Холодный Питер

Эмоции не возвращаются аккуратно. Они возвращаются так, будто кто-то резко включил свет в комнате, где ты долго сидел в темноте. Софа впервые за долгое время почувствовала это утром — не пустоту. А раздражение. Резкое, живое, почти забытое. Она не поняла, что с этим делать. Потому что пустота была привычной. А это — нет. В школе всё стало хуже и лучше одновременно. Лучше — потому что она снова реагировала. Хуже — потому что реагировала слишком резко. — Ты опоздала, — сказал учитель. — Я знаю, — ответила она слишком быстро. Тишина в классе стала другой. Не нейтральной. А настороженной. Рештенко посмотрел на неё. Долго. Она почувствовала это даже не глядя. — Ты злишься, — сказал он позже. — Я нормальная. И вот это “нормальная” уже звучало не как защита. А как попытка удержать себя. Селевко заметил первым: — Ты опять стала резкая. — Я не резкая. — Ты просто… живая, — сказал он осторожно. Софья усмехнулась. Слишком быстро. — Это плохо звучит. И правда была в том, что ей самой это казалось опасным. Потому что эмоции вернулись не целиком. А кусками. В один день она могла смеяться над чем-то глупым. В другой — молчать так, будто её снова нет. И хуже всего было то, что Георгий это видел. Не комментировал. Не давил. Просто оставался рядом, когда её “переключало”.

***

Однажды после школы они шли вместе. Обычный дождь. Обычный Питер. И вдруг она резко остановилась. — Всё раздражает, — сказала она. Он не удивился. — Что именно? — Всё. Пауза. — Даже я? И вот тут она замерла. Слишком долго. — Иногда — да, — честно сказала она. Тишина. Он кивнул. — Окей. И просто пошёл дальше рядом. Это “окей” было хуже любой ссоры. Потому что он не испугался. А значит — не отступил.

***

Через пару дней случился откат. Сильный. Софья пришла в школу молчаливая, закрытая. Снова. Но не как раньше. Теперь это было не “пустота”. А усталость от себя. — Ты опять пропала, — сказал Георгий. — Я здесь, — резко ответила она. — Нет. И она вспыхнула. — Хватит говорить мне, где я! Класс замер. Она сама испугалась своей реакции. Слишком сильной. Слишком живой. Георгий не отступил. Но голос стал тише: — Ты злишься не на меня. — Откуда ты знаешь?! Пауза. — Потому что ты сейчас не на меня смотришь, — сказал он спокойно. — Ты смотришь сквозь всё. И это попало точно. Софья резко замолчала. Вечером она не пришла туда, где они обычно встречались. Но он всё равно ждал. Потому что теперь это было не про привычку. А про то, что если он не придёт — она снова исчезнет. Она появилась позже. Мокрая, злая, усталая. — Я не хочу, чтобы ты ждал, — сказала она сразу. — Я не спрашивал, — ответил он. Пауза. Она опустилась на ступеньку. — Я не понимаю себя, — тихо сказала она. И это было уже не отталкивание. А признание без защиты. Он сел рядом. — Я тоже не всегда понимаю тебя, — сказал он честно. — Но я стараюсь и остаюсь. Она усмехнулась. Слабо. — Это звучит как проблема. — Это она и есть, — ответил он. И впервые они оба это признали. Не как трагедию. А как факт. Софья посмотрела на него. И вдруг сказала: — Я иногда хочу, чтобы тебя не было рядом. Он кивнул. — Я знаю. Пауза. — И всё равно ты здесь, — добавила она тише. — Да, — сказал он. И это не было давлением. Это было решение, которое уже не пересматривают каждый день. И вот здесь стало ясно: её возвращение эмоций не делает их ближе. Оно делает их сложнее. Потому что теперь есть любовь (или что-то рядом с ней), страх зависимости, и невозможность снова стать “ничего не чувствую”.