Раздели со мной звезды.

Минхо ушёл тихо. Без лишних слов. Без оправданий. Без попытки задержаться хотя бы на секунду дольше. И по правилам шоу — с этого дня он снова числился стажёром. Стажёр не имел права вмешиваться в съёмочный процесс, не имел права свободно общаться с участниками, особенно теми, кто всё ещё продолжал борьбу. Его дни снова стали серыми, выстроенными, одинаковыми: тренировка, практика, быстрый сон. Никакой сцены. Никакого света. И — почти никакого Хана. Они могли пересечься только случайно, в коридоре. Но и то — менеджеры стояли рядом и тут же разгоняли всех по комнатам. Никаких разговоров. Даже взглядов — почти не позволено. Хан пытался держаться. Старался быть сильнее. Но пустота, оставшаяся после ухода Минхо, тянула под рёбрами так сильно, что ему приходилось по ночам зажимать рот подушкой, лишь бы не разбудить других. —— Следующий эпизод шоу назывался «перерывом». Смешно. Ни один из них не почувствовал расслабления. Организаторы выделили отдельную комнату, посадили участников перед большим экраном и сказали: — У нас есть послание от Минхо. И все сразу замолчали. Тишина стала почти физической — плотной, давящей, будто кто-то закрыл дверь и выключил кислород. Видео началось без заставки. Минхо сидел в тренировочной комнате, простая серая футболка, волосы растрёпаны — видно, что он только что закончил репетицию. Он выглядел не побеждённым… а опустевшим. Слишком тихим. Слишком спокойным. — Привет… — начал он негромко, глядя прямо в камеру. — Я… хотел сказать вам всем кое-что. Он перевёл дыхание, будто собирался с силами. — Спасибо. Правда, спасибо, что вы были рядом. Вы дали мне самое тёплое время в моей жизни. Я… — он усмехнулся уголком губ, — я даже не успел понять, как привязался к каждому из вас. Очень быстро. Слишком быстро. Каждому он сказал пару слов — честных, мягких, тёплых, будто он обнимал их голосом. А потом — замолчал. Опустил взгляд на руки. Собрался. И поднял глаза — уже совсем другими. Глубокими. Сломанными. Слишком честными. — Джисони… Хан вздрогнул так резко, что Чан повернулся к нему, но ничего не сказал. — Я впервые… снова называю тебя по имени. Как в детстве. Помнишь? Хан почувствовал, как внутри что-то покатилось вниз и разбилось. «Джисони» — давно забытое, родное, как тёплый свет между ребрами. Минхо продолжил: — Меня выгнали. Ты же понимаешь, да? Я… старался, правда. Хотел быть достойным тебя. Достойным команды. Достойным того мальчика, которого держал за руку когда-то. Но… Он усмехнулся печально, опустив глаза: — Кажется, я не успел. Не успел стать сильнее. Не успел справиться со страхами. Не успел… сохранить то, что едва-едва вернул. Вдруг он тихо выдохнул и улыбнулся — с болью, но светло. — Но я всё равно верю в тебя. Ваша группа будет лучшей. Ты станешь лучшим. Ты уже… такой. Хан не выдержал. Он схватился за край стола, будто пытался удержаться за реальность. Но она ускользала. Уходила. Слёзы потекли сами — резко, как лопнувшая плотина. Он зажал рот ладонью, но рыдание всё равно сорвалось, громкое, настоящие, рвущее. Видео продолжалось, а Хан уже не видел почти ничего — всё расплывалось через водяной туман. Минхо на экране тихо сказал: — Спасибо тебе, Джисони… за всё. Я… И дальше звук уже тонул в рыданиях Хана. Он тянулся к экрану, как будто мог дотронуться. Как будто мог удержать. Как будто мог вернуть. Он впервые произнёс эти слова губами — беззвучно, но так ярко, будто кричал: «Я люблю тебя… Прости.» И в комнате стало так тихо, что даже дыхание остальных было слышно. Никто не притронулся к Хану. Никто не прервал. Потому что все понимали: это был момент, когда один человек на экране рушил другого прямо перед ними — и оба при этом любили слишком глубоко, чтобы скрывать.