Амбивалентность

Тяжелые звенья черного железа с глухим стуком легли на плечи, намертво прижимая спину к глубокой кожаной обивке. Феанаро рванулся вперед, но цепь на шее натянулась, упираясь в горло и заставляя его хрипло глотнуть спертый, непривычно теплый воздух. Вопреки ожиданиям, кости были целы, а на коже под разорванным, окровавленным камзолом почти не осталось новых следов от орочьих кнутов или огненных плетей демонов. Его не ломали, не топтали во прах у подножия черного трона, а бережно, словно драгоценную добычу, притащили сюда. Он обвел диким, яростным взглядом комнату. Окружающая обстановка пугала своей неуместностью. Здесь не было давящих сводов Ангбанда, сочащихся ядом стен или хладного камня подземелий. Вокруг царил покой, пахло сухими травами и дорогим деревом, а мягкий ковер под ногами скрадывал малейший звук. Моргот никогда не терпел подобного изящества, его суть требовала масштаба и разрушения, а значит, эта обитель принадлежала кому-то другому. Тому, кто умел ждать и созидать извращенную, тихую красоту. Ноги Феанаро намертво прикрутили к тяжелым ножкам кресла, лишая малейшей опоры. Свободными оставались лишь кисти рук, но длины цепей не хватало, чтобы дотянуться до гладкой деревянной столешницы, стоявшей прямо перед ним. В самом центре стола, на резной подставке, покоился совершенный темный шар. Феанаро замер, и его сердце пропустило удар. Это было его творение, один из Палантиров, оставленных в Валиноре. Круг просветлел, внутри него заклубился серый дым, и на гладь стекла выплыли отчетливые, живые образы. — Этого не может быть, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. В глубине камня его сыновья, бледные от горя и ужаса, бережно несли на плащах его собственное израненное, полуживое тело. Феанаро видел каждый шрам на своем лице, видел, как шевелятся губы, изрыгая последнее, страшное проклятие в адрес Врага. А затем стекло озарилось неистовым, пожирающим пламенем. Экран Палантира бесстрастно показывал, как дух Нолдорана покинул оболочку, и колоссальный внутренний огонь в одно мгновение обратил плоть в серый пепел, развеянный ветром над склонами Эред Горгорот. Ужас, леденящий и абсолютный, сковал его мысли. Он сидел здесь, чувствуя биение крови в жилах и тяжесть оков, но для всего остального мира, для его верных сыновей и воинства, его больше не существовало. Кем же он был теперь — призраком или самым тщательно скрываемым секретом этой крепости? Тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пленника, длилась долго, превращая минуты в бесконечные часы томительного ожидания. Из плотной тени в глубине комнат, из-за тяжелой портьеры, ведущей, по всей видимости, в спальню, бесшумно соткался силуэт. В залитый мягким светом покой неторопливо вошел изящный, высокий Майа, облаченный в просторный домашний халат. Его огненно-рыжие волосы мягкими волнами спадали на плечи, а необычные, пронзительно-желтые глаза смотрели с пристальным, хищным интересом. Самым жутким в его появлении была аура — от этого существа исходило ровное, умиротворяющее блаженство, напрочь лишенное удушливой злобы Ангбанда, но этот светский, почти домашний вид лишь подчеркивал смертоносную опасность, скрытую в его осанке. — Ну и как тебе спектакль? — негромко спросил он, изящным жестом поправляя ворот халата, и в голосе его проскользнуло легкое, будничное утомление. — Уф, ну и морока — фана заново отращивать. Феанаро не шевельнулся, его взгляд был намертво прикован к хозяину комнат. Внутри великого мастера бушевал ураган из уязвленной гордости, леденящего непонимания и дикого, слепого гнева, который он не мог излить. Рыжий Майа тем временем подошел к невысокому столику, неторопливо наполнил вином тяжелый кубок и, вернувшись к креслу, осторожно вложил его в скованные, занемевшие пальцы пленника. Шок от увиденного в Палантире и общая растерянность были настолько велики, что гордый нолдо, вопреки своей обычной непримиримости, подчинился чужой воле. Он сделал короткий, чисто машинальный глоток, просто чтобы смочить пересохшее от жара горло, но напиток мгновенно заставил его замереть. Вино оказалось изумительным, густым и ароматным — этот неповторимый вкус спелого, согретого благословенным светом винограда Йаванны невозможно было перепутать ни с чем, ведь его подавали лишь к столу самих Валар. Майа пристально вгляделся в лицо Феанаро, безошибочно считывая промелькнувшую в его глазах догадку и горькое узнавание. На тонких губах незнакомца заиграла довольная, понимающая улыбка. — Ага, оттуда и украдено, — подтвердил он, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Сладкая, наполненная благословенным теплом влага обожгла гортань. Феанаро резко дернул кистью и одним яростным, жадным глотком осушил тяжелый кубок до самого дна, словно пытаясь вытравить из себя ледяной ужас последних часов. Чудесный напиток подействовал мгновенно: по жилам разлился живительный жар, остатки слабости испарились, а разум, еще мгновение назад ошеломленный увиденным в Палантире, вновь обрел свою былую, бритвенно-острую ясность. Шок отступил, уступая место ледяной, расчетливой злости плененного короля. Он резко бросил пустой кубок на деревянную столешницу, так что благородный металл звонко ударился о край резной подставки Палантира. Феанаро подался вперед, насколько позволяла сдавившая горло цепь, и вперил в желтоглазого Майа прямой, испепеляющий взгляд, в котором больше не осталось и следа прежней растерянности. — Кто ты такой, и по чьему праву ты удерживаешь меня здесь, вдали от моего воинства? — голос нолдо окреп, зазвучав с прежней властной силой, раскатываясь под невысокими сводами уютных покоев. — Чье лицо видели мои сыновья на погребальном костре, если я жив и стою перед тобой? И какая судьба уготовлена тому, чье имя заставляет содрогаться саму тьму твоего господина? Вместо ответа Майа лишь неуловимо повел плечами. Его лицо вдруг подернулось легким маревом, черты поплыли, утончаясь и перестраиваясь с пугающей, неестественной быстротой. Тонкие губы стали шире, разлет бровей сделался резким и гордым, а в очертаниях скул проступила до боли знакомая, фамильная жесткость рода Финвэ. Мгновение — и на него смотрел... он сам. Перед Феанаро стоял его собственный, точный до мельчайшей черточки двойник, и лишь пламенеющие рыжие волосы, которые Майа то ли забыл, то ли просто поленился изменить, нарушали эту безупречную, жуткую иллюзию. Новый Феанаро слегка склонил голову набок, и когда он заговорил, у пленника перехватило дыхание. Гортанный, звенящий металлом голос, неповторимые, чисто королевские интонации и даже едва заметный, уникальный акцент — все было скопировано с абсолютной, пугающей точностью. — Кто ты такой, и по чьему праву ты удерживаешь меня здесь, вдали от моего воинства? — с точно таким же ледяным высокомерием произнес рыжеволосый двойник, в точности повторяя каждое движение губ и яростный блеск глаз. — Чье лицо видели мои сыновья на погребальном костре, если я жив и стою перед тобой? И какая судьба уготовлена тому, чье имя заставляет содрогаться саму тьму твоего господина? Настоящего создателя Сильмариллов захлестнула новая, еще более мощная волна шока, от которой по спине пробежал неестественный хлад. Его великий разум, всегда находивший объяснение любым тайнам мастерства, сейчас наткнулся на глухую, непреодолимую стену. Это было не просто глумление или искусный морок, а полное, абсолютное хищение его сути, его голоса и его индивидуальности. Феанаро почувствовал, как внутри все сжалось от дикого, почти суеверного ужаса: в палантире он видел свою смерть, а теперь перед ним стоял живой, дышащий ответ на то, как именно его обманули, и как легко этот чужак занял его место в судьбе Арды. — Да кто ты такой? — выдохнул Феанаро, рванувшись вперед всем телом, отчего тяжелые цепи взвыли, впиваясь в натянутую кожу. Лицо двойника вновь подернулось зыбкой рябью, стирая чужие королевские черты, и перед пленником снова предстал рыжеволосый Майа. Он мягко откинулся назад, убирая руки в карманы домашнего халата, и посмотрел на скованного нолдо со странной смесью гордости и внезапно нахлынувшей усталости. — Я Майрон, — ответил он негромко, и в его голосе больше не было прежнего издевательского тона. — И я метаморф плоти и сути. Феанаро замер, ловя каждое слово. Имя Майрона было известно в Валиноре, его знали как одного из самых одаренных учеников Ауле, великого кузнеца, чей талант когда-то вызывал уважение. Но то, что этот мастер сотворил сейчас, выходило далеко за пределы обычного ремесла. — Я украл тебя у Моргота, — продолжил Майрон, и на его изящном лице вдруг проступила мрачная, глубокая тень, а желтые глаза на мгновение потускнели. — При том что мы в Ангбанде, и он сильнее. Сам понимаешь, первая же твоя глупость будет стоить дыбы нам обоим. Слова Майрона ударили по самолюбию Феанаро не хуже орочьего кнута. Внутри великого мастера вспыхнуло дикое, уязвленное неистовство. Его, верховного короля Нолдор, лидера великого исхода, чья воля вела за собой тысячи эльдар, посчитали вещью, которую можно просто украсть из-под носа у Темного Властелина. Но еще сильнее его поразила внезапная правда, скрытая в словах этого отступника. Гордость велела Феанаро рассмеяться в лицо предателю и высказать все свое презрение к рабам Моргота, однако бритвенно-острый разум мгновенно оценил обстановку. Этот Майа пошел на безумный риск, обманув собственного господина и инсценировав гибель короля нолдор перед всем миром. Взгляд Феанаро скользнул по стенам уютных покоев, которые теперь казались не просто тюрьмой, а надежно спрятанным убежищем посреди кипящего котла подземной крепости. Феанаро крепко сжал зубы, сдерживая рвущееся наружу проклятие, и заставил себя успокоить бешено бьющееся сердце. Отрезвление пришло быстро, вытесняя остатки слепого гнева и оставляя лишь холодный, расчетливый анализ ситуации. Его взгляд, тяжелый и проницательный, заново пересчитал звенья цепей, оценил толщину кожаной обивки кресла и вновь вернулся к лицу рыжего Майа. — Если ты рискнул своей шкурой, обманув того, кому присягнул, значит, тебе нужна моя голова, а не мой пепел, — негромко, но отчетливо произнес Феанаро, и в его голосе проступила опасная, вкрадчивая сталь. — Зачем ученику Ауле живой создатель Сильмариллов в самом сердце вражеской цитадели, если для всего мира он уже сгорел? Майрон едва заметно повел бровью, принимая этот тон. В тишине комнаты стало слышно, как за толстыми стенами, где-то глубоко внизу, глухо рокочут кузни Ангбанда, напоминая о близости чудовищного господина этой крепости. Майрон шагнул вперед и опустился на край тяжелого стола, прямо рядом с темным шаром Палантира. Он подался к пленнику, уперев ладони в колени, и его желтые глаза вспыхнули ровным, глубоким внутренним светом, начисто лишенным прежней хищности. — Я могу вернуть тебе твои Сильмариллы, — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью произнес он, и от этих слов у Феанаро перехватило дыхание. — Если ты мне покажешь, как ты их создал. В осанвэ. Без утайки. Прежде чем нолдо успел вытолкнуть из груди резкое, полное презрения и недоверия отрицание, Майрон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Пространство между ними неуловимо дрогнуло. Рыжий Майа приоткрыл свое сознание, убирая ментальные щиты ровно настолько, чтобы эльда мог заглянуть внутрь и проверить его намерения. Феанаро, обладавший величайшей ментальной силой среди своего народа, мгновенно коснулся чужого разума. Это было короткое, но предельно острое погружение. Нолдоран не увидел ни чертогов его духа, ни скрытых планов, ни секретов мастерства — Майрон надежно запер все остальные уголки своих мыслей. Однако в той малой части, что была явлена, горело лишь одно: чистая, звенящая правда. Майа действительно не лгал в своем обещании. Он действительно был готов пойти против Моргота ради этой сделки, и в его намерениях вернуть Камни не крылось двойного дна или ловушки. Феанаро вернулся к реальности, прерывисто выдохнув через нос. Намерения вражеского Майа были кристально честными, но сама цена заставляла сердце короля сжиматься от ярости и сомнений. Нолдо криво усмехнулся, и в этой усмешке сквозило леденящее, чисто королевское презрение. Он подался вперед, насколько позволяли натянувшиеся железные кольца на шее, и уставился прямо в желтые зрачки Майрона. — Ты безумен, ученик Ауле, если думаешь, что я выверну перед тобой свою душу ради Камней, которые ты даже не сможешь удержать, — голос нолдо вибрировал от сдерживаемого гнева. — Мой секрет — это моя суть, а не товар на торжище Ангбанда. Ты хочешь украсть Сильмариллы у своего господина, но у тебя не хватит духа даже на то, чтобы просто вынести их из его сокровищницы. Докажи сперва, что твоя воля сильнее страха перед Морготом, принеси мне хотя бы один из них, и тогда мы поговорим о тайнах мастерства. А до тех пор ты для меня — лишь вор, у которого не хватило смелости довести кражу до конца. — Идиот! — психанул Майрон, резко выпрямляясь и с силой ударяя кулаком по столешнице, отчего Палантир в своей подставке жалобно звякнул. — Ты реально не понимаешь? Вся его напускная вальяжность и домашнее спокойствие слетели в одно мгновение, обнажив кипящую, нетерпеливую натуру мастера, чьи расчеты наткнулись на стену чужого упрямства. Он заметался по комнате, раздраженно взмахивая широкими рукавами халата, и его желтые глаза гневно сверкали в полумраке покоев. — Я не могу их вынести, не заменив подделками, — в сердцах бросил он, оборачиваясь к пленнику и тяжело дыша. — А чтобы сделать подделки, мне надо знать, как! Они не в сокровищнице, они в короне. Ее ковал я. И сковал так, чтобы вокруг Камней шла коррозия. Раз в несколько месяцев Он поручает мне ее чистить. До тех пор мне нужна изготовленная подмена. Феанаро молча следил за его перемещениями, и ярость, еще секунду назад душившая короля, сменилась глубоким изумлением. Перед ним раскрывался не просто дерзкий план побега или кражи, а тончайшая, годами выверенная инженерная диверсия. Майрон просчитал все до мельчайших деталей, использовав доверие своего жуткого повелителя и свое мастерство кузнеца, чтобы создать идеальную лазейку. Гордость нолдо все еще сопротивлялась мысли о раскрытии сокровенных тайн, но теперь он видел перед собой равного — мастера, способного перехитрить саму Тьму ради безупречного замысла. На вопросы об устройстве короны Майрон лишь раздраженно отмахнулся, прерывая Феанаро на полуслове. — Сам увидишь. Если доживешь. Если ты не сумеешь спрятаться... он учует. Пока он спит, но это дня на два. До тех пор мне нужны твои знания, это раз, и нужно научить тебя прятать ауру. — Как прятать? — изумился Феанаро, искренне не понимая, как столь мощное, пламенеющее фэа, как его собственное, можно скрыть от взора сильнейшего из Валар. — Примерно так, — ответил Майа. Он не стал менять облик, не перестроил ни одной черты своего лица и остался стоять в том же домашнем халате. Но в следующее мгновение свет в комнате померк. Благостная, чистая аура свернулась и исчезла, а изнутри рыжеволосого Майа хлынула первозданная, удушливая тьма. Это был истинный Гортхаур — жестокий, хладнокровный палач, чье присутствие сковывало волю и заставляло кровь стынуть в жилах. Сила Тьмы заполнила покои, давя на сознание пленника, а затем Майрон коротко выдохнул и скинул этот кошмар, словно обычную маску, вновь вернув себе прежний будничный вид. — Если твоя гордыня не позволит научиться, я сотру тебе память и сдам Ему, — жестко и без прикрас добавил он, глядя прямо в глаза эльда. — Я игрок, но не самоубийца. Говорю прямо. Феанаро молчал, тяжело и размеренно дыша, пока в его разуме с грохотом рушились прежние преграды. Выбор перед ним стоял предельно простой, сузившийся до двух леденящих душу исходов: либо он переступает через себя, отдает свои знания и получает шанс вернуть Сильмариллы, либо его ждет окончательная, бесславная гибель в пыточных казематах Моргота. Но по-настоящему сильно, до самой глубины его уязвленного существа, укололо последнее условие. Величайший мастер среди детей Илуватара, чьему гению поражались в Амане, впервые в жизни предстал в роли потенциального неумехи, уязвимого из-за вероятности провала. Мысль о том, что он может оказаться плохим учеником для вражеского Майа, отозвалась внутри него горькой, обжигающей обидой. — Ты получишь то, что просишь, — процедил Феанаро через сжатые зубы, и его скованные пальцы до белизны впились в подлокотники кресла. — Начинай свое обучение, Майрон. Я не стану причиной твоей смерти, но и своей участи я не уступлю никому. — Показывай про Камни, — потребовал Майрон, подходя ближе и зависая над креслом, словно хищная птица. — Пока твой дух еще чист. Потом может не получиться. Он заглянул в глаза нолдо, и в его желтых зрачках снова отразился тот самый нетерпеливый, лихорадочный блеск. Было очевидно, что как только начнется укрощение ауры и погружение во тьму, первозданный свет внутри фэа Феанаро начнет искажаться, и тончайшие нюансы великого мастерства будут навсегда утеряны для понимания. — Клянусь Эру, не стану пользоваться в злых целях, — добавил Майа, небрежно махнув рукой, словно мимоходом вставил в разговор незначительное междометие. Феанаро буквально перекосило от такой легкости. Для него, связавшего себя и своих сыновей страшной, нерушимой клятвой именем Илуватара, которая теперь жгла его изнутри и вела на гибель целый народ, подобное отношение к имени Единого было верхом святотатства. Нолдоран ожидал громогласного обета, дрожи земли или хотя бы секундного благоговения, а этот отступник выплюнул священные слова так, будто говорил о погоде или о качестве того самого украденного вина. Великий эльда почувствовал, как к горлу подкатывает волна дикого, удушливого презрения вперемешку с горькой иронией: его судьбу и судьбу его Камней сейчас решал существо, для которого даже высшие зароки были лишь пустой разменной монетой. Тем не менее, выбора не оставалось. Разум Майрона снова приоткрылся, ожидая потока чужих воспоминаний, и Феанаро, подавив брезгливость, заставил свое сознание потянуться навстречу. Он медленно закрыл глаза, вызывая из глубин памяти ослепительные образы Валинора, сияние Двух Древ и самый первый, священный миг, когда жидкий силима впервые вобрал в себя этот чистый, нетленный свет.