Неузнанный

Неделя, проведенная в этом странном, золотистом мире, стала для всех испытанием. Семь дней, каждый из которых казался вечностью, проведенной у постели безжизненного тела. Для Ковинского, Калеба, Войда и Радана, Лололошка был мертв. Умер в момент своего самого яркого, самого шокирующего возвращения. На седьмой день, когда рассвет окрасил небо в нежные, пастельные тона, отчаяние начало уступать место тихой обреченности. Ковинский, чье лицо стало еще более изможденным, чем прежде, подошел к дому. Он держал в руках простой деревянный гроб, который он мастерил сам, с трудом сдерживая слезы. — Мы должны его похоронить, — его голос был глухим, полным скорби. — Мы не можем просто… так держать его здесь. Калеб, бледный и все еще потрясенный, кивнул. Его глаза, некогда полные жажды власти, теперь смотрели лишь с опустошением. — Я… я не понимаю, почему его тело не… не разлагается. Как будто оно в янтаре. Это неестественно. Войд, сидящий поодаль, вдруг поднял голову. Его взгляд, прежде мутный, стал странно осмысленным. — Он не мертв, — прошептал он, и в его голосе не было прежнего истерического смеха. — Я чувствую… что-то. Оно спит. Но оно не мертво. Эти слова, однако, не убедили остальных. Для них тело Лололошки было лишь пустой оболочкой. — Что ты такое говоришь, Войд? — Ковинский посмотрел на него с болью. — Его сердце не бьется. Он не дышит. Он… он ушел. — Нет, — настаивала Рая, которая ни на минуту не покидала своего поста у постели Лололошки. Её березовые глаза были полны слез, но и несгибаемой веры. — Он не ушел. Он просто… спит. Очень глубоко. Только Алла и Терра знали всю правду. Они молча наблюдали за суетой, их золотые глаза, полные мудрости, видели больше, чем остальные. Они знали, что Лололошка — бессмертен, дитя богов. Они видели, как Алла прикоснулась к нему, как золотой свет окутал его, и они чувствовали, что его сущность не покинула тело. Она была заперта, перегружена, но жива. — Мы не будем его хоронить, — твердо сказала Алла, подходя к Ковинскому. Ее голос был спокоен, но в нем звучала непреклонная сила. — Его тело останется здесь. — Но почему?! — Ковинский взорвался. — Мы должны его похоронить! Это… это неправильно! Вы не понимаете! Это тело… оно не должно быть здесь! — Потому что он не мертв, — спокойно добавила Терра. — Он находится в состоянии стазиса. Его разум перезагружается. И он вернется. — Вернется? — Калеб нервно рассмеялся. — Как?! Он же… он же просто… — Он дитя Арнира и Меджумирца, — Алла посмотрела на него своим пронзительным взглядом. — Его жизнь не подчиняется вашим законам. Мы позаботимся о нем. Ковинский, растерянный и обезумевший от горя, посмотрел на сестер, затем на Раю, которая только кивнула ему в знак согласия. Он не понимал. Не мог понять. Для него Лололошка был мертв. И это было невыносимо. — Вы… вы просто издеваетесь над нами, — прошептал он, опуская гроб на землю. — Вы играете с нашим горем. Рая подошла к Ковинскому и положила руку ему на плечо. — Я понимаю, как тебе тяжело, Ковинский. Я тоже думала, что он умер. Но я верю ему. Верю, что он вернется. — Но как? — его голос был полон безысходности. — Так же, как он появился, — тихо ответила Рая, её взгляд устремился на Лололошку, лежащего в доме. — Силой. Силой, которую он несет в себе. Сестры переглянулись. Они знали, что Лололошка скоро вернется. Но они также знали, что его возвращение будет нелегким. Он вернется измененным. И мир, в который он вернется, уже никогда не будет прежним. Прошло еще несколько дней. Страх и отчаяние постепенно уступали место странному, нервному ожиданию. Ковинский, все еще не смирившийся, проводил большую часть времени у дома, где покоился Лололошка, как будто надеясь, что сам факт его присутствия сможет его воскресить. Калеб и Войд, словно потерянные тени, бродили по миру, избегая друг друга. Радан пытался анализировать, искать закономерности, но все его расчеты разбивались о абсурдность ситуации. И только Рая, Алла и Терра знали, что скоро всё изменится. Они чувствовали, как пульсация золотой крови внутри Лололошки медленно, но верно набирает силу. Он был не мертв. Он был в процессе трансформации. И скоро он вернется. Но вернется ли он к ним? Или вернется как тот, кем его окрестили – монстр? Этот вопрос висел в воздухе, словно невидимая угроза. На восьмой день, когда первые лучи рассвета мягко коснулись золотистого песка, внутри дома, где покоилось бездыханное тело Лололошки, произошло нечто. Рая, дремавшая, склонившись над его рукой, внезапно вздрогнула. Она почувствовала это. Слабую, едва уловимую пульсацию, которая исходила от его тела. Пульсацию, которой не было семь долгих дней. Её березовые глаза распахнулись. Лололошка резко, словно в него вдохнули жизнь, открыл глаза. Его голубые зрачки были чистыми, ясными, но в них читалась глубокая, всеобъемлющая печаль. Он резко вдохнул, воздух со свистом вошел в его легкие. Он сел, его движения были резкими, но координированными. — Лололошка! — Рая вскрикнула, отшатнувшись от неожиданности, а затем, осознав произошедшее, бросилась к нему, обнимая. — Ты… ты вернулся! Он не обнял её в ответ. Его руки оставались прижатыми к бокам, словно он всё еще не до конца понимал, где находится и кто она. Его взгляд был отстраненным, хотя и смотрел прямо на неё. Он чувствовал её тепло, её слезы, её радость, но его эмоции были приглушены, словно за толстым стеклом. — Рая, — его голос был хриплым, глубоким, но в нем не было ни прежней ярости, ни прежней мягкости. Это был голос человека, вернувшегося из небытия. — Я помню. И в этот момент Алла и Терра, стоявшие у двери комнаты, вошли. Их золотые глаза светились облегчением и тревогой одновременно. — Добро пожаловать домой, брат, — тихо сказала Алла. Лололошка встал с кровати. Его тело, которое неделю назад было холодным и неподвижным, теперь двигалось с непривычной, почти звериной грацией. Он вышел из дома, и Рая пошла за ним, не отрывая взгляда. У входа в дом, спиной к нему, стоял Винс. Он смотрел на горизонт, его плечи были опущены, в его позе читалось глубокое горе. Он не знал, что произошло внутри. Для него Лололошка был мертв. Он просто стоял там, в своем собственном мире скорби, не в силах сдвинуться с места. Лололошка медленно, бесшумно подошел к нему. Рая, Алла и Терра замерли, наблюдая за этой сценой. Лололошка протянул руки. Он обнял Винса со спины, крепко, словно пытаясь передать ему всё то, что не мог выразить словами. Винс вздрогнул, его тело напряглось, он замер, не понимая, что происходит. — Привет, Винс, — голос Лололошки был ровным, безэмоциональным, но в нём была такая нотка узнавания, такая глубина, что Винс медленно повернул голову. Его глаза, опухшие от слез, расширились, когда он увидел лицо Лололошки — живого, вернувшегося. Лололошка выпустил его из объятий и чуть отстранился, слегка склонив голову, и в его глазах появилось что-то, похожее на усмешку, но она была такой же отстраненной, как и всё его поведение. — Ты всё ещё ниже меня. Винс замер, его рот приоткрылся. Он смотрел на Лололошку, на его длинные волосы, на эльфийские уши, на непривычную одежду, на этот незнакомый, но такой знакомый голос. Слова "ты всё ещё ниже меня" были кодовыми, они были их давней шуткой, которая могла принадлежать только им двоим. — Лололошка? — Винс выдохнул его имя, и в этом единственном слове было столько боли, надежды, неверия и чистого, беспримесного облегчения. Он бросился вперед и крепко обнял Лололошку, вцепившись в его кофту. — Ты живой! Ты… ты вернулся! Лололошка не обнял его в ответ. Его руки оставались опущенными. Он просто стоял, позволяя Винсу держать его, чувствуя его дрожь, его слезы. Его лицо оставалось безэмоциональным, но голубые зрачки внимательно изучали мир вокруг. Рая подбежала к ним. Её глаза были полны слез радости. — Он вернулся, Винс! Он вернулся! Алла и Терра стояли чуть поодаль, наблюдая за этим. Они знали, что возвращение Лололошки — это только начало. Что он помнит. Но помнит ли он, как чувствовать? Помнит ли он, как радоваться? Его эмоции были притуплены, его душа была сломана столетием забвения. Но он был здесь. И это было главное. — Кто это сделал? — голос Лололошки прозвучал снова, глубокий и ровный. Он отстранил Винса, его голубые глаза посмотрели на невидимый барьер. — Кто посмел запереть меня здесь? Его слова не были вопросом, а обещанием. Обещанием, что тот, кто виновен, заплатит. И в этом обещании чувствовалась мощь, которую он, возможно, сам ещё не осознавал, но которая теперь была неотъемлемой частью его нового, сломанного существует.