Ландо, облизнув губы. — Стыдно, что ты это прячешь. Прям грех, Пиастри. Оскар усмехнулся, шагнул вперед, и Ландо отступил — споткнулся о край кровати и рухнул на спину, увлекая Оскара за собой. — Импровизируем? — прошептал Ландо, глядя на него снизу вверх. Оскар нависал сверху, тяжелый, горячий, сжимающий его запястья над головой одной рукой. Второй он расстегивал ремень Ландо — быстро, почти грубо, стаскивая джинсы вместе с трусами одним рывком. — Ты даже не представляешь, Норрис, как долго я хотел заткнуть тебя, — сказал Оскар, наклоняясь, и Ландо почувствовал его дыхание на своем члене. — Но не так, как ты думаешь. Он опустился ниже, и Ландо ахнул, когда горячий рот накрыл его член. Оскар взял глубоко — так, что Ландо выгнулся на кровати, застонав в голос. — Господи... — выдохнул он, вцепившись свободной рукой в чужую макушку. Вторая все еще была сжата в руке Оскара, и от этого ощущения беспомощности голова шла кругом. Оскар работал языком — медленно, со вкусом, как будто пробовал что-то дорогое, на что копил долгое время. Он обводил головку, спускался к основанию, сжимал губы, создавая вакуум, и Ландо таял, плавился, терял связь с реальностью. — Я сейчас кончу, — выдохнул он, сжимая пальцы в чужих волосах. Оскар поднял голову, видимо пытаясь убить Ландо ещё и своим видом. Губы у него были красные, припухшие, блестящие в слабом освещении комнаты, а глаза были полуприкрыты, но взгляд оставался тяжёлым, оценивающим. — Не раньше, чем я войду в тебя, — сказал он, и это прозвучало как личный приговор для Норриса. Он отстранился, стаскивая с себя остатки одежды, и Ландо безотрывно смотрел, как член Оскара освобождается от ткани — большой, толстый, с идеально очерченной головкой. У Ландо пересохло во рту. — У тебя есть смазка? — спросил Оскар, уже открывая ящик прикроватной тумбочки, даже не дожидаясь ответа. — В... в правом, — прохрипел Ландо, кивая. Оскар нашарил тюбик и презервативы — Ландо увидел, как он на секунду замер, глядя на них, потом усмехнулся и отбросил в сторону. — Мы чисты? — спросил хрипло. — Да, — выдохнул Ландо. — Я сдавал недавно. А Ты? — Я художник, Норрис. Я ни с кем не трахаюсь, кроме своих муз. — Оскар выдавил смазку на пальцы, и Ландо сглотнул, когда холодная капля коснулась его ануса. — А ты — первая муза за три года. Ландо хотел огрызнуться, сказать что-то язвительное про его завышенное самомнение, но Оскар с осторожностью медленно ввел один палец — и все мысли вылетели из головы. — Давай, — выдохнул Ландо, приподнимая бедра. — Я не стеклянный. — А я не хочу причинять тебе боль, — тихо ответил Оскар, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего у Ландо защемило в груди. Второй палец вошел легче, Ландо уже расслабился, постанывая, когда Оскар нащупывал нужную точку. На третьем пальце он заскулил — громко, жалобно, выгибаясь в спине. — Оскар, пожалуйста, хватит, — простонал он. — Я готов. И давно уже блять. Оскар вытащил пальцы, на секунду замер, разглядывая его — всего, с головы до ног. Распластанного на кровати, разведенные ноги, член, твердый и влажный, прижатый к животу. Ландо чувствовал себя уязвимо, выставленным на обозрение, словно он был на выставке. И почему-то ему это нравилось. — Ты правда красивый, Норрис, — сказал Оскар неожиданно. И Ландо захотелось провалиться сквозь землю. Потому что комплимент от Оскара Пиастри пожалуй был опаснее любого оскорбления. — Просто трахни меня уже, — выдохнул Ландо, отворачиваясь к стене. Оскар накрыл его сверху, приподнимая бедро, и Ландо почувствовал, как головка члена упирается во вход. Скользко, горячо, неправильно правильно. — Смотри на меня, — прошептал Оскар, и Ландо послушно повернул голову и посмотрел глаза. В черную бездну, в которой, кажется, можно было утонуть. Оскар вошел резко — одним толчком, до конца. Ландо вскрикнул, вцепившись в его плечи, ногтями раздирая кожу. Острая боль, на грани, разрывающая изнутри, несмотря на подготовку. И сразу следом — оглушающие удовольствие, как удар тока. — Блять, — выдохнул Оскар, замирая. Лоб прижат к его лбу, дыхание тяжелое, прерывистое. — Черт, Норрис, какой же ты... — Двигайся, — прохрипел Ландо, сжимая ноги на его талии. Оскар начал двигаться: медленно, входя глубоко и выходя почти полностью. Ландо схватил его за затылок, притягивая к себе, впился в губы грязным поцелуем со вкусом крови. — Быстрее, — простонал он в рот. — Я не сломаюсь. Оскар послушался. Ускорился, вбиваясь в него жестче, глубже, с каждым толчком сбивая дыхание. Кровать скрипела, изголовье ударялось о стену, но Ландо было плевать. Весь мир сузился до точки соприкосновения — до члена внутри, до рук, сжимающих его бедра, до губ, кусающих шею. — Ты мой, — прошептал Оскар куда-то в ключицу. — Слышишь? Мой. — Докажи, — выдохнул Ландо, выгибаясь навстречу. Оскар вцепился в его бедра, приподнял, меняя угол, и Ландо закричал — потому что член попал точно в простату, и мир перед глазами взорвался фейерверком. Он кончил, не касаясь себя — просто от толчков и ощущения Оскара внутри, — и крик застрял в горле, превратившись в сдавленный, протяжный стон. — Господи, — выдохнул Оскар, глядя на него — на кончающего, дрожащего, разваливающегося на куски. — Ты... Блядь. Он дотрахивал его еще минуту, уже почти не соображая, двигаясь на автомате, пока сам не кончил — глубоко, с хриплым стоном, замирая внутри и утыкаясь лбом в плечо Ландо. Наступила тишина. Было слышно только тяжелое дыхание и стук собственного сердца в ушах. Ландо лежал, глядя в потолок, чувствуя, как Оскар медленно, нехотя выходит из него. Как пустота заполняет то место, которое только что было заполнено и по внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и липкое. — Ты как? — спросил Оскар, не поднимая головы. — Жив, — прохрипел Ландо. — Но кажется, у меня сломано что-то внутри. И это не ребра. Оскар поднял голову, заглянул ему в глаза. Взгляд был уставший, но удовлетворённый. И снова спокойный — этот дурацкий пьедестал спокойствия. — У тебя ничего не сломано, Норрис. Ты просто не привык, чтобы с тобой обращались как с... Чем-то важным. — Я не важный, — отрезал Ландо, отворачиваясь. — Я твоя проблема. — Одно другому не мешает, — усмехнулся Оскар. Он поднялся, нашел на полу свою растерзанную водолазку и накинул на плечи. Ландо увидел широкую спину, лопатки, танцующие под кожей, и снова захотел его. — Не уходи, — сказал он тихо, почти неслышно. Оскар замер у двери. — Ты серьезно? — Нет, — тут же соврал Ландо. — Просто мне лень вставать за водой. Оскар покачал головой, но вернулся. Лег рядом — на спину, глядя в потолок. Их плечи почти касались. Ландо чувствовал тепло его тела, запах пота и секса, и это было неправильно. Просто идеально неправильно. — Теперь ты мой соавтор, — сказал Ландо. Оскар усмехнулся. — Не путай любовь и зависимость, Норрис. — А ты не путай ненависть и то, что у нас только что было. Оскар замолчал. Долго смотрел в потолок, потом повернул голову, встретился с ним взглядом. — Я не ненавижу тебя, Ландо, — сказал он тихо. — Я просто боюсь, что однажды ты узнаешь, как сильно ты мне нужен. И используешь это. Ландо не знал, что ответить. Поэтому просто накрыл чужую ладонь своей и сжал. Они лежали так до утра. В чем-то, что было слишком большим, чтобы называть это просто ненавистью или влечением. А утром Оскар ушел, как ни в чем не бывало. Сделал кофе себе и Ландо. На салфетке нарисовал череп — в розовых сердечках. И будто не специально оставил на столе. Ландо улыбнулся, пряча салфетку в карман джинсов. « Ты любишь меня? Или просто ненавидишь дышать? Я чувствую вкус твоих слов на губах, И это как razor blade. », — строчки новой песни пульсировали в голове. И он знал, что это только начало.