Раздели со мной звезды.

Он не должен был быть здесь. Хан знал каждый звук в коридорах, каждую тень, каждый шорох — жизнь на шоу научила. И в тот день, когда он шёл к залу после перерыва, воздух изменился. Стал плотнее. Теплее. Знакомее. Он почувствовал его раньше, чем увидел. Минхо стоял у стены, чуть наклонившись вперёд, будто прислушиваясь к тому, что происходило в зале. Его руки были сжаты в кулаки — так он делал всегда, когда нервничал. И он даже не заметил шагов Хана. Но Хан — заметил. Каждое движение, каждый вдох, каждую частичку его присутствия. Настолько сильно… что что-то внутри сорвалось с цепи. Он не думал. Не рассчитывал, не планировал, не сдерживал чувства, как привык за все эти месяцы. Хватило одного удара сердца. Хан резко подошёл, схватил Минхо за запястье и почти силой потянул за угол коридора, туда, где камеры не достают и куда обычно никто не заглядывает. Минхо ошеломлённо успел только вдохнуть: — Хан?.. Но слова закончились, потому что в следующую секунду его затянули в объятия — такие крепкие, такие отчаянные, будто Хан держал не человека, а собственное половинчатое сердце. Он не дрожал. Не плакал. Не ломался. Просто держал. Надёжно. С такой силой, что Минхо впервые понял — Хан все это время держался только на одном: на ожидании этого момента. И Минхо тихо, почти неслышно, выдохнул ему в плечо: — Я по тебе скучал… Хан закрыл глаза. — Не говори так, — прошептал он низко. — Почему? И тогда Хан отстранился настолько, чтобы увидеть его лицо — близко, слишком близко — и впервые за всё время позволил себе быть честным. Его голос был тихим, но не слабым. Спокойным, но потрескавшимся внутри. — Потому что я… я не знаю, как выдерживать это, Минхо. Каждый раз, когда ты здесь… у меня всё рушится. Минхо смотрел на него широко раскрытыми глазами, будто боялся моргнуть и потерять это признание. — Хан… — голос сорвался. — Я думал, ты злишься. Или… разочарован. Хан покачал головой. — Нет. Ничего из этого. Просто… — он сделал вдох, облизнул сухие губы, будто собираясь с духом, — ты был рядом всё это время. И я… я понял, насколько я хочу, чтобы ты оставался рядом. Тишина между ними стала слишком плотной. Слишком тесной. Минхо потянулся к нему — не решительно, но с той осторожностью, которой учатся люди, боящиеся снова сломать хрупкое. И спросил одними губами, без звука: Можно? Хан не ответил словами. Он сам наклонился вперёд. Тихо. Медленно. Будто боялся спугнуть что-то важное. И когда их губы встретились — это был не первый поцелуй двух парней, а первый вдох после слишком долгой паузы. Тёплый. Сдержанный. Без спешки и без страсти, но наполненный тем, что было сильнее страсти — признанием, которое не нуждалось в словах. Только после он приложил лоб к лбу Минхо и прошептал то, что держал в себе слишком долго: — Я люблю тебя. — Хан… — Только не приходи сюда больше, — голос дрогнул едва заметно. — Я не хочу… чтобы ты видел, как я снова рассыпаюсь. Я должен быть сильным. Для команды. Для шоу. Для себя. Минхо хотел возразить — он вдохнул, губы чуть дрогнули, но взгляд Хана остановил его. Там было что-то новое. Сталь. Решимость. И боль, принятая, но не скрытая. — Я стал сильнее, — прошептал Хан. — После того, что ты сказал… после того видео… я стал сильнее. Но если ты будешь приходить сюда… — он закрыл глаза, — я забуду, ради чего должен держаться. Минхо положил ладонь на его щёку — осторожно, как будто прикасался к огню. — Я не хотел ранить тебя. — Я знаю. — И я… тоже… — он сглотнул, — люблю тебя, Хан. Хан открыл глаза. Тихо улыбнулся. Не ярко. Не победно. А так, как улыбаются люди, которым вернули то, что они уже похоронили глубоко внутри. И в эту секунду было чувство, что мир снова встал на место. Но только на мгновение. Только между ними. Потом Хан вздохнул и отпустил его. — Иди, Минхо. — Ты выгонишь меня? — Нет… — Хан покачал головой. — Я просто прошу. Не приходи сюда. Пока я сам не смогу выдержать твоё присутствие… не рушась внутри. Минхо сделал шаг назад. Потом второй. Но прежде чем уйти, он тихо сказал: — Тогда… жди меня. — Всегда, — ответил Хан, не колеблясь. И когда Минхо исчез за поворотом коридора, в груди у Хана стало пусто — но впервые за долгое время эта пустота была не разрывом, а обещанием.