Право на жизнь

Дыши со мной в унисон Ещё, ещё и ещё Я чувствую твою дрожь Ведь это мой обезбол

(Три дня дождя — Я и одиночество)

Дверь в дом Наруто открылась со второго раза — пальцы не слушались. Саске стоял рядом и просто ждал, наблюдал. В прихожей горел жёлтый ночник, — Хината забывала выключать. Пахло стиральным порошком, ванилью и чем-то сладким, может быть, печеньем, оставленным на кухне. Наруто закрыл дверь на защёлку. Не включал верхний свет. В темноте было легче — легче снимать маски, легче дышать. Учиха стянул плащ одной рукой — привычным, отработанным движением: пальцы расстегнули верхнюю пуговицу у горла, потом дёрнули за край, и ткань сползла с плеч, упала на пол. Пустой левый рукав повис было, но Саске ловко подхватил его, отстегнул от пояса и бросил плащ на стоящий рядом стул. Наруто наблюдал. Саске всегда раздевался красиво. Не специально — просто тело помнило старые привычки, каждое движение выверено. Сначала плащ. Потом — пауза, чтобы перевести дыхание — рубашка. Тёмно-серая, дорожная, с пятнами пота и крови на вороте. Он стянул её через голову — рука потянула ткань вверх, голова нырнула, и через секунду Саске стоял перед Наруто голый по пояс. Торс всё ещё красивый, но уже давно не юношеский. Мышцы проступили резче, суше. Он всегда держал себя в форме, ненамеренно, просто постоянные тренировки и бои. Кожа бледная, почти прозрачная в свете ночника, с сеткой старых шрамов: на животе след от удара кунаем, на правом боку ожог полученный в стране Железа лет пять назад, на левом плече, прямо у культи, — неровный багровый рубец, Саске не рассказывал, откуда он. Правая рука — сильная, жилистая, пальцы длинные. Следы от старых тренировок с мечом: мозоли на ладони, сбитые костяшки. И пустота слева. Короткий обрубок выше локтя, стянутый гладкой тканью старого шрама. Наруто смотрел на эти шрамы, как на карту, по которой можно прочесть все войны, которые Саске прошёл без него. — Продолжай. — Голос изменился. Стал ниже, ровнее, без той дежурной теплоты, которую он раздавал всем направо и налево. Домашний голос, настоящий. Предназначеный только для него. Саске молча стянул ботинки — носками одной ноги в другую, привычно. Потом расстегнул пряжку брюк, спустил их и бельё одним движением и остался совсем нагим. Он никогда не смущался своего тела. Перед Наруто — тем более. Узумаки прошёл в спальню, бросил на кровать две подушки — одну к изголовью, вторую поперёк. На тумбочку поставил смазку — стеклянный флакон без этикетки. — Иди сюда, — позвал, не оборачиваясь. Саске вошёл и остановился у края кровати. Ждал. Наруто повернулся к нему. Подошёл вплотную. Теперь они стояли так близко, что животы почти касались. Он провёл пальцами левой руки по лицу Саске: по скуле, по губе, по подбородку. Тот не двигался, только дышал чаще. — Давно мы так не делали. — Полгода, — ответил Учиха. — Ты отменил две встречи. — Потому что ты не предупреждал о возвращении. — Боялся, что ты скажешь «нет». Наруто криво усмехнулся. — Я никогда не говорил «нет». — Однажды скажешь. — Не дождёшься. Он взял Саске за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Сегодня никаких «подожди» и «мне пора». — Голос спокойный, почти ледяной. — Ты будешь делать то, что я скажу и говорить только то, что я разрешу. Понял? Саске медленно кивнул. — Словами. — Да, — на выдохе. — Да — кто? Пауза. В глазах Саске блеснуло — не вызов, скорее смирение, которое он позволял себе только здесь, только в этой комнате, только с Ним. — …Да, Хокаге-сама. Узумаки вдохнул глубже. Это слово — официальное, холодное — от него звучало лучше любого комплимента. Смирение, покорность — во взгляде, в словах, в движениях — во всём. — Хороший мальчик, послушный… — сказал он. И у Саске дрогнули ресницы. Плечи опустились — расслабление, которого он ждал полгода.