Скверный вечер

Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?

Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.

Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы…

Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная

И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.

И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная

Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…

Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка.

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.

Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой

И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.

Осень в Астрограде пахла мокрым камнем и палой листвой, которую ветер зашвыривал в сточные решетки. Мелкий дождь сеял с самого утра — нудный, холодный, совсем не часодейный. Елена Мортинова не любила такую погоду. Она предпочитала грозу: резкие порывы, срывающие шляпы, треск молний, вспыхивающих золотыми стрелами в черном небе. Это было хотя бы честно. Сегодняшний вечер был тихим и лживым. Она выбрала бар на окраине, далеко от Школы Светлых Часов, далеко от Рубинового Шпиля. Никто не узнает здесь директрису, чье слово весит больше, чем клятва. Никто не увидит, как она сидит за угловым столиком, сжимая пальцами тонкую ножку бокала. Одежда красивая, но не броская: темное платье с глухим воротом, скромное пальто, влажное от дождя. Волосы убраны в простой узел, ни единой драгоценности. Сегодня она не хотела быть Еленой Мортиновой. Она вообще не хотела быть. В баре пахло старым деревом, горьким элем и чужими судьбами. Посетителей было мало: пара подвыпивших часовщиков в дальнем конце, молчаливый бармен, протирающий стаканы. Где-то тихо играла мелодия, старая, как сам Астроград, — про время, что уходит, как вода сквозь пальцы. Елена сделала глоток. Напиток обжег горло, но не согрел. Она смотрела в окно, где за мутным стеклом расплывались огни фонарей, и мысленно возвращалась назад — в его кабинет. В его холодные, янтарно-зеленые глаза. Ты опять за свое, Елена? Сколько можно? Я тебе уже говорил — нет. Голос Нортона звучал устало. Без злобы, без раздражения даже. Просто устало. Словно она была не опасной женщиной с высшей степенью часодейства, а навязчивой мухой, бьющейся в стекло. Ты никогда не была мне нужна. Никогда. Пойми это наконец. Она поняла. Она всё поняла еще в тот момент, когда он, не глядя на нее, отвернулся к своим часограммам, считая разговор оконченным. Все ее многолетние интриги, планы, попытки уничтожить его дочь, заслужить его благосклонность, доказать свою незаменимость — всё разбилось о равнодушие, как волны о скалы Черновода. Пальцы сжали бокал до хруста, но она вовремя ослабила хватку. Не хватало еще разбить стекло прямо здесь, выдав себя с головой. Она Елена Мортинова. Она не плачет. Она не сломлена. Дождь за окном усилился, капли забарабанили по карнизу. Елена усмехнулась своим мыслям и допила остатки одним глотком. Перед ней возник бармен. Молча налил новую порцию, не задавая вопросов. Оно и к лучшему. — Мужчина? — спросил вдруг он, кивнув на ее бокал. — Или что похуже? — Что похуже, — ответила она, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Гораздо хуже. Бармен понимающе кивнул и отошел. Елена осталась одна под звуки дождя и старой мелодии. В баре стало душно. Или это ей так казалось. От выпитого кровь прилила к щекам, и мир начал терять резкость, словно кто-то наложил на реальность мутный эфер. Елена не заметила, как опустел третий бокал. Или четвертый? Она сбилась со счета. Бармен больше не спрашивал просто подливал, когда видел, что она тупо смотрит на пустое дно, и отходил к своим стаканам. Где-то после пятого бокала она перестала чувствовать вкус. Напиток уже не обжигал он тек внутрь, как безразличная вода, размывая остатки гордости, злости и той железной выдержки, которую она копила годами. Пальцы ослабли, и вилка, которой она бесцельно ковыряла салфетку, звякнула об пол. Елена даже не наклонилась поднять. В голове гудело. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как клубки испорченных временных нитей. Она пыталась вспомнить, зачем пришла сюда, и не могла. Вспоминалось только его лицо. Его голос: Ты никогда не была мне нужна. Ну и пусть. Ну и плевать. У нее есть Школа. У нее есть власть. У нее есть... она сама. Кто бы увидел не поверил бы. Великая Елена Мортинова, гроза часодеев, сидит в дешевом баре с мокрыми дорожками туши под глазами и пьяно щурится на огонек свечи. — Рассчитаться бы, госпожа, — деликатно кашлянул бармен, материализовавшись рядом. — Мы закрываемся. Госпожа? Она горько усмехнулась. Если бы он знал, какая она «госпожа». Бросила на стойку несколько купюр не глядя, не считая, щедро, как всегда сорила деньгами, когда не хотела тратить время. Бармен что-то говорил про сдачу, но она уже не слышала. Схватила пальто рукав вывернулся, она дернула его, чуть не упав с высокого табурета и пошатываясь, двинулась к выходу. Дверь поддалась с трудом, словно не хотела выпускать ее в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, смешался с дождем. Елена вдохнула резко, глубоко, и ее повело. Схватилась за мокрый косяк, переждала головокружение. Пальто накинула кое-как, не попадая в рукава, и шагнула под дождь. Улица плыла. Фонари расплывались в желтые кляксы, булыжники блестели от воды, отражая размытый свет окон. Она шла, не разбирая дороги, просто вперед куда глаза глядят. Каблуки стучали неровно, то громко, то сбиваясь в пьяную дробь. Лужи она не обходила наступала прямо в них, и холодная вода заливалась в туфли, но ей было всё равно. Дождь усиливался. Капли били по лицу, смешиваясь с остатками туши, стекали за воротник. Волосы, еще недавно убранные в аккуратный узел, распустились, намокли, прилипли к щекам. Она этого не замечала. Она шла и шла. Мимо темных витрин, мимо редких прохожих, что испуганно шарахались от странной женщины с безумными глазами. — Не нужна... — прошептала она в темноту. Язык заплетался. — Никогда... не была... Свернула в какой-то переулок. Узкий, грязный, пахнущий отсыревшим камнем и кошками. Где-то впереди тускло горел одинокий фонарь или ей это только казалось. Елену качнуло в сторону, плечо врезалось в шершавую стену. Она замерла, прижалась лбом к холодному кирпичу и засмеялась. Смех вышел хриплым, некрасивым, похожим на карканье. Подумать только. Она, Елена Мортинова, стоит в подворотне, пьяная в стельку, под проливным дождем, и смеется над собственной жизнью. Если бы Нортон увидел ее сейчас...испытал бы он хоть что-то? Отвращение? Жалость? Или просто прошел бы мимо, как проходят мимо попрошаек у входа в Ратушу? Она оттолкнулась от стены и пошла дальше. Куда не знала. Да и какая разница. Ноги сами несли ее прочь из Астрограда, прочь из этого мира, прочь из собственной кожи, которая вдруг стала тесной и чужой. В конце переулка блеснула вода. Река? Канал? Она не помнила, что здесь было. Остановилась на шатком мостике, вцепилась в мокрые перила и уставилась в черную воду, по которой барабанил дождь. Где-то в глубине души, под слоями алкоголя и боли, шевельнулась мысль: «А не шагнуть ли?» Но она тут же отогнала ее. Нет. Не дождется. Никто не увидит ее сломленной. Она еще вернется. Она еще покажет. Елена выпрямилась насколько могла, учитывая, что мир плыл и качался, одернула мокрое пальто и двинулась дальше, в темноту. Просто вперед. Куда глаза глядят. Ноги подкосились сами собой. Елена рухнула на первую попавшуюся скамейку, даже не взглянув, сухая ли та. Мокрое дерево холодило сквозь пальто, но ей было всё равно. Она откинулась на спинку и запрокинула голову. Небо над маленьким сквером было черным и бездонным. Дождь падал отвесно, капли летели прямо в лицо, и она не закрывала глаз. Просто смотрела. Просто дышала. Капли разбивались о лоб, о скулы, о искусанные губы. Холодные, чистые, бесконечные. Они смывали остатки туши, смывали запах бара, смывали мысли. На секунду показалось, что дождь может смыть и её саму. Разобрать на капли, растворить в этой мокрой осени, унести в сточную канаву вместе с жухлыми листьями. Она моргнула. Ресницы слиплись от воды. Где то высоко над головой скрипел старый фонарь, раскачиваясь на ветру. Желтый свет дрожал, плыл, распадался на мутные ореолы. Красиво. Странное спокойствие навалилось вместе с тяжестью выпитого. Мысли уже не метались, не царапали изнутри. Они улеглись, как усталые звери, свернулись клубком где то глубоко. Осталась только пустота. И дождь. Она смотрела, как капли собираются на ветках голых кленов, набухают, срываются вниз. Как вода бежит по чугунному бортику скамейки. Как мокрая листва блестит в свете фонаря, похожая на рассыпанные монеты. Всё это было просто. Всё это было не про неё. И от этого становилось легче. Она вдруг осознала, что замерзает. Пальцы в мокрых перчатках онемели. Плечи дрожали под насквозь промокшим пальто. Но встать не было сил. Да и куда вставать? Куда идти? Где её ждут? Ответ был простой и ясный, как этот дождь. Нигде. Она закрыла глаза. Капли теперь падали на веки, на ресницы, текли по вискам, затекали в уши. Мир сузился до шума воды: шелест по листве, барабанная дробь по скамейке, глухое журчание в водосточной трубе. Этот шум заполнял всё, не оставляя места для голоса Нортона, который всё еще звучал где то на грани сознания. Она глубоко вздохнула. Вода попала в нос, она закашлялась, но не шевельнулась. Просто позволила этому быть. Позволила дождю идти. Позволила себе сидеть на скамейке пьяной, мокрой, жалкой. Позволила себе не быть Еленой Мортиновой хотя бы эту ночь. Она не услышала шагов. Лишь тихий шелест, словно кто-то провел ладонью по мокрой листве. А затем голос. Насмешливый, глубокий, знакомый до дрожи. — Ну и зрелище. Великая Елена Мортинова валяется на скамейке в каком-то загаженном сквере. Как дешевая остальская шлюха после неудачной ночи. Елена не открыла глаз. Не шевельнулась. Только ресницы дрогнули, стряхивая капли. Нерейва стояла где-то рядом. Судя по голосу, чуть слева. Судя по тону, наслаждалась каждой секундой. — Даже не пытаешься встать. Даже не пытаешься принять приличный вид. Значит, совсем плохо. Значит, правда, — Нерейва помолчала. В ее молчании звенел смех. — Он тебя сломал, да? Мой сын наконец сказал тебе то, что ты боялась услышать все эти годы. Капли падали на лицо. Холодные. Равнодушные. Елена слушала их, а не ее. — Ты ведь думала, что достаточно просто ждать. Достаточно быть рядом. Достаточно избавиться от его дочери. И он посмотрит на тебя. Увидит. Полюбит, — Нерейва произнесла это почти ласково, и от этой ласки веяло могильным холодом. — А он не посмотрел. И не увидит. Никогда. Елена медленно разлепила веки. Над ней было черное небо и черный силуэт. Нерейва стояла под зонтом, сухая, безупречная, в своем вечном черном платье. Вуаль откинута, шрам на лице белеет в свете фонаря. Она смотрела сверху вниз. Не с ненавистью. Хуже. С брезгливым любопытством, как смотрят на раздавленную лягушку. — Что вы плачете здесь, одинокая глупая девочка, — произнесла Нерейва негромко и внятно, словно цитировала приговор. — Я не плачу, — прошептала Елена. Губы едва слушались. Язык все еще был чужим и тяжелым. — Это дождь. — Конечно, дождь. Дождь всегда плачет за тех, кто разучился. А ты разучилась. Ты вообще многое разучилась, Елена. Например, быть живой. Нерейва обошла скамейку, остановилась у изголовья. Кончик зонта едва не касался мокрых волос Елены. — Вас уже отравила эта осенняя слякоть. Не та, что на улице, а та, что внутри. Ты гниешь изнутри уже много лет. С того самого дня, как решила, что он будет твоим. Елена смотрела в небо. Капли падали в глаза, но она не моргала. — Я просто любила его. — Ты просто не хотела быть одна, — отрезала Нерейва. — И выбрала худший способ это исправить. Ты не любила его. Ты хотела владеть им. Нерейва наклонилась ниже. Теперь Елена видела ее лицо. Шрам, рассекающий скулу. Глаза, горящие холодным торжеством. И никакой жалости. Ни капли. — И когда вы умрете на этой скамейке, жалкая и пьяная, ваш мокрый трупик накроет утро. И никто не придет. Никто не заплачет. И он не придет. — Я знаю. Это вырвалось раньше, чем Елена успела подумать. Просто два слова. Тихие. Честные. Пьяные. Она знала. Она всегда это знала. Нерейва выпрямилась. Помолчала, кажется, удивленная такой простой и голой правдой. — Так не плачьте же, не стоит, моя одинокая глупая девочка, — проговорила она тише, почти без насмешки. Почти как колыбельную. — Распятая своей глупой любовью на мокрых улицах чужого города. Лучше встаньте. Затяните воротник потуже. И ступайте туда, где никто вас не знает. Где никто не спросит, кто вы. И кем вы пытались стать. Повисла тишина. Дождь шумел в листве. Где-то далеко прокричала ночная птица. — Я не могу встать, — сказала Елена. — Можешь. — Я не хочу. — Вот это правда. Вот это честно. Ты не хочешь. Ты вообще ничего не хочешь, кроме него. А его нет. И не будет. И с этим тебе придется жить. Нерейва развернулась. Каблуки стукнули по мокрому асфальту. Шаги начали удаляться. Стук каблуков становился все тише, сливался с шумом дождя. Нерейва уходила не оглядываясь, прямая и несгибаемая, растворяясь в осенней тьме. Елена осталась одна. Дождь все так же падал с неба. Фонарь все так же качался на ветру. Мир не изменился. Ничего не изменилось. Она лежала на мокрой скамейке, смотрела в черное небо и впервые за долгие годы не могла найти в себе ни злости, ни желания мстить. Елена закрыла глаза и позволила дождю падать дальше.