Право на смерть

Мир вокруг Юты потерял четкость, превратившись в зернистую, выцветшую пленку. Каждый его день был пропитан липким, вязким чувством отчуждения. Это не была грусть, которую можно выплакать — это была глухая апатия, которая оседала в легких вместе с городской пылью. ​Рика была везде. Она не была просто «призраком за спиной», она стала его кожей, его дыханием, его персональным горизонтом событий. Когда он шел по улице, он ощущал ее присутствие как плотный, низкочастотный гул, от которого лопались капилляры в глазах. Воздух вокруг него всегда казался на пару градусов холоднее, а звуки города — шаги прохожих, шум машин, крики птиц — долетали до него словно через слой ваты. ​Его жизнь превратилась в бесконечную попытку стать невидимым. Юта сутулился так сильно, что позвоночник привычно ныл, пытаясь спрятать голову в воротник старой куртки. Он выбирал самые длинные и безлюдные маршруты, бродя по узким переулкам между бетонными заборами, исписанными облезлой краской. Там, среди мусорных баков и ржавых велосипедов, ему казалось, что Рика ведет себя тише. ​Но тишина была обманчивой. Стоило Юте на мгновение засмотреться на что-то обыденное — на витрину с яркими журналами или на смеющуюся компанию сверстников — как внутри него что-то скрежетало. Рика ревновала его к самому миру. Она заполняла его мысли образами изломанных тел и криками, которые он слышал в детстве. Она была его единственным другом, его единственной реальностью, и она не собиралась ни с кем делиться. ​В школе мальчик был «пустым местом», вокруг которого образовалась мертвая зона. Одноклассники не просто его не замечали — они инстинктивно отшатывались, если он проходил мимо. Они чувствовали запах ржавчины и сырой земли, который следовал за ним по пятам. Юта видел их косые взгляды, слышал их приглушенный шепот и ощущал себя заразным. Как будто он был носителем вируса, который медленно пожирает всё живое в радиусе трех метров. ​По ночам в своей комнате он сидел на полу, обхватив колени руками. Свет лампы раздражал, выхватывая из темноты его собственные дрожащие ладони. Он смотрел на свои пальцы и не узнавал их. Это были руки убийцы, даже если он сам никого не трогал. За него это делала она. Каждая новая царапина на стене, каждый беспричинный грохот в пустой квартире были ее «подарками». Она любила его так сильно, что от этой любви хотелось содрать с себя кожу. ​Юта чувствовал себя сломанным механизмом, который продолжает работать просто по инерции. В его голове не осталось планов на завтра, только гулкая, звенящая пустота. Он устал извиняться перед тенями. Устал бояться собственного отражения. Устал быть сосудом для чужой ярости. ​Мир продолжал вращаться, яркий, шумный и абсолютно чужой, а Юта Оккоцу просто сидел в темноте, слушая, как его собственное сердце бьется слишком громко, слишком навязчиво, напоминая о том, что он всё еще здесь. И что это — навсегда. Дом встретил его удушливой, ватной тишиной. Родителей снова не было, или они просто старались не попадаться ему на глаза — Юта перестал вести счет их уходам и возвращениям. Он прошел в ванную, не зажигая свет в коридоре, двигаясь наощупь. ​В ванной было тесно и холодно. Парень включил свет, и резкое сияние дешевой лампы ударило по глазам, выхватывая каждую трещину на потолке, каждый скол на старой раковине. Юта посмотрел в зеркало. На него глядело что-то бледное, изможденное, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме желания тишины. ​Он начал набирать воду. Тяжелая струя с гулом ударялась о дно ванны, заполняя пространство паром и сыростью. Юта не раздевался полностью — он просто стянул кроссовки и шагнул в воду прямо в одежде. Тяжелая ткань джинсов тут же потемнела, облепив ноги, но ему было плевать. Он лег на дно, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу, а потом медленно остывает, забирая его тепло. ​Прошло несколько минут. Вода вокруг него колыхалась в такт его неровному дыханию. Юта закрыл глаза, пытаясь представить, что он просто растворяется. Что его кости становятся мелом, а кровь — прозрачной водой. ​— Рика, — позвал он, едва шевеля губами. — Ты же видишь, как мне плохо. Просто... на этот раз не мешай. Пожалуйста. ​Ответом был тихий, едва уловимый скрежет где-то за пределами видимости, будто когти скользили по кафелю. Рика была здесь, он чувствовал её тяжелое дыхание на своей шее, её невидимые руки, которые гладили его по мокрым волосам. Она ждала. ​Юта медленно вытянул правую руку из воды. Кожа на пальцах уже начала сморщиваться. На краю ванны, рядом с мыльницей, лежало лезвие — тонкий, почти невесомый кусочек, который он вытащил из точилки еще утром. В свете лампы оно сверкнуло коротким, злым бликом. ​Оккоцу взял его двумя пальцами. Рука не дрожала — она была мертвенно-спокойной, будто уже принадлежала не ему. Юта перевернул левую руку ладонью вверх. Тонкая, почти прозрачная кожа на запястье, переплетение синих вен, пульсирующая жизнь, которую он так сильно ненавидел за её живучесть. ​Он приставил край лезвия к самой крупной вене. ​В голове на мгновение вспыхнул белый шум. Весь мир — школа, страх, шепот за спиной, запах ржавчины и гнилых цветов — сжался в одну точку. В это маленькое лезвие. Юта сделал глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются влажным воздухом, и сжал челюсти. ​Один рывок. Всего один короткий, резкий жест, чтобы превратить этот бесконечный кошмар в финальные титры. Он надавил на сталь, чувствуя, как она прорезает первый слой кожи, и в этот момент вода в ванне резко, неестественно замерла. Тишина стала абсолютной, оглушительной. Секунда растянулась в вечность. Юта чувствовал, как сталь погружается глубже, как острая, почти сладкая боль начинает прошивать руку, но внезапно всё закончилось. ​Мир не просто вздрогнул — он вывернулся наизнанку. ​Из самой стены, прямо сквозь кафель и бетон, выплеснулась густая, смоляная тьма. Она не была дымом или тенью, она была плотнее самого тяжелого металла. Огромная кисть, состоящая из переплетенных жил, белесой кости и ярости, метнулась к его руке быстрее, чем Юта успел моргнуть. ​Его запястье перехватило так сильно, что кости жалобно хрустнули под напором нечеловеческой силы. Лезвие не просто выпало из пальцев — рука Рики сжала его в кулаке, и Юта услышал отчетливый скрежет: тонкая сталь превратилась в бесформенный комок, впиваясь в ее собственную фантомную плоть. ​— Н-Е-Е-Е-Е-Т! — этот крик не был звуком, он был физическим ударом. ​Ванную заполнил нечеловеческий, раздирающий рев, от которого заложило уши. Вода в ванне вскипела мелкими пузырями, а по зеркалу над раковиной побежали глубокие трещины. В следующую секунду оно взорвалось, осыпая Юту дождем из серебристой крошки. Крупный осколок полоснул его по скуле, и теплая кровь смешалась с водой на его лице, но Юта даже не шелохнулся. ​Над ним, прямо из потолка, соткалась огромная, уродливая голова. Белая костяная маска, за которой скрывался бесконечный голод, и единственный глаз, полный безумного, обжигающего обожания. ​— МОЙ... ЮТА... МОЙ... — хрипела она, и из ее пасти вырывался пар. — НЕ УЙДЕШЬ. НЕ ПУЩУ. ​Рика навалилась на него всей своей массой, вытесняя воду из ванны. Она прижала его ко дну, сдавливая грудную клетку так, что из легких вышибло остатки воздуха. Ее костлявые пальцы, холодные как лед, впились в его плечи, фиксируя на месте, не давая пошевелить даже пальцем. ​Юта лежал среди осколков стекла, глядя в бездонную черноту её глазницы. Он не чувствовал страха. Только бессильную, выжигающую изнутри ярость. ​— Почему? — выдохнул он, и из его глаз брызнули слезы, смешиваясь с водой. — Почему ты не можешь просто дать мне закончить? Рика, если ты любишь меня... убей меня сама. ​Но Рика только сильнее прижалась к нему, обвивая его шею призрачными руками, словно живой удавкой. Она не спасала его от боли. Она защищала свою собственность. Для неё его страдания не имели значения, пока его сердце продолжало биться — для неё, ради неё, под её вечным надзором. ​Юта закрыл глаза, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. Лампа над головой мигнула последний раз и с треском лопнула, погружая ванную в полную темноту. В этой тьме он слышал только её тяжелое, прерывистое дыхание и тихий звон осколков, оседающих на дно. ​Он снова проиграл. Он был приговорен к жизни, которую не выбирал, в мире, который его ненавидел, под охраной монстра, который любил его слишком сильно, чтобы позволить ему обрести покой.