Раздели со мной звезды.

День финального выступления наступил быстрее, чем они успели подготовиться. Недосып, постоянное напряжение и ожидание приговора висели где-то под потолком, едва заметной тенью следуя за каждым их шагом. Минхо выглядел спокойным — слишком спокойным, будто вся его тревога спряталась под плотным панцирем. Хан видел, что это не равновесие, а выжженная пустота, которую невозможно заполнить тренировками. Перед выходом на сцену Хан тихо коснулся его плеча. — Мы справимся, — прошептал он. Минхо кивнул. Не потому что верил — потому что хотел. Музыка началась. Яркий свет ударил в глаза, камеры ловили каждый вдох. Хан вошёл уверенно — ритм был в его крови. Он чувствовал сцену, жил ею, словно это было его естественное состояние. Минхо… старался. Он повторял текст до автоматизма, он разогревался больше остальных, он бился из последних сил. Но стоило музыке набрать обороты — как что-то дрогнуло. Он сбился на второй строчке. Это был не провал — просто маленькая трещина. Нечто, что можно было бы пережить. Но в этот момент Хан, почувствовав его напряжение, — протянул руку. Прямо на сцене. Спокойно, уверенно, почти невесомо. Минхо взял её автоматом. И в тот же миг внутри него всё рухнуло. Не из-за давления. Не из-за взгляда судей. Не из-за страха. А из-за того, как сильно его накрыли эмоции. Хан держит его. Хан поддерживает. Хан верит. Хан рядом. А он… Он снова слабее всех. Он не тянет. Он не справляется. Он не смог. Слова смешались в голове. Ритм провалился. Звук чужих голосов стал глухим. Сцена размылась. Хан продолжал держать его за руку, пытаясь выровнять, но Минхо сорвался окончательно. Его реп утонул в собственной тени. Именно в этот момент судьи уже сделали свои пометки. И исход стал очевиден ещё до того, как догорела последняя нота. —— После выступления стояла глухая, ледяная тишина. Никто не двигался. Один из судей поднял глаза: — Минхо. Сегодня вы… упали глубже, чем в прошлый раз. Мы давали шанс. Но в шоу важна стабильность, сила, контроль. К сожалению… Вы покидаете проект. Эти слова не резали — они звучали как пустой, сухой звук, будто закрылась дверь, которую больше невозможно открыть. Хан почувствовал, как что-то тяжёлое провалилось под рёбрами. Но он не сделал ни шага, чтобы не показать слабость перед камерами. Минхо стоял прямо. Чётко. Спокойно. Он не заплакал. Он взглянул на Хана — долго, глубоко, так, будто пытался запомнить каждую линию лица. В его взгляде не было злости, не было отчаяния. Там была тишина. И хрупкость, которая могла сломаться от любого прикосновения. Затем он поклонился. Обнял каждого участника. Добро, крепко, даже слишком спокойно. Когда он дошёл до Чана — тот не удержался и обнял его первым, сильно, обеими руками. Минхо уткнулся лбом ему в плечо. И только тогда… разорвался. Тихие, горячие, сдавленные рыдания, которые он не позволил себе на сцене. Которые копились весь месяц. Которые он прятал от Хана, от остальных, от самого себя. Чан держал его, не говоря ни слова. И вдруг Минхо шепнул, едва слышно, почти без голоса: — Я только что… обрёл… и сразу потерял. Чан закрыл глаза, едва удерживая собственные эмоции. Хан стоял рядом, не в силах приблизиться. Ему казалось, что если он вмешается — Минхо сломается ещё сильнее. Или… он сам. Через секунду Минхо выпрямился. Утер слёзы. И пошёл к выходу, не оглядываясь. Хотя Хан знал — каждый его шаг сейчас звучит как прощай.