Amor vincit omnia

Respice post te. Hominem te esse memento

      В спальню они возвращались все втроём, пока штаб-квартира ещё оживлённо гудела голосами бесстрашных, у которых появилось свободное время под вечер, а Соня шагала между ними с Мишей почти вприпрыжку, взяв обоих под руки. Шайдоров не унимался, рассказывая про символику своей татуировки у древних народов, Самоделкина изредка ему поддакивала, а внутри Ильи разливалось согревающее, до ужаса приятное ощущение, что ему с первого же дня повезло не быть одиночкой.        В их жилом блоке за час до отбоя едва бы набралась и половина группы, но, может, оно было и хорошо — меньше свидетелей того, как Софья будет вымещать свои творческие порывы на шевелюре Малинина. К моменту, когда она выудила откуда-то короткие туповатые ножницы из тёмного металла, он уже начал сомневаться в здравости своей затеи. Пришлось всё-таки наступить на горло собственному обещанию не садиться на местные хлипкие табуретки и перетащить одну из них в уголок с ванной комнатой, прямо напротив замызганного зеркала с трещиной у верхнего края. Соня взяла с Ильи слово не смотреться в него, пока она не закончит, и принялась за дело. Парень чувствовал, повинуясь её строгим приказам сидеть смирно, не вертеть головой и не горбиться, как она быстро перебирает пальцами, отрезая пряди у висков, возле самого лица и особенно много у основания шеи. Клочки волос падали на кафель светло-золотистыми полукольцами. В последний раз его так стригла мама, и у неё наверняка получалось аккуратнее, но проблеск мысли о ней снова пришлось отогнать, когда Соня подтолкнула его к зеркалу, завершая работу и позволяя оценить результат.       Отражение оказалось почти неизменным: та же бледная, чуть потускневшая от недосыпа кожа, короткие светлые ресницы, бросающие тень на высоко посаженную скуловую кость, розоватая линяя рта с корочкой от привычки нервно кусать губу, привычный излом горбинки носа. Товарищи из Искренности часто говорили Малинину, что выглядит это так, будто кто-то сломал его в драке, и он всё время молчал, хотя было до ужаса неприятно. У искренних не было принято обижаться на правду.       — Ну как тебе?        Илья ещё раз поглядел то на своё отражение, то на Соню. Волосы она укоротила неровно и не слишком сильно, но достаточно, чтобы заметить — высокий лоб приоткрылся, шея тоже, а криво остриженный вихр забавно топорщился на затылке. Скоро постоянно осветляемые пряди отрастут, возвращая родной пшенично-русый оттенок, хотя вряд ли раздобыть краску в Бесстрашии будет проблемой.        — Шик-блеск, — благодарно кивнул парень. — В следующий раз будем меня красить.        Глаза Самоделкиной засветились надежой.       — В розовый?        — Нет, уж лучше тогда сразу налысо.        — Что ж ты сразу не попросил..?       Илья поднялся с табуретки, разминая затёкшую от долгого сидения поясницу, улыбнулся девушке и щёлкнул её по носу, сам не зная, зачем. В жесте притворного раздражения и строгости та клацнула зубами и ласково взъерошила ему волосы. У Сони были по-лисьи умные раскосые глаза, радужки в свете подземных ламп отдавали охристым, немного округлое лицо, ещё не отпустившее до конца подростковую припухлость и напоминавшее о том, какими юными они все здесь были. Самоделкина была немного заносчива, находчива и очень умна, но это не имело ничего общего с тем понятием об интеллекте, которое прививают эрудиты. Кто знает, быть может, именно это и стало причиной её перехода? Малинин не знал, но на секунду даже пожалел, что они не общались раньше — водить дружбу с таким человеком, как она, было бы очень ценно.       На тренировке следующим утром, игнорируя сковавшую мышцы крепатуру, Илья продолжил тренировать удары с грушей, подключив к рукам и ноги тоже. Пётр и Влад, как и вчера, ходили между ними туда-сюда и поправляли важные нюансы техники, подсказывали что-то новое, сойдясь на том, что выпускать в полноценный спарринг их всех еще рановато. Впрочем, жизнь тут же внесла в их планы свои коррективы, когда в зал бодрой пружинистой походкой вошёл Алексей.       — Кто-нибудь уже готов к бою? — требовательно спросил он, останавливаясь напротив инструкторов.        Все присутствующие затихли, как по щелчку, хотя приказа сохранять молчание не было. Гуменник шагнул вперёд, инстинктивно расправляя плечи.        — Пока нет.       Алексей даже не взглянул на парня, проигнорировав его слова.        — Четвёртый и пятый прыгуны, — голос его умеренно-громкий, но так звенит и будто чем-то угрожает, что можно оглохнуть. — На ринг.       Взгляды новобранцев блуждают по залу и вскоре находят искомое: две темноволосые макушки, между которыми добрых тридцать сантиметров разницы в росте.        Коля и Аделия, понимает Илья с замиранием сердца. Два переходника из Отречения.        Девушка снимает обувь, даже не нагибаясь, шагает в круг первой и не смотрит в лицо никому, Алексею — в первую очередь. Будто если она это сделает, то его взгляд зацепится ей за внутренности, как рыболовный крючок, протянутый через горло. Коля медлит, расшнуровывая ботинки как можно более неспешно и тем самым только оттягивая неизбежное. Его скрюченная долговязая фигура похожа на вопросительный знак, но даже несмотря на малый объем мышц и полное отсутствие боевого опыта исход этой схватки кажется очевидным. Если Коля захочет, он в состоянии просто согнуть Аделию пополам через колено и сломать её, как игрушку.        Судя по выражению Колиного лица, он не хочет ничего, кроме как расплакаться.        Секунд десять они топчутся по рингу, не предпринимая никаких действий и держа руки у лица в боевой стойке, как показывали Пётр и Влад. Кому-то из них нужно нанести первый удар, переступив через себя, и это предсказуемо делает Аделия, которая, по крайней мере, не утратила способности соображать. Её маленький кулак, вобрав в себя всю доступную силу, прилетает Коле прямо в горло. Парень отшатывается, неловко покачиваясь в сторону, и издаёт тихое сипение, потеряв ориентацию в пространстве. От него явно требуется хоть какой-то ответ, но Коля просто нерешительно выбрасывает руку вперёд, целясь не то в грудь, не то в плечо. Аделия легко уходит от толчка, перескакивая в другую часть площадки, и пользуется моментом, когда парень сделает шаг вперед, чтобы сделать ему подсечку.        Колино тело с глухим тяжёлым звуком валится ей под ноги, чтобы через пару секунд неуклюже подняться обратно. Он снова принимает боевую стойку, но следующей атаки не случается — ещё с полминуты они просто кружат друг напротив друга, словно общаясь какими-то невербальными сигналами. Это похоже не то на убеждение, не то просьбу о прощении, но додумать Илье не даёт раздражённый окрик Алексея.       — Долго фигнёй страдать будете?! Закурить никому не надо? Деритесь, вам сказано!        Малинину до последнего хочется верить, что это он несерьёзно, что ситуация, в котором здоровенный лоб ростом под сто восемьдесят вынужден избивать маленькую девушку, это всего лишь очередная проверка на вшивость, на честь и честность. По глазам Алексея он понимает, что честь бесстрашные определяют очень специфическим образом, а честность для них не значит ничего вовсе.        До сегодняшнего дня Илья думал, что для него тоже.        Коля опускает руки по швам и оборачивается к командирам.       — И долго нам так драться?        — Пока один не вырубит второго.       Голос Алексея звучит так непринуждённо, будто у них тут происходит обычная игра малышей в песочнице, а не бойня на неравных условиях.        Пётр шагает вперёд, и его спокойный голос кажется отзвуком разума посреди всего этого безумия.       — Или пока кто-нибудь не сдастся.       — Так можно было по прежним правилам, — возражает Алексей. — По новым сдаваться запрещено.       — Но храбрец способен признавать чужое превосходство, — Гуменник смотрит на командира, изображая безучастность, но Илья готов поклясться, что видит в его глазах промелькнувшее раздражение и… презрение?        — Храбрец никогда не сдаётся, — отрезает мужчина, давая понять, что выяснение нюансов окончено, ведь они и так потратили на него слишком много времени.       Ещё пару секунд Пётр и Алексей гипнотизируют друг друга взглядами, ученик и учитель, возможно, если судить по их разнице в возрасте, но один великодушный, а второй не знает жалости. Как парадоксально, думает Илья, что авторитет в этой комнате принадлежит одному, а настоящая власть второму.        Тихая реплика Влада, всё это время хранившего молчание, кажется очень неуместной и правдивой одновременно.       —  Легко быть храбрецом, потому что когда мы дрались за право ими быть, правила были старые.       Аделия на ринге ждёт, предлагая Коле напасть первым, но тот утрачивает всякую способность как-либо действовать. У девушки явно нет желания растягивать эту экзекуцию ещё хоть сколько-нибудь, и она идёт в атаку. Первый удар приходится ему в челюсть, второй — в солнечное сплетение, выбивая из парня дух, должно быть, это действительно больно, даже от такого несерьёзного соперника, как Аделия, но он даже не пытается предпринять что-либо в ответ. Коля явно намеревался сдать ей победу без боя, и Илья, наблюдая со стороны, мог бы понять такое решение, но не знал, сумел ли бы поступить так же. Был ли у него в жизни кто-то настолько дорогой, чтобы пожертвовать ради него репутацией, рейтингом, судьбой и местом обществе?       О том, что в текущей системе ему не было места вообще, он старался не думать. С этими двумя всё было ясно как день — сейчас на ринге заместо них дрался их не вытравленный альтруизм, самоотречение и любовь к ближнему, доведённые до крайности. Такое считалось бы подвигом в их родной фракции и могло привести к гибели в нынешней. Выживал только тот, кто мог легко и без уколов совести перестроить свои ценности и ориентиры, как будто это то же самое, что переставить местами кирпичики в детском конструкторе.        Аделия поднырнула Коле под руку, пользуясь его нерасторопностью, и прыгнула ему на спину, всей силой своего веса придавливая к земле. Голова его больно стукнулась о пол, а девушка, не теряя времени, бойко вскочила, но замерла всего на секунду, ища взгляда своего друга. Когда они встретились глазами, губы девушки прошептали беззвучное «прости», а после она замахнулась ногой прямо Коле в висок. Он коротко дернулся и затих.        Зал затих тоже, слышалось только мерное капанье воды в трубах, порядочно действовавшее на нервы. Влад подошёл к доске, которую прикатили сюда из Ямы специально на время спаррингов, взял в руки крошащийся мел и обвёл имя Аделии овалом. Она победила, и ощущалось это как чёртов театр абсурда.       — Цирк уродов какой-то. Поднимите его, — брезгливо сморщившись и закатив глаза, велел Алексей. — Я начинаю понимать, почему их стали называть «убогими».       Он даже не старался, чтобы голос его звучал тише.       Пётр и Миша почти одновременно подходят к Коле, к которому понемногу начинает возвращаться сознание, подхватывают под руки и выводят из тренировочного зала.        Уход Гуменника вынуждает Илью по-настоящему встревожиться. Оставить их всех на попечение Алексея — всё равно что доверить детей няне, которая на досуге чистит ружейные дула. Помимо него из инструкторов в комнате остаётся только Влад, но, при всей его внешней порядочности и доброжелательности, Малинин сомневается, что он сможет хоть что-то противопоставить безжалостному угару и жестокости их командира.       В голове всполохом, крохотной солнечной вспышкой пронеслась надежда, что на этом потрясений сегодня хватит, что сейчас объявят перерыв и позволят разойтись, что подобный случай здесь — лишь один на тысячу, и волноваться будет не о чем.        — Первый прыгун, — возвращает его в реальность голос Алексея. —  И второй прыгун. Ваша очередь.        Илья находит в толпе встревоженные замершие глаза Сони и понимает, что его надежда была напрасна.       Поначалу опять хочется притвориться дураком, прикинуться, что не услышал этого приказа, что если подождать достаточно времени, то командир выберет кого-нибудь другого. Что ему не придётся драться с человеком, которого он ещё вчера намеревался звать своим другом.       Самоделкина стряхивает с себя оцепенение первой, уверенной походкой направляясь к месту их предстоящей схватки, двумя небрежными движениями скидывает обувь и становится в центр ринга. Илье не остаётся ничего иного, кроме как последовать её примеру. Стопы и ладошки покрываются противным водянистым потом, но Малинин заставляет себя взглянуть девушке в лицо. Оно играет спокойной, чуть дерзковатой, но оттого даже успокаивающей улыбкой — подняты только самые уголки губ. Соня не сделала ещё ни одного выпада, но Илья понимает, что она не как Коля. Она не сдаст ему победы, сколько бы раз они не были друзьями.        Остаётся пару лишних секунд, чтобы оценить перспективу: она не утешает, хотя все шансы на стороне Ильи, но его это совершенно не радует. Самоделкина не такая хрупкая, как Аделия, не такая маленькая и далеко не такая великодушная. Ростом она была всего на несколько сантиметров ниже Малинина, уступая только в комплекции, но уж точно не в скорости — Илья успел краем глаза подметить, как Соня двигается, когда они отрабатывали приёмы на грушах. Ещё девушка делала шаг перед ударом: единственное знание о её слабом месте, которое могло бы теперь пригодиться.        Первый её удар удаётся блокировать, второй приходится стерпеть, игнорируя тычок в живот — сильно, но не слишком эффективно с точки зрения обезвреживания противника. Илья не остаётся в долгу, нанося ей несколько ударов по голеням, что тоже, должно быть, очень болезненно, но от части из них Соне удаётся увернуться. Из головы никак не получается выкинуть условие, что к концу спарринга в сознании должен остаться только один из них. Малинин вовсе не уверен, что ему хватит мужества — или жестокости, — чтобы вырубить её, неважно, каким способом.        Минута замешательства дорого ему обходится: Соня, демонстрируя чудеса растяжки, адресует следующий особо сильный удар ногой ему прямо в горло, и Илье только лишь чудом ему удается устоять. Самоделкина исправляет это недоразумение, резко приседая на корточки и резко хватая его за лодыжку, чтобы выбить почву из-под ног. Малинин нелепо растягивается полу, чувствуя, как по ушибленной шее расползается очаг тупой горячей боли, молясь, чтоб не была повреждена трахея. У него была всего секунда, чтоб спасти собственное положение, и Илья пользуется им: перекатывается в сторону за секунду до того, как Сонин кулак врезался бы ему прямо под ребро и сам ухватился за её бедро, опрокидывая вниз. Самоделкина только звонко ойкнула, стукнувшись копчиком и инстинктивно поджав ступню.        Чёрт возьми, Илья ведь почти забыл, что при прыжке с поезда она повредила ногу, а он, пускай и не нарочно, этим воспользовался. На долю секунды он почувствовал, как по затылку скребёт совесть, заставляя ощущать себя самым подлым подонком на свете. После такого приёма Соня точно не захочет с ним знаться, а может даже при удобном случае достанет припасённые ножницы и вместо пары отросших прядей перережет ему горло.        С её волос, забранных в хвост, слетела резинка, когда она возилась по земле и пыталась выбраться из чужого захвата, но силы стремительно оставляли её. Очевидно, Соня тянула время, сколько могла, играя с ним, имитируя настоящий поединок, но медлить дальше было некуда. Пора было это заканчивать.       Только как?        Как можно «выключить» сознание человека, не нанеся ему серьёзных травм? Как можно было драться с той, кто ещё вчера ласково гладил тебя по волосам и подначивал перекраситься в розовый, а сегодня уже сражался с тобой за право покинуть этот ринг на своих двоих, а не быть выволоченным руками товарищей?        Глядя на то, как Соня дёргается, придавленная его весом, Илья судорожно размышлял, что мог предпринять. Удар в челюсть гарантировал ей смещение или даже парочку выбитых зубов. Если целиться в сонную артерию, можно было не рассчитать силы и попросту убить её на месте. Куда ни кинь, везде клин, и Малинин был в шаге от того, чтобы позорно расплакаться у всех на виду, поднять девушку и, приластившись, как нашкодивший котёнок, попросить прощения за то, что обошёлся с ней с такой вынужденной жестокостью.       В голове внезапно всплыл прошлый поединок, то, как Аделия вырубила соперника ударом ногой в висок. Да, это совершенно точно не было приятно, но разве мог быть в таком деле полностью благополучный исход? К тому же Коля в конце концов пришёл в себя, с трудом, но всё же пришёл.       Да, решил Илья, так он и сделает. Соня точно не скажет ему «спасибо» за такую милость, но, по крайней мере, он не сделает ей ещё хуже, чем уже есть.       Занося руку для последнего удара, глядя ей в уже затуманенные утомлением и болью глаза, в которых всё же мелькало что-то похожее на понимание и заблаговременное прощение, он подумал, что, может, Соня и примет его извинения. А вот он себя точно никогда не простит.        Когда всё кончилось, и Малинин откатился в сторону, исступленно разглядывая собственные ладони и сдирая с них заусенцы, единственным вердиктом тому, что они разыграли, был только раздражённый, скучающий вздох Алексея.        — Всё ещё не впечатляет, — уныло цокнул он. — Но уже хотя бы похоже на бой, а не на танец павлинов в брачный период.        Если это так в Бесстрашии было принято хвалить, то лучше бы Илья набросился на него прямо сейчас, одним ударом выражая всё, что он думал о таком подходе к проявлению храбрости и силы духа. Он только что своими руками избил до потери сознания девчонку. Более жалкий и низкий поступок сложно было даже представить.        — Сегодня вы все должны усвоить один важный урок, — произнёс Алексей, направляясь к выходу. — Далеко не всегда ваш противник будет равен вам по силе, навыкам и физическим параметрам. Вас не должен смущать ни его возраст, ни пол, ни то, насколько он опережает вас в мастерстве. Деритесь несмотря ни на что. Подмечайте его сильные и слабые стороны. В этом и есть настоящая смелость.        Слова «ублюдок», «негодяй», «мерзавец» и десятки им подобных встали Илье поперёк горла, так и не настигнув командира, на секунду остановившегося в дверях.        — Работайте дальше. Следующие пары разобьют Петя и Влад. В поединках сегодня должны поучаствовать все.       Миша, не дожидаясь дальнейших команд и указаний, взлетает на ринг, бросаясь к Соне, и с невиданной ловкостью подхватывает её на руки. Она всё ещё без сознания, и шея её безвольно болтается, поэтому Шайдоров аккуратно прислоняет голову девушки к своему плечу, чтобы не тревожить хрупкие беззащитные позвонки. Илья подходит ближе, игнорируя взгляды, прикованные к их странной троице, и, когда они спускаются вниз, первым, кто их встречает, оказывается Пётр. Малинин напряжённо высматривает в его лице что-нибудь, что даст ему опору, самообладание, которое позволит не сорваться в истеричную тираду о том, что все бесстрашные — лишь жалкая кучка понторезов с нездоровой тягой к насилию. Брови инструктора хмуро сведены к переносице, на лице лежит вполне ясно читаемая тень неодобрения, которое он в силу служебного положения не имеет права выразить. Это даёт надежду, что всё-таки не все здесь такие отбитые и кровожадные, и только укрепляет вновь возродившуюся веру в человечество, когда Гуменник отрывисто кивает им всем на выход. Он задерживает взгляд на Илье, первые пару секунд оценивая на предмет полученных травм, и отпускает, говоря, что на сегодня с него уже хватит. Парень велит Владу быстро сопроводить их в медицинский блок и показать Соню врачу, а с Миши берёт обещание вернуться сразу после, ведь его спарринг ещё не состоялся.        Помещение, задуманное как приёмный покой, освещено так же тускло, как и все прочие в штаб-квартире. Встретившая их девушка не выказывает и толики беспокойства насчёт бессознательности Самоделкиной, только жестом велит уложить её на одну из пустых высоких кроватей на колёсиках, выставленных вдоль стены. Кроме них четверых в медчасти никого больше нет — видимо, обращаться по всяким пустякам за врачебной помощью у бесстрашных было не в почёте.        Доктор представляется Аней, и её голос, повадки, манера двигаться вовсе не похожи на те, что свойственны урождённым в Бесстрашии. На ней ни одной татуировки, ни одного прокола, а волосы, скрученные в узел на затылке, блестят природным каштановым оттенком. Может быть, Эрудиция направляет на работу своих врачей, тех, кто согласен находиться в расположении другой фракции. Аня приносит кучу приборов для экспресс-диагностики, недолго и умело возится вокруг Сони и заключает, что удар, кем бы он ни был нанесён, был почти ювелирно точный, максимум, что ей грозит — лёгкое сотрясение, которое скоро пройдет. От такой похвалы Илье хочется посильнее стукнуться головой о стенку.        Миша внимательно смотрит, как Аня подносит к носу пострадавшей ватку с нашатырём, как двигаются её ноздри и трепещут ресницы, оповещая о том, что сознание к ней возвращается. Он заставляет себя уйти обратно, только когда Соня полностью открывает глаза и адресует ему мутноватый едва видящий взгляд, и на прощание ободряюще сжимает ей руку.       Влад усаживается на соседнюю койку, бездумно рассматривая умиротворённое лицо Самоделкиной. Ей вкололи небольшую дозу обезболивающего и пообещали, что в следующий раз она придёт в себя не раньше, чем через пару часов. Малинин скромно пристраивается рядом, стараясь унять дрожь в руках, но мысли его все равно возвращаются туда, на ринг, где он в абсолютно не равном и не честном бою на потеху публике отделал ни в чём не виноватого человека.       — Зачем это всё? — тихо спрашивает он, глядя в пустоту.        Влад в ответ тяжело вздыхает.        — Зачем поединки? Петя вам вроде бы это доступно объяснял. Вы должны научиться…       — Да нихера мы не должны! — вскипает Илья, злобно стукая ладонью по покрывалу. — Почему мы должны драться друг с другом?! Мы же из одной фракции, чёрт возьми!        — Надо же вам на ком-то тренироваться, — Дикиджи жмёт плечами, но в его тоне проскальзывает неуверенность, нетвёрдость.        — Надо, да, — Малинин вторит его словам, но звучат они почти как шипение. — Но зачем так жёстко? Зачем до первой крови, или как это здесь называется? Кому и что мы доказываем, калеча друг друга на ринге?       — Илья… ты должен понять, что таковы теперь правила. Вам не повезло оказаться здесь в первый год, когда они были изменены. И в этом нет твоей вины, — парень кладёт свою руку поверх его, и Илье приходится сделать усилие, чтобы не вздрогнуть. — Ты делал то, что от тебя требовали. И Соня тоже. Уверен, она бы тебя за это не осудила.       Язык Ильи однажды его погубит, но сейчас он был слишком взбудоражен, чтобы отдавать себе в этом отчёт.        — А если я не хочу?! Если я не хочу делать то, что от меня требуют?       Лицо младшего инструктора искажает выражение сперва глубокого удивления , но после сменяется чем-то похожим на понимание.        — Ягудин был в числе первых, кто предложил такие нововведения, — объясняет он. — Он всегда был таким. Суровым, жестким, порой не видящим берегов в своём рвении доказать, что когда храбрость переходит границу насилия, это не всегда плохо. Цель оправдывает средства, так сказать. Во многом именно из-за этого он так долго удерживает пост командира. Сейчас такое ценится.        — Лицемерный скользкий мудак, — ядовито выплёвывает Малинин, задыхаясь от бессилия.        Влад глухо усмехается.        — Может быть. Только я тебе этого не говорил. И ты не вздумай ему что-то такое ляпнуть, если шкура дорога.       Дикиджи поднимается с насиженного места, намекая, что ему пора возвращаться на тренировку.       — Влад, — парень резво оборачивается. — Спасибо тебе. И ты… проследи за Мишей, ладно? Не хочу, чтоб сегодня досталось ещё и ему.       Ответом ему служит загадочная, в чём-то даже гордая усмешка.       — Не наводи раньше времени паники. Наш медвежонок ещё всех уделает, вот увидишь.        Вечером после ужина они втроём собираются в общей спальне. Соня, уже немного оклемавшаяся, полусидела, привалившись к жёсткому изголовью кровати, и неторопливо жевала завёрнутый в салфетку пирожок, который Илья притащил ей из столовой. Шайдоров сидел в изножье, скрестив ноги по-турецки, и его сонное лицо украшал расцветающий на скуле синяк. Волосы бывшего эрудита были всклокочены, а край форменной майки неровно порван, но в остальном он выглядел невредимым, даже капельку довольным собой. Соня с энтузиазмом расспрашивала его о прошедшем спарринге, но Миша обошёлся только скромным замечанием, что в честном бою ему удалось победить Кирилла, и без бдительного надзора Ягудина не пришлось даже доводить до крайности, потому что Пётр остановил их раньше, чем кто-либо успел нанести серьёзный урон.       — Ты не шутишь?! — изумился Малинин, пытаясь уложить сказанное в голове. — Он вот так запросто прервал схватку, наплевав на регламент? Что если командир узнает?!       Миша беспечно пожал плечами.       — А кто ему скажет? Никому лишние проблемы не нужны. Всем же лучше, не придётся собирать челюсть с пола и слизывать с него же собственную кровь. Будут молчать, я тебе точно говорю. Круговая порука, все дела.       В груди к чувству несправедливости за самого себя примешалось что-то совсем иное, то, что Илья всегда испытывал, находясь рядом с Гуменником, но никак не мог этого назвать. Уважение.       — Вечно всё самое сладкое нам, — стонет Самоделкина, потирая ушибленную голову. — Десерт вперёд всех остальных блюд.       Малинин приуныл в одночасье, точно кто-то хорошенько приложил его сковородкой по голове, и теперь она звонко гудела.       — Сонь, прости меня, — он обратил на неё свой виноватый тоскливый взгляд.       Девушка от изумления даже перестала поглощать свой нехитрый ужин.       — Ты чего? За что мне тебя простить?        — За то, что я тебя вот так… при всех. Я должен был остановиться, сказать, что это неправильно, что я не буду… — слова спотыкались друг о друга, перешли на шёпот, чтоб никто в комнате их ненароком не подслушал.       Самоделкина отложила пирожок и внимательно уставилась на Илью. Сперва незаметно прищурилась, а после улыбнулась — так же, как улыбалась всегда, широко и открыто.       — С ума сошел? Чтобы Алексей пустил тебя на котлеты? Ты сделал то, что надо было, не глупи.       — Я вырубил тебя, Сонь. Я плохо ещё знаю философию этой фракции, но уверен, что можно было бы обойтись как-то иначе.  — Думаю, ты делаешь это не в первый и не в последний раз, — мрачно заметила она, и тут же повеселела. — Не волнуйся, вот перестану ходить, как кузнечик с переломанными ногами, и в следующем спарринге точно тебя отлуплю. Будем в расчёте.        — Ловлю на слове.       Илья произнёс это механически, печально и всё ещё очень виновато, но не мог не признать, что от настолько легко полученного прощения от сердца немного отлегло.