Амбивалентность

Великий мастер распахнул самые потаенные глубины своего духа, без утайки отдавая чужому разуму все, ради чего жил. Перед мысленным взором Майрона единым, непрерывным потоком пронеслись формулы, пропорции, тончайшие колебания воли и те самые сокровенные мгновения, когда непокорное вещество силима улавливало и запечатывало внутри себя живой свет Древ. Феанаро отдавал это знание с замиранием сердца, уверенный, что на осознание и повторение подобного гения у любого, даже у Майа, уйдут долгие годы упорного труда. Но то, что произошло дальше, повергло короля нолдор в пугающее оцепенение. Майрон отстранился, его желтые глаза на миг остекленели, переваривая колоссальный объем информации, а затем его фигура вновь подернулась зыбким маревом. Из очертаний халата и рыжих волос с пугающей четкостью проступил безупречный, абсолютный облик самого Феанаро — но на сей раз метаморф переродился до самого основания, полностью скопировав не только плоть, но и саму творческую суть великого эльда. Двойник резко повернулся к столу, и началось жуткое, противоестественное действо. Майрон принялся творить, но все его движения, жесты и манипуляции с инструментами и ментальной энергией происходили словно на безумной, ускоренной перемотке. То, на что у настоящего Феанаро в благословенном Амане уходили долгие недели изнурительного, медитативного труда, этот оборотень воспроизводил с пугающей легкостью. Руки лже-Феанаро порхали над столом, выстраивая энергетические каркасы, смешивая компоненты и сплетая потоки силы с быстротой, недоступной для восприятия смертного глаза. Весь сложнейший процесс творения уложился примерно в один час. В самом конце этого безумного часа над деревянной столешницей зажглись три чистые, ослепительные точки. У Феанаро перехватило дыхание, а к горлу подкатил липкий, леденящий ужас. На столе покоились три новорожденных Камня. Самым страшным было то, что это не были бездушные фальшивки, стекляшки или искусные иллюзии. Дух нолдо, неразрывно связанный с Сильмариллами, отчетливо почувствовал, как эти новые творения отзываются в его собственном естестве — они грели, вибрировали и излучали ту самую, неповторимую святую благодать. Их только что, на его глазах, из украденных знаний создал вражеский Майа-оборотень, разрушив миф об уникальности величайшего подвига в истории Арды. Феанаро сидел в глубоком кресле, бледный как полотно, чувствуя, как внутри него с грохотом рушится весь его мир, а собственное величие рассыпается в прах перед этим невероятным, пугающим мастерством подражателя. Облик великого мастера опал, словно догоревшая свеча, и в кресло напротив тяжело опустился сам Майрон, вернувший свой прежний вид. От его недавней горделивой осанки и хищного блеска в глазах не осталось и следа. Рыжий Майа выглядел пугающе истощенным, выжатым как тряпка, а его некогда яркая, золотистая аура почти погасла, едва теплясь вокруг бледного, осунувшегося лица. Цена за этот часовой триумф подражания оказалась колоссальной — метаморф отдал почти все свои внутренние силы, чтобы совершить невозможное. Феанаро долго смотрел на три сияющих камня, затем перевел взгляд на угасающего духа. Шок и обида внутри него уступили место леденящему, отрешенному пониманию. — Ты украл не просто формулу, ты украл мою жизнь, — голос нолдо прозвучал тихо, но в нем отчетливо звенела зловещая, тяжелая сталь. — Ты сотворил их, Майрон. Но посмотри на себя. Ты почти развоплотился ради этого часа. Теперь я вижу, что Сильмариллы невозможно штамповать в кузнях Ангбанда, как орочьи мечи. Ты сотворил чудо, но цена ему — твоя собственная суть. И если ты сейчас же не научишь меня прятаться, твой великий господин проснется и обнаружит здесь два пустых, безжизненных огарка вместо двух великих мастеров. — Да тихо ты... за полчаса восстановлюсь, — едва слышно прошептал Майрон, с трудом ворочая пересохшим языком и криво, вымученно улыбаясь. — Только, уж прости, в этой благостной форме я с Моргота силу тянуть не могу. Потерпи меня противным. Рыжий Майа тяжело закрыл глаза, и его изможденное лицо вновь подернулось зловещей рябью. Изящный домашний халат и благородные черты растворились, уступая место истинному, кошмарному естеству. Он снова обратился в Гортхаура. Но сейчас этот владыка оборотней не щеголял пугающим могуществом: его темная ипостась предстала такой же иссякшей, немощной и едва живой, словно подраненная ночная тварь. С трудом удерживая равновесие, метаморф судорожно вдохнул и потянулся всем своим существом к черным стенам покоев. Из каждой невидимой щели, из каждого шва между вековыми камнями Angband наружу поползла первозданная, липкая тьма. Тяжелые, удушливые сгустки векового зла, сочащиеся ядом и чужой болью, потянулись к истощенному духу. Гортхаур принимал эту черноту жадно, с каким-то утробным, голодным упоением, буквально всасывая и поедая концентрированный мрак, скопившийся в цитадели его господина. Воздух в комнате мгновенно стал ледяным и мертвым. Настоящий Феанаро почувствовал, как эта хлынувшая из стен скверна забивает легкие и пытается сокрушить его свободное фэа. Единственным, что удерживало короля Нолдор от безумия и удушья в этом чудовищном водовороте, был чистый, теплый свет трех новорожденных Камней, лежащих на столе. Пленник неотрывно смотрел на это сияние, подпитываясь им, но его взгляд то и дело возвращался к пиршеству темного духа. Против воли, сквозь всю свою брезгливость, ненависть и гордость эльдарского владыки, Феанаро ощутил глубокое, гипнотическое восхищение. «Какая немыслимая, жуткая всеядность, — думал он, не сводя глаз с поглощающего мрак чудовища. — Он берет самую грязную, извращенную силу этой выгребной ямы и обращает ее в чистую энергию творения. Великий Ауле учил нас обрабатывать благородный металл и чистейшие самоцветы, но этот отступник пошел дальше. Он научился жрать саму Тьму, перемалывать ее внутри себя и выплескивать наружу совершенным искусством. Он безумен, он омерзителен, но его природа безгранична. Если это существо способно переварить скверну Моргота и сотворить Сильмариллы, то в этой войне у меня появился самый опасный и самый невероятный союзник». — А, оценил мою всеядность, — негромко произнес Майрон, и в его голосе снова зазвучала былая, уверенная сила. На его лице, стремительно терявшем мертвенную бледность, заиграла довольная, понимающая улыбка. Насытившись концентрированным мраком цитадели, Майа здорово ожил. Он порывисто наклонился к столу и первым делом аккуратно, но быстро спрятал три новорожденных Сильмарилла в тяжелый, плотный свинцовый ларец, напрочь отсекая их яркое, выдающее присутствие сияние. Одновременно с этим движением его суть вновь неуловимо перетекла в прежнюю, светлую и изящную ипостась, а остатки удушливой жути послушно загнались обратно в глубокие щели каменных стен. В комнате снова воцарился мягкий покой, но Феанаро, внезапно лишившийся спасительной ментальной опоры на свет Камней, резко побледнел и покачнулся в своем кресле. Рыжий Майа мгновенно заметил эту слабость. Он подошел к столику, вновь наполнил тяжелый кубок до самых краев тем самым изумительным, краденым валинорским вином и протянул его эльфу. Гордый нолдо, истощенный недавним ментальным слиянием и натиском тьмы, молча перехватил кубок скованными пальцами и осушил его до дна. Майрон тут же, без лишних слов, плеснул ему вторую порцию, которую Феанаро принял так же машинально. Благородный напиток Йаванны, созданный для бессмертных Валар, в таких количествах подействовал хмельным жаром. В голове короля нолдор впервые за долгие эпохи жизни слегка зашумело, мысли стали непривычно тяжелыми, а былая настороженность слегка притупилась под действием сладкого тепла. Он откинул голову на кожаную спинку кресла, чувствуя, как цепь на шее больше не кажется такой леденящей, и уставился на хозяина покоев затуманенным, но все еще гордым взглядом. — Ты кормишь меня нектаром Валинора посреди этой зловонной ямы и прячешь свет, который сам же только что сотворил, — негромко проговорил Феанаро, и его голос из-за легкого хмеля звучал на удивление спокойно, почти отрешенно. — Твоя магия извращена, Майрон, но она безупречна. Ты заставил меня увидеть чудо и кошмар в один и тот же час. Теперь, когда твоя сытая тьма улеглась, покажи мне, как смертный дух может стать невидимым для ока твоего господина, пока это вино окончательно не усыпило мою бдительность. Майрон тихо рассмеялся, покачав головой, и присел на подлокотник соседнего кресла, скрестив ноги. Его желтые глаза впились в лицо захмелевшего эльда с пугающей, проницательной серьезностью, начисто лишенной прежнего легкомыслия. — Я не могу показать, пока ты не откроешь глаза по-настоящему, — негромко, но веско произнес Майа, наклоняясь ближе к пленнику. — А для этого нужны не чертежи и не формулы ремесла. Нужны осознания. Прятать ауру — значит сжимать свою суть вокруг самого главного, вокруг того ядра, которое невозможно у тебя отобрать. Вот ответь мне честно: что для тебя самого важнее твоих Камней? Сформулируй. Что останется от Феанаро, если отнять у него Сильмариллы и мастерство? Вопрос Майрона ударил по хмельному разуму нолдо, мгновенно сбив благодатную пелену валинорского вина. Феанаро замер, тяжело дыша. Камни всегда были его сердцем, его величайшей гордостью, смыслом его исхода и причиной страшной Клятвы. Мысль о том, что существует нечто, способное перевесить их ценность, казалась кощунством. Но здесь, в полумраке ангбандских покоев, скованный по рукам и ногам, он заглянул глубоко внутрь себя, туда, где пламенело его первозданное, никем не укрощенное фэа. — Моя свобода, — твердо и отчетливо произнес Феанаро, и его взгляд вновь обрел опасную, неистовую ясность, прорезавшую полумрак. — Свобода моей воли и моего разума. Камни — лишь воплощение этого огня, но сам огонь принадлежит только мне. Ни Валар в их сытом Амане, ни твой уродливый господин в своих подземельях не способны заставить мою волю прогнуться. Сильмариллы можно украсть, разбить или запереть в ларец, но право решать, созидать или разрушать, право быть творцом своей судьбы — это то, что важнее любых самоцветов. Это и есть я. Майрон внимательно выслушал этот ответ, и на его лице проступило торжествующее удовлетворение наставника, который получил именно то, что хотел услышать. Майа подался вперед, и его желтые глаза хищно сузились, ловя каждое изменение в лице пленника. В его тоне больше не было насмешки — только холодный, препарирующий интерес исследователя. — А насколько ты сам владеешь своей волей? — тихо спросил Майа. — Не вовне, а в отношении самого себя. Насколько то, что ты есть — это твоя воля, а насколько — ниточки, тянущиеся извне? Феанаро резко дернул головой, отчего железная цепь на шее звонко натянулась, глубоко врезаясь в кожу. Хмель окончательно выветрился из его мыслей, уступив место обжигающей, ледяной ярости. Слова Майрона задели самую сокровенную, самую болезненную струну его существа. Сама мысль о том, что его великими порывами, его гордостью и его решениями кто-то мог управлять из тени, словно марионеткой, казалась невыносимым оскорблением. — Никто не управляет моей волей и никто не держит меня за ниточки, — процедил Феанаро через сжатые зубы, и его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, полного непоколебимой уверенности. — Все, что я совершил — от первого камня до исхода из Валинора — было моим личным, осознанным выбором. Мой гнев принадлежит мне, моя боль принадлежит мне, и ни один вала или майа не способны дергать за нити там, где горит мое собственное пламя. Я сам — хозяин своих деяний. Майрон выслушал эту гневную тираду в абсолютной тишине, не сводя с эльда пристального, изучающего взгляда. — Смотри, есть давний парадокс: может ли бог создать камень, который не может поднять? — негромко произнес Майрон, буравя нолдо взглядом. — Насколько ты можешь заставить себя не сделать, а ощутить что-то противоположное тому, что чувствуешь изначально, если это нужно тебе для достижения твоих целей? Взгляд Феанаро застыл, устремленный в одну точку на гладкой деревянной поверхности стола. Гневные слова, готовые сорваться с губ, застряли в горле, уступая место внезапному, пронзительному холоду внутри сознания. В его великом разуме, привыкшем работать с точными величинами и законами материи, произошел резкий, тектонический сдвиг. Он всю жизнь подчинял окружающий мир своей страсти, раздувал свое внутреннее пламя до небес и заставлял других гореть тем же огнем, считая это наивысшим проявлением свободы. Но сейчас, под давлением вопроса Майрона, эльдарский король впервые наткнулся на истинную границу собственного всемогущества. Он осознал, что его яростная гордость, его священная ненависть к Морготу и его непреклонная воля — это и есть тот самый неподъемный камень, который он сам же сотворил и теперь не может сдвинуть с места. Чтобы обмануть Темного Властелина и спрятать свое пламя, ему нужно было не просто замолчать или затаиться. Ему требовалось совершить невозможное для его натуры насилие над собственным фэа: искренне, до самой последней капли, ощутить покорность, угасание и смирение раба. Проблеск этого жуткого осознания отразился в его глазах мгновенной вспышкой ментальной боли и последующим затишьем. Великий мастер понял, что до сих пор он был лишь рабом своей безупречной прямоты. — Я могу, — тихо ответил Феанаро, и в его голосе впервые пропали звенящие ноты королевского величия, сменившись глухой, расчетливой тяжестью. — Если для того, чтобы забрать камни и уничтожить Врага, мне нужно вывернуть собственную суть наизнанку и почувствовать себя ничтожной пылью под его ногами — я сделаю это. Мой огонь не угаснет, Майрон. Я просто заставлю его обжигать меня самого изнутри, пока снаружи не останется ничего, кроме хладного пепла. Покажи мне, как воздвигнуть эту плотину вокруг моей души. — Это не плотина, — покачал головой Майрон, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти наставнически. — Не будет того тебя внутри, который прячется. Но ты должен уметь помнить себя такого. И уметь возвращаться. Переключать состояния. Это то, что ты видел сейчас. Как то делаю я. И нужно не рабство, а принятие. Иначе не проканает. Феанаро замер, и его сознание словно провалилось в бездонную, ледяную пустоту. Последние слова Майрона перевернули все его представления о внутренней силе. Он-то думал о борьбе, о возведении мысленных стен, о том, как заковать свое бушующее пламя в ментальные кандалы и терпеть эту пытку ради высшей цели. Оказалось, все намного тоньше и страшнее. Оборотень требовал от него не стойкости, а гибкости — качества, которым гордый Нолдоран никогда в жизни не обладал. До него наконец дошел истинный смысл того часа, когда Майрон превратился в него и сотворил Сильмариллы. Майа не притворялся, он не носил маску — он на этот час действительно стал Феанаро, со всей его страстью и гением, а потом просто вернулся обратно. И теперь от создателя Камней требовалось то же самое: полностью, без остатка принять в себе чужую, темную, покорную или ничтожную суть. Стать ею до самого дна своего фэа, не оставляя внутри себя тайного уголка для гордости, но при этом удержать на тончайшей нити памяти знание о том, кто он есть на самом деле, чтобы однажды щелкнуть переключателем и вернуться. Это было не укрощение огня, а умение быть и огнем, и пеплом, и самой пустотой по щелчку пальцев. Внутренний монолог великого эльда превратился в тяжелое, давящее безмолвие. «Принятие, — эхом отозвалось в его мыслях, пока он смотрел на расслабленного Майрона. — Не бороться с рабством, а впустить его в себя, стать им, чтобы обмануть око Врага. Он прав. Если я оставлю внутри хоть каплю своей истинной ярости, Моргор выжжет меня дотла при первой же встрече. Мне придется научиться умирать и рождаться заново в чужих шкурах, оставаясь при этом единственным хранителем своего настоящего "я". Это величайший вызов моему разуму, и я приму его».