Amor vincit omnia

Non scholae, sed vitae discimus

      Спалось паршиво, неглубоко и прерывисто. Малинин уже начал привыкать к присутствию нескольких десятков людей рядом, они почти его уже не смущали, и тут его начали мучить кошмары. Снилось, что он снова бьёт Соню по голове, на этот раз насмерть, она шепчет ему мольбы о пощаде, а он не слушает, разбивая ей лицо в кровь, и она течет по её щекам на пол, пачкает ему руки, густая, тёплая, липкая, и всё это под довольный утробный смех Ягудина. Потом он приказывал Илье биться с Мишей и тоже прикончить его насовсем, разбить голову о колено, свернуть шею — сделать что угодно, лишь бы зрелищно, лишь бы доказать, что ему тут место, что он достоин быть частью общества, которое на самом деле никогда его не примет. Шайдоров не сопротивлялся, ни о чем не просил, только когда Илья занёс кулак над его лицом, пробормотал, что тот лжец и предатель и его не исправит даже могила.        Пробуждение вышло больным и резким, как пощёчина. Илья дёрнулся на помятой, мокрой от собственного ледяного пота подушке. Первой его мыслью была надежда, что он хотя бы не кричал, и это было похоже на правду: вся казарма ещё спала. С ощущением времени у него всегда были проблемы, но шестое чувство подсказывало, что ещё ночь, в лучшем случае совсем раннее утро. Стараясь не издавать лишних шорохов, парень свесил босые ноги с кровати, ломаными движениями натянул штаны, зашнуровал ботинки и прокрался в пустой тихий коридор.        Свет в зале для тренировок не был погашен полностью, под потолком горела одинокая лампа, время от времени мигавшая грязно-жёлтым. Илья прошёлся от стены до стены, стремясь унять участившееся сердцебиение и успокоить мысли, прыгавшие в его голове усатыми рыжими тараканами. Поступь была тяжелая, гулким эхом отдавалась по безлюдному тёмному пространству. Плечом Малинин случайно задел одну из груш — та в короткой амплитуде качнулась на сантиметр в сторону, а парень замер напротив неё. Решение пришло мгновенно.        Боевая стойка, как учили, шажок назад, подобрать корпус — и в атаку. Один удар, второй, третий, десятый, двадцать пятый, Малинин перестал вести счёт. Очень скоро к рукам добавились и ноги тоже, груша протяжно и глухо стонала, раскачиваясь от отчаянной злобной силы, вложенной в каждое движение. Мышцы без должного отдыха гудели, протестуя, но Илья приказал им замолчать, готовый на какое угодно самоистязание, лишь бы заглушить воспоминание о кошмарах, тех, что приходили во снах, и тех, что случались наяву.        Пот градом стекал под ворот майки, лепил её к спине, а лёгкие горели от неустанного беспрерывного движения. Нужно было преодолеть себе это бессилие, нужно было научиться терпеть боль и страх, хватавший за горло. Этого ведь хотел от них Алексей? Что ж, он это получит, пускай и не совсем в том виде, в котором желал.        Илья приостановился, сгибом локтя вытирая лоб и опускаясь на пол. Происходящее казалось почти агонией, бессмысленными конвульсиями того, кто не мог противостоять ни себе, ни внешней угрозе. Вчера его выставили против Сони, неопытной беззащитной девчонки, которая никогда искренне не желала причинить ему вред, но так будет не всегда. Если Ягудин и был в чём-то прав, так это в том, что его соперники действительно не всегда будут готовы великодушно ему уступить, пощадить, спустить на тормозах, и к этому нужно было быть готовым. Только глупец стал бы рассчитывать на что-то иное. Нужно было превзойти всех на голову, нет, даже на две, и мысль эта возникла в голове Ильи совсем не от тщеславия. Если он хотел выжить, стать своим, то должен был принять, что только дипломатии и милосердия ему никогда не будет достаточно. Время миролюбивых способов решать конфликты прошло, настала пора взрослеть, и за то, каким способом придётся это сделать, ответственность нёс он один.       Как опередить тех, кто с детства тренируется драться, стрелять, бегать на скорость, ломать руки и ноги так, будто это им совсем ничего не стоит? Как доказать, что его нельзя списывать со счетов, что у него тоже есть преимущество, и притом не выдать его противникам слишком рано? Илье вспомнилось одобрительное лицо его инструктора, слова о том, что главным его козырем может стать скорость, ловкость и эффект неожиданности. Но никто пока ещё не учил его, как использовать природные склонности во благо.       Значит, придётся учиться самому.        Ноги подняли его вверх сами, готовые к новому раунду этой самостоятельной тренировки. Илья, к своему стыду, позабыл о том, что до десятого класса стабильно посещал школьный кружок спортивной гимнастики, и тренер даже хвалил его за успехи. Когда он был младше, у него получались всякие сложные перевороты и даже сальто — тогда это был повод для гордости, теперь могло стать инструментом, который предстояло встроить в текущую реальность и научиться использовать заново. Его тело выросло, окрепло, больше было таким же гибким и лёгким, и на сложный трюк у него не хватило бы ни сноровки, ни координации, но на какой-нибудь фляк усвоенных навыков должно было хватить. Просто обязано.        Илья разогнался на пробу, хорошенько толкнулся ногами и перенёс вес на руки, немного неустойчиво приземляясь обратно на сведённые дрожью стопы. В прежнее время тренер сказал бы, что это совершенно никуда не годится, но сейчас он, по крайней мере, не упал, а значит, было, с чем работать. Пришлось задуматься над тем, где такой элемент был бы полезен — вряд ли акробатические трюки добавили бы ему боевой мощи, но зато подобного от него точно никто не ждал. Если набрать достаточный разгон, рассуждал парень, и перед самым приземлением нанести мощный толчок противнику в грудь или лицо, получился бы тот самый эффект неожиданности. Если же подключить к этому кручёные удары ногами в воздухе, то выйдет вполне себе сносный приём из какого-то единоборства. Память снова подводила Малинина, но если он не ошибался, то нечто подобное использовалось в боевом искусстве тхэквондо.       Взяться снова за дело оказалось до невозможности приятно. Илья принялся отрабатывать все элементы, что приходили на ум, все, на которые у него хватило бы физической формы. Было тяжело, неуверенно, совсем не так, как должно было быть, но с каждым разом получалось всё лучше, и ближе к концу ему удался даже твист с мощным ударом ногой по груше в завершение.       Отказывать себе в собственном маленьком триумфе он не стал, глядя на то, как ощутимо сильнее раскачивается спортивный снаряд.       — Что ты сейчас сделал?        Низкий бархатный голос прозвучал со стороны выхода, прошелся по пространству мягкой волной и коснулся слуха, как если бы барабанные перепонки пощекотали кисточкой для рисования. Илья обернулся и инстинктивно сжался всем телом.       Пётр стоял в проходе, одетый в полный комплект формы, скрестив руки на груди и внимательно изучая фигуру Малинина. От его взгляда предательски подкосились колени. Нельзя было точно сказать, как долго парень за ним наблюдал, но Илья вряд ли хотел бы это знать, иначе сгорел бы со стыда.       — Чем ты здесь занимаешься? Ещё и в такое время.        Илья не нашёл ничего лучше, чем сказать, как есть.       — Тренируюсь.       Лицо напротив было полно нескрываемого удивления.        — Тебе дневных занятий мало? Нам пересмотреть расписание и интенсивность?        «Шёл бы он к чёрту со своими занятиями», — мрачно подумал Илья, но озвучить этого так и не смог, потому что инструктор приблизился к нему, бросая взгляды то на грушу, которую всё ещё качала инерция, то на него самого. Вдруг стало неловко за собственный растрёпанный вид, за пятна пота на майке, за взъерошенные волосы и пылающее лицо. Как, должно быть, несуразно он выглядел, особенно на фоне Гуменника, чьи волосы были зачёсаны в гладкий хвост, на ком форма сидела, как влитая.       — Я подумал, немного самоподготовки мне не помешает.       — Для чего? — не отступал Пётр, всем телом разворачиваясь к Илье. — Боишься за свой рейтинг? Так с ним у тебя всё в порядке. Стреляешь ты неплохо, дерёшься… ну, тоже не безнадёжно.        — Плевать я хотел на рейтинг! — вышло куда более громко и нахально, чем полагалось обращаться к старшим, но инструктор даже не шелохнулся. — Вчера я уделал девчонку, тоже мне, гений поединка. А завтра меня поставят против тренированного бугая, после которого я потом костей не соберу.        Гуменник тихо, беззлобно хмыкнул.       — Хочешь большего?        — Хочу по-настоящему, — поправил Илья. — Хочу знать, чего я действительно стою. Если сражаться, то с достойным или даже более сильным противником, потому что так честно. Но для этого я пока ещё не готов.        — Честно, говоришь? — вторил ему голос Петра, вкрадчивый, но не суровый, скоре заинтересованный. — Покажи мне, чем ты занимался только что. Сделай так ещё раз.       Гуменник сделал несколько шагов назад, услужливо освобождая ему пространство. «Ну вот и всё, — горестно подумал Малинин, провожая его взглядом. — Сейчас я точно облажаюсь, шлепнусь вот прямо на этот пол, как мешок с говном, а он с утра первым же делом поднимет меня на смех среди всех остальных новичков. И будет абсолютно прав».         Вдохнув поглубже, Илья отошёл к стене, расправил плечи и набрал разбег. Вышло чуть резче, чуть более раскоординированно, чем требовалось, поэтому при отталкивании корпус покачнулся правее. Сделав широкий, размашистый поворот всем телом на сто восемьдесят градусов, перед самым приземлением он выбросил вперёд левую ногу и жёстко ударил по груше.       Вышло… сносно. Не так хорошо и чётко, как при последней наиболее удачной попытке, но достаточно для того, чтобы знающий дело человек мог разгадать его замысел.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, — признался Пётр, возвращаясь на прежнее место и ещё одним оценивающим взглядом просканировал Илью с головы до пят. — Недурно… Я бы даже сказал, впечатляюще. На текущем этапе пока бессмысленно, но правда впечатляюще. Повторить сможешь?        «А ты говори мне подобные слова почаще, — пронеслось в голове у смущённого Малинина. — Смотри на меня вот так подольше, смотри. Я тебе тогда хоть тройное сальто исполню, прямо здесь и без подготовки».       Пришлось повторить, затем ещё раз и ещё, пока голова не начала протестующе кружиться, а дыхание не сбилось с ритма окончательно. Гуменник больше не выглядел настолько впечатлённым, как когда увидел его потуги в первый раз, но выражение признания чужому умению не сходило с его лица вплоть до самой последней попытки.        — Где ты этому научился?        — Ещё в школе. Факультатив по гимнастике. Родители решили, что мне будет полезно чем-то занимать свои вечера.       — У тебя мудрые родители, — кивнул Пётр. — Нужно, чтоб ты сделал так ещё разок.       Из горла Малинина выпорхнул усталый, тяжёлый хрип, вовсе не согласный с таким предложением.        — Тебе меня совсем не жалко, да? И грушу тоже?       — Нет, не с грушей, — парень покачал головой, наконец отнимая руки от груди и круговым движением разминая плечи. — Со мной.       Илья подавился воздухом.        — Но ты..? Для чего?       — Просто попробуй.       Пётр занял оборонительную позу, естественную, не слишком напряжённую, будто находился в ней всё время, когда не спал и не тренировал их в этом самом зале. Он явно не собирался тратить время на объяснение своей затеи.        Илья повиновался — послушался и провалился с треском. Инструктор легко увернулся от его атаки, сделав широкий шаг вправо, грациозно, почти играючи, только пряди его волос взметнулись вслед за движением, ударив по плечу. Малинин, ведомый инерцией, приземлился куда-то вбок, едва устояв на ногах.        — Какой в этом смысл? Ты же знал заранее, что я собираюсь сделать.        Пётр, как ни в чём ни бывало, пожал плечами.        — В этом и смысл. Ты думал, я правда позволю так просто себя ударить? — Илья ощутил себя самым глупым и нелепым человеком во Вселенной, хотя Гуменник вовсе не выглядел так, будто собирался его отчитывать. — Ты тратишь слишком много времени на разбег, поэтому твои действия очень легко предугадать. Даже защищаться особо не надо, достаточно просто отойти в сторону и смотреть, как ты грохнешься сам.        — Да-да, я понял, боец из меня никудышный, и акробат, как мы теперь выяснили, тоже, — обиженно насупился Илья. — Ты это пришёл мне сказать?        — Ты делаешь неверные выводы из того, что я тебе говорю, — парень недовольно, но без осуждения покачал головой. — Если ты хочешь применить эту комбинацию твиста с ударом в реальном бою, то должен научиться выполнять его с места. И немного быстрее.        — Я минут сорок назад вспомнил, что вообще умею его делать. Не слишком ли много ты хочешь?        — У тебя будет время заняться этим вопросом, — успокаивающе заверил Петр, наблюдая, как прерывисто он дышит, как тяжёлыми каплями по открытым участкам кожи катится пот. — Но ты начинаешь не с того. Тебе нужно развивать выносливость, ты слишком быстро выдыхаешься. В поединке это может стать для тебя фатальным.       — И что ты мне посоветуешь? — прищурился Малинин, складывая руки на груди и повторяя его недавнюю позу. — Махать кулаками в тренировочных спаррингах, пока не упаду?       — Вот уж чего проще.        Инструктор направился к дальней стене, где стояли металлические стеллажи со всяким инвентарём. Прежде оттуда доставали перчатки, резиновые амортизаторы, утяжелители на руки и ноги, «лапы» для отработки ударов, но Илья никак не ожидал, что Пётр достанет с самого дна моток простой скакалки с треснувшей ручкой и протянет ему.        — Вот. Остановишься, когда сможешь пропрыгать десять минут без передышки.       Илья наверняка выглядел последним деревенским дурачком, непонятливо оглядывая снаряд и крепко сжимая его ручки.        — Ты же это несерьезно, да?        — Я серьезен, как никогда, — твёрдо произнёс Гуменник, отводя от лица выбившуюся прядь волос и ожидая, пока Малинин примется за дело. — Если будешь упражняться так каждый день, результат можно будет не ждать долго. Ты куришь?        — Нет.        — Тем лучше для тебя. Приступай.        Илья даже не помнил, когда в последний раз занимался прыжками на обычной, мать её скакалке, — наверное тогда же, в детстве, в той же секции, да и то только в качестве разминки. Это никогда не казалось ему чем-то очень тяжёлым, поэтому он с энтузиазмом начал крутить ручки, совершенно не думая, что такая простая задача может вызвать какие-либо сложности.       Однако уже на третьей минуте он понял, как жестоко ошибся в своей самонадеянности. Быстрее всего забились стопы и икры, не готовые нести такую длительную специфичную нагрузку. К пятой минуте лёгкие начали полыхать от недостатка кислорода, к седьмой грудь сдавило так, будто на неё положили стокилограммовую каменную плиту. Пётр наблюдал за ним, не сводя глаз, и спокойно улыбался, будто ожидая, что Илья сдастся и попросит быть с ним помягче.       Ну уж нет, такого удовольствия он ему точно не доставит.        Между девятой и десятой минутой ему начало казаться, будто из тела вынули всю душу вместе с позвоночником, который эти мелкие частые прыжки покромсали на неровные кусочки. Он уже даже не пытался скрыть того, как тяжело ему дышать и перебирать ногами, поэтому когда Гуменник взглянул на свои наручные часы и жестом велел ему закончить, одно только чудо позволило не осесть ему бесформенной кучей на бетонный пол.       — Слабовато, — вынес он свой вердикт. — Пока слабовато. Но всё в твоих руках. Если не будешь мухлевать, через месяц-другой спокойно продержишься и двадцать минут, даже глазом не моргнёшь.        — И как это поможет мне в драке? — уточнил Малинин, предварительно убедившись, что больше не чувствует позывов выплюнуть свои лёгкие       — Конкретно это — никак. А вот умение держать оборону, когда противник мучает тебя чередой атак, и ты не задыхаешься уже на третьей минуте — очень даже поможет.       Илья поднял на него взгляд, уязвлённо осматривая снизу. Отсюда Пётр выглядел ещё более внушительно, ещё более грозно и крупно. Лицо его было жёстким, будто высеченным из мрамора, но не злым, скорее очень сосредоточенным и от того немного уставшим. Уголки глаз хранили отпечаток неглубоких мимических морщин, которые, впрочем, совсем его не портили, наоборот, больше делали похожим на обыкновенного живого человека. Стало вдруг интересно, сколько ему было лет, как долго он тренировался, сколько усилий приложил, чтобы начать пользоваться таким высоким доверием командования.        — Двадцать три, — прозвучал голос над его головой.        Малинин непонимающе захлопал глазами.       — Что..?        — Мне двадцать три года, — повторил Гуменник. — Не очень понимаю, к чему тебе эта информация.       Захотелось посильней хлопнуть себя по лбу.       — Я что, спросил это вслух?        Инструктор невозмутимо развёл руками и протянул ему правую, помогая встать.        — На стресс от физических нагрузок все реагируют по-разному. Тебя, видимо, тянет поболтать. Не самый плохой вариант.       Оказавшись с ним вновь на одном уровне — очень условно, ведь Гуменник был на добрый десяток сантиметров выше, Илья не сумел отвести взгляда от его глаз. Бутылочное тёмное стекло, в свете единственной на весь зал лампы мерцающее затемненным, чем-то очень глубоким и не совсем понятным. Если приглядеться, можно было уловить мягкий карий оттенок, почти незаметный, у самой кромки маленького зрачка.        Красиво, ничего не скажешь. Осталось только разобраться, почему Илья думал об этом так долго.        — Отработай те удары ногами, что мы показывали на последней тренировке, — инструктор кивнул в сторону оставленных ими на некоторое время груш. — А я посмотрю.       Заниматься под строгим, неотрывным взглядом со стороны было уже почти привычно, только Малинин никак не мог отделаться от странности ощущения, от тревоги по поводу того, что Пётр практически никак это не комментировал. Несколько замечаний по делу, рекомендация поправить положение корпуса и напрячь его, совет держать ногу жёстче в момент удара, и всё, никаких больше оценок — хорошо ли, плохо ли, Илья не знал, а проанализировать себя самостоятельно ему было сложно. Вероятно, теперь, когда он потратил почти все силы на их импровизированную кардиотренировку, техника его нещадно страдала, но Гуменник никоим образом не позволял ему этого понять. Когда они закончили, он не подвёл никакого, даже самого краткого итога, и сомнения в голове Малинина множились все быстрее, норовя сожрать вместе с потрохами.        — На сегодня достаточно, — объявил он, направляясь к выходу. — Скоро все проснутся, нужно успеть ещё кое-что до тех пор.       Илья задался вопросом, куда вообще направлялся его инструктор до того, как засёк его в зале, какие дела отложил для того, чтобы потратить на него почти полтора часа личного времени. Спрашивать ещё и об этом показалось верхом наглости, хотя будь он по-настоящему искренним, сделал бы это без тени сомнений.        — Если что, дневные тренировки для тебя не отменяются, вдруг ты на это рассчитывал, — предупредил он. — Смотри не усни.       «Не усну, — мысленно заверил его и себя Илья. — Думаю, теперь еще очень долго».       — И да, — напоследок бросил Пётр, обернувшись через плечо. — Надеюсь, ты понимаешь, что говорить об этой встрече никому не следует?        — Разумеется. Боишься, что кто-то начнет пускать слухи о твоих ночных рандеву?        Гуменник совсем не оценил его остроумия.        — Утренних. Уже рассвело, — поправил он. — Регламент никак не запрещает инструкторам тренировать новобранцев сверхурочно, но с нашей стороны это как-то… неспортивно. По отношению к остальным, как минимум.       Илья и до этого не сомневался в его принципиальности, но не подозревал, что она касается даже таких мелочей. Он чуть не спросил, что говорит регламент о поединках с заведомо известным исходом и неравными по силе соперниками, но не успел — его уже опередило длинное гулкое эхо чужих удаляющихся шагов. Парень остался в зале один.       Столовая привычно гудела, двигалась, пахла мясом, алюминием приборов и варёными яйцами. Илья брёл меж рядов занятых лавочек медленно, как сонная муха, погружённый в собственные мысли и попытки заглушить тянущую мышечную боль после сверхурочной тренировки. В нём впервые за всё время здесь просыпался аппетит, потому раз у него не выходит нормально спать, придётся брать энергию хотя бы из еды. Когда знакомая пара рук тянет его вниз, к столам, он опускается, перекидывая ноги через скамейку, даже не задумываясь.        — Где ты шлялся ночью? — без приветствий спрашивает его Соня, замерев с куском омлета, наколотом на вилку в её руке. — Я проснулась ближе к утру, а тебя не было.       Малинин тяжело вздыхает, помня об обещании, данном Петру. Врать ему далеко не впервой, и остаётся только надеяться, что его новые друзья-эрудиты не настолько уж умны, чтоб это распознать.        — Бессонница, — он жмёт плечами и тянется к миске с овсяной кашей. — Выходил пройтись, подышать… свежим воздухом.       Соня демонстративно медленно и тщательно жуёт, смотря на него, как на идиота.        — Воздухом? Мы в военном бункере на сорока метрах под землёй без единого окошка, — напоминает она, и от этого Илье становится как-то дурно. —Ты где в этих катакомбах воздух нашёл?        На помощь ему приходит Миша.       — Сонь, мы спали в тесной казарме без нормальной вентиляции по соседству с ещё тремя десятками новобранцев, которые надышали углекислого газа и навоняли своими потными носками. Тут куда угодно выйди, и будет тебе свежий воздух. Хоть в коридоре, хоть в Яме, хоть под мышкой у Алексея.       При упоминании имени их командира Самоделкина брезгливо сморщилась.        — Пожалуй, не буду спрашивать, как часто ты думаешь о подмышках Ягудина.       Илья усмехается, радуясь и поддерживая привычный тон их бесед, продолжает есть, потому что времени перед утренней тренировкой у них совсем немного. Они шутят что-то ещё про их строгий режим, про кормёжку, от которой можно либо заработать гастрит, либо разжиреть, и Малинин добавляет, что в таком случае ночные променады ему будут даже полезны. Миша одобрительно кивает, но когда на выходе они ненадолго встречаются глазами, Илья отчётливо улавливает, что Шайдоров ему не верит, ни единому слову. Впрочем, объяснений он от него тоже не ждёт, не упорствует, и за это следует быть благодарным.        Утренняя тренировка начинается сразу со спаррингов после короткой разминки, но Алексея с ними сегодня нет, и облегчение от того, что хотя бы сейчас от него удаётся держаться подальше, не передать словами. Пока ему не определили пару для поединка, Илья разогревает мышцы и развивает мысли о нём дальше. Интересно, насколько метко он стреляет, насколько хорошо дерётся, насколько действительно представляет угрозу на деле, а не на словах? Вспомнилось, как командир любовно наглаживал набор коротеньких ножей, что, впрочем, совершенно не значило, что он хорош в метании. Впрочем, если и так, то это было бы вполне в его стиле. Представлять то, насколько трудно вытерпеть боль от лезвия, когда оно вонзается тебе в спину или бок, он не стал.       Мысль метнулась вслед за взглядом к Петру, который наблюдал за боем двух неофитов-бесстрашных, облокотившись о каменную подпору потолка. Он не занимал привычной защитной позы, скрестив руки на груди, а просто вытянул их по швам. Парни на ринге напротив него дрались зрелищно, двигались быстро и явно получали удовольствие, соревнуясь в лихости, но Гуменника этот перфоманс впечатлял мало. То ли он видел подобные шоу настолько часто и много, что они ему наскучили, то ли в целом считал, что сражаться нужно из необходимости и хоть с какой-то целью, а не на чью-то потеху. Илье искренне хотелось верить в правдивость последнего, но он не мог не признать, что инструктор наверняка  мог устроить зрелищный спарринг и сам, если бы хотел. Каким он был, когда ему приходилось проходить инициацию в Бесстрашии самому? Дрался ли он хоть раз с тем же Алексеем, или их едва читаемое для других противостояние ограничивалось только сдержанными словесными перепалками? Пётр был моложе, смелее, расчётливее и спокойнее и вполне мог бы победить даже очень опытного командира, полагаясь только на ясность и холодность ума, но Илья пока не мог предположить, был ли он в этом по-настоящему заинтересован. Очевидно, если он прозябал здесь, в зале с новобранцами, а Ягудин ходил в командирах, приоритеты Гуменник расставлял совсем не так, как было принято у большинства бесстрашных.       Предаваться рассуждениям о лидерстве и расстановке приоритетов — и самую капельку о взгляде чужих болотных глаз — пришлось совсем недолго, потому эти самые глаза метнулись в сторону Ильи, без слов подзывая подойти поближе. Как и было обещано, Пётр не позволил ему прохлаждаться, велев готовиться к новому бою. Начались спарринги с урождёнными бесстрашными, но Малинин, в отличие от большинства, нервной дрожи и ужаса от этого факта не испытывал. Хотел достойных соперников — получи, распишись и расхлёбывай.        Ему выпало состязаться с невысокой сухопарой девушкой, которую Илья поначалу не разглядел среди всех прочих, но, когда он оказался на ринге в трёх шагах от неё и заглянул ей в лицо, то понял, что это было очень зря. Льдистые голубые глаза с ртутно-серым отливом были густо подведены чёрным и, казалось, одним взмахом ресниц были способны нанести ему серьёзный урон; плотно прилегающая к короткому мощному корпусу майка позволяла оценить остроту ключиц и округлость явно прочерченных дельтовидных мышц, точно отлитых из стали. Ноги её упруго и быстро перекидывали тело с небольшой амплитудой туда-сюда, готовясь напасть, и в голове Малинина тихой подсказкой пронёсся голос Петра: «Выигрывай время — атакуй первым». Он уже почти был готов послушаться, но выигрывать было нечего.       Бесстрашная кинулась к нему первой, стремительным техничным ударом сбоку тараня его рёбра. Илья одним лишь чудом умудрился немного отклониться, чтобы атака прошла по касательной, но тело заныло от боли так сильно, что попытка отступить показалась до стыдобы нелепой и бесполезной. Девушка тем временем не думала так же тщательно и медленно — казалось, она не думала вовсе, действуя только на инстинктах, вшитых в тело за годы неустанных тренировок. Её длинные волосы, выкрашенные в красный, метались за спиной всполохами текучего лёгкого пламени, и она совершенно не боялась, что в поединке их могут ухватить и вырвать пару клоков: да даже если бы Малинин хотел, то всё равно бы не успел. Имени девушки он не знал, но в одночасье понял, почему товарищи звали её Ракетой: не угонишься, не разгадаешь намерений заранее, не выстроишь линию защиты, даже если очень захочешь.        Илья держался на совесть, так долго, как мог, даже предприняв одну небольшую атаку, впрочем, задохнувшуюся на самом старте. Пот градом тёк по лбу, вискам и ушам, застилая глаза, дезориентируя, и он побоялся испытать отработанные утром приёмы, слишком уж хлипкими, неточными и ненадёжными они ему пока казались.        Счёт времени потерялся и стёрся, точно живая напуганная сущность в страхе отползал от каждого удара Ракеты, но Малинин полагал, что выстоял достаточно долго, чтобы не считать собственное поражение совсем уж позорным. Соперница повалила его на пол, надавив согнутой ногой на центр грудной клетки, и в этот самый момент схватка была остановлена спокойным приказом Гуменника.        Подняться обратно на ноги оказалось задачей не из простых, но, когда Илья вновь принял вертикальное положение, подумал, что лучше бы так и оставался лежать пластом. Взгляд Петра — первое, что он принялся искать, — был почти не выразительным, хотя стоило задержаться чуть подольше, и Малинин уловил в нём недовольство, тихое и туповатое, как старый, давно не точенный нож.        И разочарование.        Выдерживать его было труднее, чем десятки ударов в живот или грудь.        — Это было… достойно, — тихо заметила Ракета, убирая разметавшиеся волосы. За время боя она даже почти не вспотела. — Но всё-таки хорошо, что он это остановил.       Илья изумился.       — Это ещё почему?        — Не люблю пинать лежачих, — дёрнула плечами она. — Ни удовольствия, ни толку. Но ты молодец. Для новичка.       Малинин машинально и не подотчётно самому себе кивнул ей и соскочил с ринга вниз, намереваясь отойти подальше, чтобы не мешать тем, кто сегодня ещё не бился. Вынуждая притормозить и развернуться, за локоть его перехватила чужая рука.        Секунды три Пётр смотрел на него, не обронив ни слова, и Илья снова выискивал в выражении его лица прежнее разочарование, точно стремился накрепко убедиться, что Гуменник в нём ошибся и больше в него не верит. Это было бы честно — стало вдруг тошно оттого, что он сбежал от людей, которые любили честность, а теперь сам вдруг её захотел.        «Да скажешь ты мне уже что-нибудь? Или за руку меня подержать решил в качестве поддержки?».       — Ты как не живой, — наконец изрёк инструктор с интонацией не солдата, а мудреца. — И допустил ошибку, о которой я тебя предупреждал.        «Он что, правда решил устроить мне разбор полётов прям здесь?».       — Ты застыл, Илья. Слишком долго думал хрен знает о чем. Раз не можешь пока разгадать противника, делай так, чтоб противник не разгадал тебя. Или хотя бы не стой столбом.       Всем нутром Илья чуял, что ему нужно работать над скоростью, как двигательной, так и мысленной, но в этот момент захотелось воспротивиться, сказать, что Пётр хочет от него слишком много сразу, а он не успевает угнаться. Малинин и сам хотел от себя едва ли не больше, но инструктору об этом знать не обязательно.        — Она быстрая, — ощерился он, выдёргивая руку и уже наверняка зная, каков будет ответ.        — Значит, стань ещё быстрее.       Гуменник развернулся на пятках и направился к соседнему рингу, туда, где схватку вели Миша и бывший дружелюбный. Илья бы и в жизни не представил членов Дружелюбия, натянувших чёрные одежды и квасивших друг другу лица вместо того, чтобы целовать друг друга в щеки при встрече.       Именно жестоким избиением сейчас занимался Андрей — перешедший новобранец с круглым лицом, волевым подбородком и влажными от пота щеками, румяными, как у молодого поросёнка. Поначалу он пропустил один удар чётко по скуле, намеренно, чтобы подобраться ближе и войти в клинч. Он взял Шайдорова в удушающий захват, одной рукой прочно окольцевав его горло, а второй нанося удары везде, куда мог дотянуться. Бедный Миша не уступал ему в росте, но был явно тоньше и аккуратнее сложен, и, видимо, испытывал такие же проблемы с выносливостью, как и сам Малинин. Парень краснел, пыхтел, дёргал ногами и плечами, силясь хоть что-то ему противопоставить, но Андрей держал крепко. Лицо у него было парадоскально доброе, но это только если не смотреть в глаза: в них бурлил триумф от близкой победы и нефильтрованная злоба. Вот уж кто точно получал удовольствие от происходящего, даже жаль, что Ягудин не присутствовал, не видел — он бы точно одобрил такое рвение.       — Даже жалко, что нам нельзя сдаваться, — прошипел он в Мишино ухо. — Не хочу делать тебе очень уж больно.       «Врёшь, скотина, — пронеслось в голове у Ильи, глядевшего на друга во все глаза и сожалеющего о том, что он ничем не может ему помочь. — Хочешь, и наслаждаешься этим».       На секунду он уже был готов поверить, что Шайдоров и впрямь проиграет, попросту отключится из-за перекрытого доступа к кислороду, но уже через мгновение его вид изменился. Парень обмяк, уронив голову в сгиб чужого локтя, и замер, но было в этом что-то неестественное, в обморок так не падают. Андрей сперва ничего не понял, а после ослабил хватку.        Этого хватило.       Миша неуклюже, но со всей доступной ему силой кинулся в сторону, отбрасывая от себя чужие руки и меняя расклад поединка на ровно противоположный. Андрей попытался вернуть себе контроль, но тщетно: злость делала любого человека медленным и тупым, а особенно того, кого воспитывали в Дружелюбии, пусть в нём самом от этой фракции было одно название. Миша перебросил ногу через торс соперника и пережал блуждающий нерв — хватило бы и нескольких секунд такой стимуляции, чтобы он отключился, но ровно тогда спарринг был остановлен двумя звучными хлопками Влада.       «Он тоже решил играть не по правилам», — понял Малинин. И получилось даже лучше, чем у него самого. Он доселе никогда не видел, чтобы Миша злился и выходил из себя, предпочитая эмоциональным импульсам и порывистости контроль над ситуацией. Сегодня ему это помогло. Миша был эрудитом, пусть не по принадлежности к фракции, а по складу ума: пожалуй, хотя бы за это бесстрашным не следует больше никогда сбрасывать его со счетов.       На обед он явился позже остальных, впрочем, какой-то слишком лучезарный и довольный, совсем не похожий на того, из кого полчаса назад чуть не вынули душу на ринге. Бодро плюхнулся на скамейку, с аппетитом принялся пережёвывать кусок мяса, попутно рассказывая, что Влад просил передать, что вечерней тренировки не состоится.       — Поедем на экскурсию к Стене.        Илья не стал уточнять, с каких это пор Дикиджи сообщает такие новости ему персонально и задерживается с Мишей после занятия. Видимо, с тех же самых, с каких их старший инструктор тренирует самого Малинина по ночам в пустом зале.       В назначенное время их всех ведут к выходу на поверхность — оказывается, он всё-таки существует, и нужды постоянно прыгать с крыши вниз нет. Та дыра в бетоне осталась со старых давно минувших времён и теперь нужна была только для одного из элементов инициации новеньких. Илья не видит в этом особенной логики, но раз пока нельзя её разгадать, нужно просто привыкнуть. Тем более что прыжок на движущийся поезд снова никто не отменял.       Ракета знатно его поколотила, и забраться на состав выходит не без труда, бока ноют, тело слушается хуже обычного. Поезд везёт их далеко за пределы жилых и деловых кварталов, пересекает реку в самом центре города, и вот за мутными окнами начинают мелькать пустыри и остовы зданий, в которые многие десятилетия уже наверняка никто не совался.       Серые монолитные очертания Стены всегда были видны сквозь туман с городских окраин, но Илья прежде никогда не подбирался к ней настолько близко: не было нужды, да и он сомневался, что туда пускали вообще хоть кого-то кроме бесстрашных — и вот теперь она вырастала перед его глазами, огромная, тёмная, непреодолимая.       Малинин читал сухие факты о Стене в школьных учебниках: высота, конструкция, протяжённость от Стрельны до Лисьего Носа, но его представления разбивались о реальность, как вода в заливе о гранитный волнорез. Огромная фортификация из стали и бетона, метров на шестьдесят убегающая вверх к низким скучившимся облакам. Поверхность её не была гладкой, как на схематичных изображениях, а почти живой, вся в трещинах, с соляным налётом и чёрными подтёками. Ещё метров на пять сверху был установлен проволочный запутанный забор под напряжением, тут и там из него торчали ржавые арматуры, напоминающие сломанные рёбра. Через такую точно бы никто не перебрался, ни на ту сторону, ни на эту. Для чего, правда, это могло бы понадобиться, Малинин не знал и близко, как и то, зачем и от кого Стену сторожат бесстрашные.       Впрочем, чтобы подняться наверх, нужно было вначале слезть с поезда и пересечь маленькую рощицу из деревьев с потемневшими стволами, по которой тоже расхаживают часовые с ружьями наперевес. Вокруг дальше, чем видит глаз, простираются жёлтые засеянные поля — фермы Дружелюбия, с которых кормится весь город. К одному из подъемов наверх ведет едва протоптанная тропка, настолько узкая, что приходится идти по ней колонной по одному.        — Вот сюда нам тоже придётся лезть, как на крышу здания? — невесело бросает Кирилл, почёсывая затылок.       На сегодняшней тренировке ему здорово досталось от Сони. Парень проиграл поединок, ещё один, и это непременно скажется на его рейтинге, так что лишних поводов для веселья у него не предвиделось.        Гуменник отозвался ему, не оборачиваясь.       — Ну, если очень хочешь, то можешь. Для остальных покажу лестницы.       Он подвёл их отряд к массивной широкой двери в самом основании Стены, чёрной, герметичной, с гидравлическими засовами, покрытыми коррозией. Как она открывалась и открывалась ли вообще, Илья не представлял, но Пётр не собирался этого делать, сказав, что на самый верх подниматься они не будут, только на смотровую площадку, и повёл к куда более скромных размеров проёму, сразу за которым действительно была лестница.        — Как думаешь, что там дальше? — шепнул Малинин в спину Мише.        — Не знаю, — честно признался парень. — Никто не знает. Эрудиция лет пятнадцать назад отправляла дрона-разведчика, но он не вернулся. Сигнал пропал километров через десять от места запуска, а кроме изображений пустоши передать ничего не успел.       — Есть легенда, что Стену строили задолго до того, как появились фракции, — голос подала Самоделкина, карабкавшаяся следом. — Те, кто был до них, для укрепления города в случае угрозы войны. Кто-то приплёл даже, что в ней замурованы тела заключённых тюрем, потому строилась она, в основном, их силами.       Шайдоров недоверчиво помотал головой.       — Да ну, бред. Псевдоисторический антинаучный бред. Это не подтверждается никакими источниками.       Соня закатила глаза и не успела ничего ему ответить, потому что снизу их одёрнули, велев поменьше трепаться и лезть быстрее. Когда все они оказались на смотровой, продуваемой со всех сторон влажным неласковым ветром, Пётр стал впереди спиной к раскинувшейся перед ними бурой пустыне. На нём была плотная форменная куртка, полы которой заканчивались чуть выше середины бёдер, и туго обвязанный вокруг шеи чёрный шарф, а к уже знакомой портупее с левой стороны прикреплена кобура с пистолетом.       — Если результаты вашей инициации будут посредственными, то, вероятно, Вы попадете сюда, — говорит инструктор. — Сможете продвинуться по службе, но не слишком. На саму Стену поднимаются редко, так что будете патрулировать, в основном, вдоль ферм Дружелюбия.       — Зачем патрулировать? От кого? — спрашивает Коля настолько же встревоженно, насколько заинтересованно.       Гуменник коротко глядит на него и дёргает плечом.        — Полагаю, узнаете сами, если окажетесь здесь, — уклончиво отвечает он. — Те, кто не получили высокого ранга и сторожили ограду в юности, обычно сторожат её и дальше. Если это кого-то утешит, то почти все говорят, что это не так уж плохо.       Илья не мог не удивиться, не подозревая до этого, что разные работы в Бесстрашии сильно варьировались по уровню престижности. Список того, чем им всем можно было бы заниматься, был весьма ограничен: бесстрашные могли охранять порядок в черте города, присматривать за изгоями и трудиться в штаб-квартире фракции, нанося татуировки, изготавливая оружие или тренируя новобранцев, как Пётр с Владом. Дежурство на Стене прежде казалось Малинину привлекательным, почти расслабляющим занятиям, но, если верить словам инструктора, людей сюда подбирали по остаточному принципу, выбраковывая и списывая со счетов до конца жизни.       — А какого ранга достиг ты? — бросил Илья и тут же осёкся, вспомнив, что за самым первым ужином сказал им Дикиджи. — Ты был первым, да?        Глаза Гуменника скользнули по его фигуре медленно, загадочно и тускловато блестя.       — Был, да.       Внимание всей группы приковано к нему — видно, что Пётр такое не любит, но и не смущается или, по крайней мере, никак себя не выдаёт. Андрей спрашивает, отчего же он тогда мается с ними здесь, а не работает на командиров или не руководит сам, на что инструктор только жмёт плечами. Ветер треплет его причёску, края куртки и румянит лицо, но скрыть обозначившуюся за день усталость это не помогает.       — Не все живут, подкармливая свои и чужие амбиции. Не всем это нужно, и мне тоже. Возможно, кому-то из вас от этой мысли станет легче.       Когда они спускаются вниз, Илья буравит взглядом прямую, как штырь, спину Гуменника, начиная, наконец, разглядывать зерно рациональности в его картине мира. Все не могут быть первыми — это невозможно чисто математически.        А даже те, кто могут, никогда не удерживают этот статус вечно.