Дьявольское дарование

      О, Русь, ты великая! О, Русь, ты многострадальная! Сколько же славных героев породила ты на своем веку? Сколько из них ныне обрели покой да напоили землицу твою необъятную своею кровию алой, восславив имя твое средь иноземных ворогов твоих окаянных? А сколько же ворогов приют нашли на твоих бескрайних просторах полей да в дремучих лесах? Словно Иуда, предавший великого Отца нашего, Иисуса Христа, предавали тебя пламени, проклинали, ненавидели, а все тряслись от суеверного страха при виде одного лишь твоего вечного величия. Не перечесть!       Покуда на блаженной Руси развелось нечистых, порочащих веру христианскую своим лишь грязным бытием, покуда подлые Змии, скверны да бесы травят души людинушкам, отрекают от истинного пути да склоняют к премерзкому греху, не настанет на ней покоя. И коль мы все под Богом ходим, так, добрые люди, покайтесь же да поймите вы, что нет на белом свете никого могуче Него. Ни князья да княжичи не упасут вас от лукавого, ежели нет в вас веры в Истинного Князя вашего; ежели сердце ваше нечисто; ежели мирское для вас превыше души вашей. Покайтесь, покуда не стало слишком поздно, о, славный русский народ!

***

«Много годин назад, стряслася на Руси-матушке беда. Жил да был в те темные времена князь всея Руси. Князь был уж больно скуп да вражен, а посему однажды омрачила его чело дума мрачная о том, как бы заполучить поболе влияния да власти несметной, дабы каждый гадкий басурманин трепетал от ужаса при виде великого русского князя! Ни почивать, ни трапезничать не мог он, а лишь думал, рассуждал об этом желании своем вожделенном, да житья оно ему не давало. До того замучило его оно однажды, что порешил князь: позвал к себе верховного чудотворца. Явился предо мрачным князем чудотворец, поклонился ему в ноги да спросил, чего же тот изволит возжелать. Князь изъявил волю свою да повелел тому немедля призвать Дьявола, дабы тот исполнил все прихоти его. Призадумался чудотворец: грех на душу взять придется, да делать-то нечего. Уж больно не хотелось тому головушки своей стариковской лишиться от княжеских порочных рук.       В тайне от всего двора да народа русского провел чудотворец обряд запретный, таинственный и страшный, да явился предо князем сам лукавый Дьявол. И возжелал тогда князь владычества безграничного да реки злата, коего дороже ничего в мире не сыскать. Усмехнулся тогда нечистый, да сказал, дескать, заключить надобно сделку темную. Изрек он, проклятый Сатана, что князь получит всё, чего пожелает, ежели отдаст ему своего первенца, ибо, мол, сын сей — Дьяволов, а нисколько не князев. Согласился князь, пожали они руки, да исчез хитрый бес и боле не появлялся.       Повелел тогда князь чудотворцу, чтоб не молол он языком в народе о случившемся и чтоб ни одна живая душа не изведала о страшном деянии князевом. Чудотворец-де рассказал об сем лишь сыну своему младому, искусному заклинателю, а после удавился в глухом лесу, и боле никто о нем не вспоминал, даже сын его.       А князь меж тем ликовал. Одолело войско его в тот же год проклятущих половцев, да купался он во злате до тех пор, покуда не родился сын его, первенец. Никому не велено в народе произносить имя Дьяволова дарованья, да и позабылось оно в смуте дней нескончаемых, да только поговаривают, дескать, красив был дитятко несметно, право, — ангел с кровью черной, грешной!       И явился в ту же ночь к князю Дьявол, и объявил, что пришел за долгом его. Но столь полюбился детушка князю, что отказался он отдавать Сатане младого княжича. Рассерчал тогда Дьявол, рассвирепел, аже дикий зверь, да вскричал князю, мол, что дарованье его обернется для того проклятьем самым ужасающим, да сведет его в могилу, как и страну его. И исчез тогда рассерженный Дьявол, оставив в смятении князя, что вскоре позабыл обо всем прошедшем, отдавшись полностью заботе о будущем своем наследнике.       Грех душу человечью убивает, иссушает, не дает ей к свету Божьему тянуться, а носителю ее - жить жизнью полноценной да счастливой. Так и состарился скоро князь. Морщины истерзали его измученный лик, а очи его оставались суровы да непроницаемы предо всяким в них смотрящим. Родилось у него еще трое сыновей, коих старый князь до смерти невзлюбил. Трепетал дух его лишь при виде первенца его Дьяволова, что рос столь изнеженным да прекрасным, словно изумительный цветок, что батюшка его все не мог нарадоваться. Извечно близ юного княжича крутились, словно птицы эдакие, девицы, мечтающие разделить судьбу свою лишь с ним, да так и не выбрал он избранницу, оставаясь преданным навек своему лишь отраженью...»       — Полно, Кривич, детвору бесами да князьями темными страшить. Неужто у тебя работы нет?       Сгорбленный, перебирающий в крючковатых перстах рукава собственной запачканной в воске и сале рубахи, старичок Кривич, ведавший ребятишкам старое поверье, вздрогнул всем телом и всплеснул руками, завидев крепкую мужскую фигуру на входе в притвор старой деревянной церквушки.       — Батюшки, Святослав Мстиславич, право, не ожидал!.. Да я вот только отдохнуть присел, дух перевести, ибо стар я стал да голова никчемная кружится все... А бесята сии все пристают ко мне, старому, россказней-де требуют... — Кривич махнул рукой на детишек. Детушки в разноцветных кафтанчиках да с озорными, светлыми очами закрутились волчками подле Святослава, разевая рты да показывая на него маленькими пальчиками.       — Глядите, сам Святослав Мстиславич пожаловал! — важно заметил округленький мальчонка. — Быть может, поведаете чего-нибудь о былых подвигах ваших ратных? О том, как Сущность Древесную истребили?       Детвора заинтересованно закивала, да только вот Святослав толковать отнюдь не пожелал. Угрозно поднял он руку, словно намереваясь стукнуть надоедливых чад по ушам, мрачный взгляд скользнул по встрепенувшимся дитяткам и скрылся под бровями его.       — Где ваши мамаши? — спросил он, строго глядя на детушек. — Шли б вы отсюда, удальцы, да не донимали старика Кривича, что и так, вон, еле держится на ногах. Он-то, вишь, раздобрился уж больно, а я-то и по вые дать могу. Подите, подите, оставьте нас. Округлились их очи в страхе да трепете невольном, поклонилися они низко Святославу, при сем трясясь от слова «мамаши».       — Не гневайтесь, Святослав Мстиславич! — воскликнула совсем крохотная девочка. — Здоровья вам, блага да жизни долгих лет. Матушка просила передать вам великую свою благодарность за то, что Русь вы защищаете от чертей злых.       И, не дожидаясь ответа, разбежались они по домишкам своим кто куда, аже воробушки шустрые. Святослав же лишь покачал головой, без особого интереса усаживаясь на заметно одряхлевшую худую скамью подле привставшего на дрожащих ногах и жующего уста свои иссохшие старца. Святослав устремил усталый взор свой на столичные русские избенки да теремки, залитые знойными лучами дневного солнца. Кривич, закашлявшись, выпрямил затекшую скрюченную спину и прислонился ею к стене церквушки, опираясь руками о изогнутую клюку.       Весь Кривич был каким-то крючковатым, неловким, сухим да некрасивым, а детишки шутливо величали его жуком-короедом, ибо обыкновенно Кривич не покидал своей гнилой церкви да и каждого прихожанина встречал не иначе, как украдким высовыванием из входной двери и кивком головы. Право, настоящий жук в теле человечьем! Всю жизнь свою Кривич прослужил в алтарниках, не горя желаньем дослуживаться даже до священника, ибо считал он, что «весь люд так иль иначе под Богом ходит, так и незачем из кожи вон всякий раз уж лезть». Всю жизнь зажигал да гасил он лампадки, снимал с маслянистых свечей черную копоть, то и дело обжигая кривые персты, подносил вино священникам да со своей отдаленной скамеечки наблюдал за их службами, вздыхая да качая головою. Семьи и детушек у Кривича никогда не было, да и не мечтал он о таком. Да и на что ему сие в самом деле? Кривича беспокоило лишь то, кабы воск горячий кому штанину не прожёг, а остальное уж Бог рассудит.       — Что, дражайший, скучно тебе, поди? Шатаешься себе безо всякой цели целыми днями, головушку повесил... — шамкая беззубым ртом и почти не выговаривая некоторых словечек, осипшим голосом пробормотал Кривич, горько усмехнувшись да вкрадчиво заглянув Святославу в очи. — Как без жонки остался, так и сам не свой сделался. Тебе бы куда-нибудь подалече, чтоб удаль свою всем показать. Небось, чахнешь в столице, а?       Святослав ничего ему не отвечал. Сидел он ссутулившись и, как только заслышал он осторожные слова Кривича о покойной жене своей, взгляд его вновь сделался мрачен и раздражен.       Был Святослав Мстиславич небезызвестным героем всея Руси да заклинателем великим, сыном нынешнего верховного заклинателя, что пред самим князем русским да Богом служит. На вид ему было около сорока иль немного поболе годин отроду; был Святослав статным, сильным да высоким мужчиной со жгучими черными очами, сокрытыми под густыми темными бровями, да темно-коричневыми, как дубовая кора, власами, спускающимися ему до самых рамен, а то и чуть пониже. Всю жизнь свою постигал Святослав заклинательское дело под покровительством отца своего величавого, монахов да богатырей могучих. С самого мальства веровал он в Бога, молился в церквушках, целовал иконы, читал Псалтырь, да при всем сием еще и обучался владению мечом, укреплял силы свои духовные, что каждому заклинателю мощи придают. Отец гордился подрастающим заклинателем, что был усерден да трудолюбив, да только вот в последние годины к сынку своему охладел. Святослав мог не видывать его да не слыхивать о нем неделями, а то и месяцами, а ежели и пересекался с ним в самой незатейливой обстановке, то старый заклинатель лишь несловоохотливо приветствовал его, а после о нем и далече не было ни слуху ни духу.       Жил Святослав в высоком деревянном расписном тереме, коему мог позавидовать любой купец. Была у него когда-то и любящая жонка Ярослава, да вот, Царствие ей небесное, померла, отправившись однажды с муженьком в лес, дабы истребить очередного зловредного нечистого, что травил души русским людям. Опосля кончины ее сделался и без того извечно деловитый Святослав Мстиславич мрачнее тучи. Почти не покидал он терема своего, ища успокоения измученной души на дне кубка с крепкой настойкой. Тяжкая русская хандра да скука пропитали теперича лик благородного досель заклинателя, изничтожившего множество пакостной нежити на своем веку, великого да прославленного героя. Отошёл Святослав ото всяких своих прежних забот, становясь все более желчным да пуще обрастая щетиной - извечной спутницей мужиков, лишенных всякой бабьей ласки.       — Черт бы всю эту нечисть побрал, — сквозь зубы процедил Святослав, сплюнув наземь да исподлобья взглянув на Кривича. — Одни лишь невзгоды от поганцев сиих. Видывать их боле не желаю.       Старик покачал головой да почесал седую бородку, погрузившись в раздумья.       — Ты, Святослав Мстиславич, совсем уж былой дух подрастерял нынче, горемыкой стал. Ты из теремка своего совсем уж редко выходишь, пьешь, как собака, ругаешься со всяким встречным... Не по-божески это, разумеешь? Грешно, — пробормотал Кривич, охая да ахая, глядя на Святослава, чьи брови да уста меж тем пренебрежительно скривились. — На баб совершенно обозлился да утоп в гневливости своей.       Но лик Святослава, казалось, еще жестче стал. Недовольно потер он тяжелые от кислых бессонных ночей веки и некоторое время вовсе не молвил ни слова.       — Давно ли ты, Кривич, стал таким невыносимо тошным? — едва шевеля устами, безразлично сказал заклинатель, наскоро меняя тему. — Хуже чертей эти бабы, понимаешь? Вот жена моя покойная, разве ж хороша была? Развратница! За моей спиною посмела греховодничать с каким-то... Черт знает с кем! Кидалась она мне в ноги, рыдала, дескать, что любит до смерти ту дрянь, вот и померла. Утопилась. Да и поделом ей, суке.       Полуслепые очи Кривича широко распахнулись в удивленьи, долго старик не находился с ответом, изредка бормоча что-то о том, какой срам ныне на Руси пошел, коль девки от своих мужей к любодеям сбегают, да Святослав и не слыхивал бессмысленных толков его.       — Тебя, верно, бес какой водит, Святослав Мстиславич, а ты и поддаешься, — проговорил Кривич вслух. — Начто тебе грехи-то чужие? О своей душеньке позаботиться пора. Терпимее надобно быть, все мы под Богом ходим, а ведь только ему решать, кому из нас в Аду гнить, а кому в Рай дорожка вымощена. Помолись перед иконками как-нибудь, излей свои печали да утоли их там же, в церкви. Услыхает тебя Боже да дарует покоя душе твоей, чтоб не мучилась злобой да обидой окаянной. Не серчай, покуда сам не нагрешил, голубчик.       Святослав опустил взор, тяжело вздохнул, смотря в доводящее до боли в челе синее небушко. Гнев его изрядно поутих, освобождая в главе местечко для трезвых, не охмуренных давящим пойлом дум.       — Зайду к вам в церковь нынче вечерком, помолюсь, так уж и быть, — сказал он без особой охоты, поднявшись на ноги да оправив свой поношенный кафтан, как вдруг старик, будто что-то вспомнив, ухватил его за подол одеяния. — Чего еще?       — Постой-постой, Святослав Мстиславич, я тут ноне поутру удальца одного видывал. Знаешь, курчавый такой, светло-русый, с веснушками. Ванькой зовут, кажись. Головушка моя дырявая, совсем уж забывать все стала. Да ты погоди... — наспех прошамкал Кривич, слабо помахивая сухонькой рукой. По бегающим складкам на его челе были заметны боль да усердие его. — Про тебя узнать желал что-то, да я вот запамятовал совсем уж. Ты, ежели повстречаешь его, осведомись, чего хотел, а то на меня, старика глупого, полагаться не стоит.       «Что еще за Ванька этакий?» — покумекал Святослав, и веко его дрогнуло от неприязни. Ему ныне уж больно не хотелось видывать подле себя никого постороннего, а уж тем более толковать с ним, посему, коротко кивнув Кривичу, Святослав, потупив взор в землицу, почти лениво поплелся в сторону своего терема, гонимый палящим пеклом надоедливого солнца да извечной столичной суеты.       «Крыжовника покупайте, право, тает во рту, словно медок! Детишек порадуйте, да и сами отведайте!»       «Крендельки да бублики! Деткам в радость, да взрослым в сладость!»       «Сапожки, ах, алые сапожки-скороходики! Право, зачарованные сапожки, в коих хоть по столице расхаживать, хоть красавицу румяную поцеловывать!»       «Поросятки, поросятки, славные ребятки! Жирненькие, розовенькие, копытцами цок-цок, на стол к вам прыг да скок! Сальце свежее — каждому дому услада!»       Вокруг Святослава беспорядочно, почти лихорадочно горопанили толстопузые купцы, видать, обожравшиеся вдоволь своих поросят да крендельков. Кровь застучала в его висках, он невольно прикрыл кончиками перстов уши, лишь бы не слыхивать сего приевшегося гомона.       — Святослав Мстиславич, как славно видывать вас ныне! Не прикупите ль чего для жонки вашей — милой Ярославы? — вкрадчиво молвил ему купец с обмазанными жиром устами. — Быть может, изволите шубку прикупить? Соболиная! Такую, право, с руками да ногами отберут, а всё ж хороша! Куда ж вы, Святослав Мстиславич?       Святослав не отвечал. Молча брел он средь ярмарочного столпотворения, тяжело дыша от подступающей к горлу тошноты, и каждый проходимец посчитал своим долгом обратиться к нему с самыми обыкновенными словечками, сливавшимися в одну круговерть.       Люд вскоре притих, оказавшись застигнутым врасплох невиданной нелюдимостью досель учтивого да вежливого заклинателя, то и дело оборачивался, тихим шепотом обмолвливая каждый рваный шаг Святослава. А у того меж тем столь невыносимо привычно разболелась глава, наливаясь шумной кровью, что вскоре он и вовсе перестал что-либо слыхивать, ибо думы вконец придушили его. Нестерпимо хотелось скорее добраться до дому, опустошить кувшин крепкой бражки, а после спать беспробудным заклинательским сном еще пару деньков.       Святослав навалился на тяжелую деревянную дверь всем телом, и та заскрипела, нехотя поддаваясь. Буркнув себе под нос пару проклятий в отношении нее и про себя решив, что давно пора бы дверцу сменить, Святослав вошел в сени терема, устало скидывая с себя сапоги да надев на босые ноги грязные онучи и простые березовые лапти, в коих щеголяла вся Русь великая.       В тереме стояла прохладная полумгла, покуда за оконцем был ясный да погожий денек. Обгоревшая и закоптелая лучина мертвенно, словно удавленник, висела в светце, норовя свалиться с него. Давно не зажигалась она хозяином сей унылой обители. В красном углу стояло скопище икон святых, подернутых расписным, белым, но пыльным ручником. Иисус Христос взирал своими невидимыми на черном от обугленной краски лике очами прямиком на заклинателя, и, казалось, никакая скверная мысль мужчины не ушла б от его пронзительного взора и далече, если б Святослав не прикрыл его все тем же ручником. Мужчина бросил презрительный взор на бабий кут, оставшийся совершенно неизменным с кончины жены его. Глиняные кувшинчики, разбитые блюдца, грязные чашки потускнели от пыли, а бабьи яркие сарафаны, кои красна девица боле никогда не наденет, стали прибежищем для черных пауков, облюбовавших их своею липкой паутиной. Святослав вскоре после погребенья жениного небрежно запрятал их за печь, дабы ни один случайный гость их не обнаружил, но теперича небрежно валялись сии платья прямо под лавкой вместе с грязной посудой. Но едва ли заклинателя сие обстоятельство больно смущало.       Святослав лениво повел затекшими плечами, бесстрастно рассматривая свои опустевшие владения, и хотел уж было усесться в привычной манере за столом в компании крепкой настойки, как вдруг заметил темную тень на печи, согнувшуюся в спине и, вестимо, дремавшую. Озадаченно нахмурившись, Святослав, вооружившись мечом своим могучим, аккуратно приблизился и грубовато одернул незнакомца за руку. В сей же миг вскрикнул тот да подскочил, словно ошпаренный, чуть-чуть не рухнув с печи, в последнее мгновение вцепившись в нее цепкими ручонками.       То оказался юноша годков так осьмнадцати, светлый, кучерявый, веснушчатый, прямо как и описывал его Кривич. В руках он крепко держал трепыхавшуюся да испуганную белую голубку с желтоватою бумагой в кривых лапках, и, воспользовавшись замешательством юнца, та тут же выпорхнула из его розоватых перстов, опустившись на плечо Святослава.       — Кто таков? — прищурился заклинатель, косо взглянув сначала на юнца, а после на голубку. — Зачем пожаловал, черт проклятый?       Юноша соскочил с печи, шустро поправив чистенькую рубашонку и, вытянувшись в струнку, с показной молодецкой решимостью уставился на Святослава.       — Я, батюшка заклинатель... — после сих слов его резвость сейчас же испарилась, уступив место скромности да стыдливому румянцу на ушах. — Меня батюшка верховный заклинатель прислал к вам. Меня Ваней звать! Извольте прочесть письмо вашего батюшки.       Святослав устало закатил очи и сел на лавку близ печи, внимательно рассматривая юнца с головы до ног.       — Какой же ты недотёпа, Иван. Тебя мамаша твоя не учила, что негоже врываться в чужую хату, а? — проворчал он, выхватив письмо из когтей птицы и разворачивая бумагу. — А ежели зашиб бы я тебя, как кутенка? Право, дурак!       Его очи жадно пробежались по ровному почерку, проглатывая каждую незамысловатую строчку.       «Сын мой! Ведомо мне об успении жены твоей Ярославы. Горе настигло род наш, ибо как могла сия покорная девица, клявшаяся тебе в верности у церковного алтаря, взять на свою душу тяжкий грех супружеской измены? Разочарован я в твоей избраннице, но довольно и того, что ушла из жизни она, как мне изволили донести, добровольно. Бог ей судья, что уж сказать.       Я пишу к тебе с тем, чтоб уж не спивался ты в свои-то годины. Зная тебя, Святослав, могу сказать, что больно падок ты на грешные удовольствия в момент отчаянья и злобы своей мне привычной, а все же от Бога отступаться тебе, как благочестивому заклинателю, не следует. Оттого и счел я, что надобно тебе, сын мой, делом заняться, смахнуть с меча своего пыль, пробудить сокрытую в нём силу, оседлать коня да отправиться люд от нечистых защищать. Вот, знаешь ли, есть у меня порученьице для тебя.       В местечке одном, далече от Киева, под названьем Волчий Яр, окруженном непроходимыми густыми лесами, поселились коварные бесы. Людей они истязают да жестоко умерщвляют. Право, настоящая напасть! А есть среди них главный бес, что до девичьей крови уж больно падок, посему девиц-то в самую чащобу загоняет, где и расправляется с ними. Заклинателей из соседних крепостей я уж посылал избавиться от оказии, да ни один не воротился, а, значится, подмога нужна им в лице сильного и закаленного чародея. Для тебя труда не составит изловить да истребить нежить.       А чтобы не соскучился ты раньше времени, сын мой, возьми с собой в спутники удальца Ивана. Он обучался заклинательскому ремеслу в том же монастыре, что и ты, и, могу сказать, довольно успешно. Для него ты станешь великим примером истинного, образцового заклинателя, сможешь обучить молодца делу нашему, воспитать в нем мужика.       Коня твоего ретивого предоставят тебе придворные конюхи, как только будете вы готовы выдвигаться в путь ваш.       Верховный киевский заклинатель Мстислав Сергиевич»       Святослав зло скомкал пожелтевшую бумагу в руках, и она тут же загорелась ярким пламенем да рассыпалась в пепел — истинный признак заклинательского письма. Отче частенько писал ему со всякой очередной дурной нуждой в истреблении той иль иной нечисти, да и теперича положение было совершенно то же: убей бесов, спаси люд да купайся себе в лучах славы. Никогда не вдавался он в длительные объяснения происшествий, составлявших поручения Святослава, рассчитывая на то, что его сын непременно сам во всем разберется да до всего догадается, что порой до смерти раздражало Святослава. Так иль иначе, верховный заклинатель и сам почти что не придавал особого значения большинству дел, связанных с нежитью, не считая их достойными своего вмешательства, и посему их обыкновенно разгребали обыкновенные заклинатели из народа русского, в том числе и Святослав.       Нынче стоял он у стола, погруженный в свои мысли, сдувая с дланей горячий пепел, да и напрочь позабыл о сидевшем напротив него Ване, что все это время не спускал очей с заклинателя, ловя каждое его движение и глупо, вкрадчиво улыбаясь, наслаждаясь подобной близостью с истинным героем.       — Ну и чего ты тут сидишь да очами хлопаешь? — проговорил Святослав недовольно, вновь усаживаясь за стол и с горем пополам зажигая другую отсыревшую лучину, бросая обгоревшие остатки прошлой на пол, где их тут же подхватывал Ваня, не желая, чтоб в доме заклинательском царил беспорядок. — Брось.       И Ваня бросил огарки с тяжким вздохом, нелепо почесав затылок да шмыгнув носом.       — Вы ведь сами видывали, батюшка заклинатель. Батюшка верховный заклинатель повелел мне вместе с вами отправиться в некий Волчий Яр, — молодец говорил это почти что без раздумий, а все его внимание было приковано к рукам Святослава, наливавшего себе в блюдце холодного кислого молока из кувшина.       — Я тебе мамка что ль, чтоб тебя выгуливать? — рявкнул Святослав, обернувшись на Ваню. — Домой поди иль в монастырь свой да не надоедай мне.       Ваня опешил, совершенно смутившись и не ожидая подобной резкости от Святослава, но попытался сохранить самообладание, глубоко вдохнув и выпятив грудь.       — Вы смеете ослушаться вашего батюшку?       Святослав выгнул бровь, обернувшись на юношу. Его позабавила неуклюжая юношеская дерзость.       — А ты, я погляжу, уж больно ретивый, щенок, коль смеешь попрекнуть меня в сием. Ежели тебе столь дома не сидится, так направляйся в этот Волчий Яр сам да папашу моего, из ума совсем уж выжившего, прихвати, чтоб помене запрягал меня бестолковой работёнкой старый хрыч, — проворчал мужчина, ударив кулаком по столу. — Подай настоечки, будь добр... И хлеба, пожалуй. Там, подле печи, лежат. Побыстрей.       Ваня услужливо метнулся было к печи безо всякой задней думки, но, уж держа в руках затвердевший хлеб да кувшин, вдруг сжал их покрепче да, упрямо воззрив Святославу прямо в очи, покачал кудрявой своей головушкой.       — Ежели будете много пить да ворчать, так непременно помрете раньше времени, — сказал он почти строго.       Но слова его, по-видимому, заклинателя совершенно не впечатлили. Мужчина грубо выхватил из его рук хлеб и смочил его кислым молоком, опосля без удовольствия запихивая в рот.       — Ты мне тут ещё потолкуй, бесёнок! Я тебя переживу с твоей-то несносной головой, которую тянет в самую глушь к чёрту на кулички, — заявил Святослав пренебрежительно, жуя хлеб. — Давай-ка проваливай отсюда, покуда я сам метлой тебя за порог не вышвырнул. Папаше я найдусь, что ответить, не переживай уж.       — Ну уж нет, Святослав Мстиславич, никуда я не пойду! Ежели я оставлю вас, так вы непременно сгинете здесь от тоски, — заявил Ваня, настойчиво скрестив руки на груди. — Ежели батюшка верховный заклинатель повелел нам отправляться в Волчий Яр, так мы обязательно отправимся! Вам будет это полезно, ибо Кривич толковал, что вы частенько жалуетесь на боль в вые, плечах да главе, а мне кажется, что вам еще и гнев ваш надобно побороть. А что может быть лучше приятной прогулки со своим дружником?       Святослав молчал, зло отхлебывая молоко сухими устами. А Ваня меж тем еще пуще оживился.       — Дружник чертов... — гортанно отозвался он. — В гробу таких я видывал, слыхал?       — Полноте вам, Святослав Мстиславич, душу в выпивке топить, в самом деле. Стыд да срам! Представьте ж, как чудесно будет вновь взять в руки меч да, ощутив силушку великую, разрубать нечистых налево да направо, а после пожинать плоды людской благодарности! А? — заискивающе проговорил Ваня, устроившись рядом с заклинателем да смотря на того с широкой улыбкой.       — Я уж давно сим не помышляю.       — А народ-то страдает! — воскликнул Ваня, вцепившись в руку Святослава. — Вы бесчеловечны, ежели думаете лишь о себе! А еще и в Бога веруете!       Заклинатель вновь обернулся на юнца и с желчным прищуром посмотрел тому прямо в очи своим угольным, тяжким взором.       — А ежели и бесчеловечен? Что ж с того? Я не первый заклинатель на Руси да и тем более не последний. И без меня бесню преспокойно перебьют, — проговорил он, одернув руку.       Ваня отшатнулся и замолчал, судорожно покусывая пухловатые уста да пытаясь половчее придумать, что ж ответить сварливому заклинателю. Потупив взгляд на деревянный стол, он постукивал перстами, прислушиваясь к каждому движению Святослава, что вновь неторопливо потягивал кислое молоко, изрядно разрумянившись от выпивки да собственной желчи. Вдруг в голову мужчины пришла чудна́я, неожиданная мысль. А что, если и впрямь согласиться?       «Ежели уеду я в этот их Волчий Яр, так, стало быть, в столицу боле никогда и не ворочусь, не стану боле дурью маяться да под отцовскую дудку плясать, — кумекал себе под нос Святослав. — Сбегу к чертовой матери из монастыря да отрекусь от заклинательства, найду себе бабу хорошенькую да податливую... Авось еще и заживу славно на старости лет. Подале б только отсюда, из этого гадюшника...»       Ваня вздохнул, вставая из-за стола, понурив головушку и про себя сочтя, что наговорил он Святославу лишнего и тот, обидевшись, вовсе теперича не желает с ним толковать, да только вдруг, к величайшему удивлению юнца, схватил тот его за запястье, побуждая остановиться, да бесстыдно притянул к себе.       — Ты погоди, погоди... — хмуро пробормотал Святослав, пристально глядя прямо в очи молодцу. — Уговорил ты меня, Ванька. Так и быть, поеду я с тобою в Волчий Яр, да только знай, что я не в няньки к тебе нанимаюсь и следить за тобою денно и нощно я не намерен. Мы едем не грибы да ягоды в лесу собирать, так что снарядись как следует, запряги коня да помолись, чтоб нечистые тебе глотку не перегрызли в первый же день, как мы туда явимся. Будь готовым к завтрашнему полудню, а иначе без тебя уеду. Понял?       Очи Вани сияли от восторга, когда он рьяно закивал головой, крепко пожимая Святославу руку в знак великой благодарности.       — Понял, батюшка заклинатель! — воскликнул он бойко, в пару шагов добираясь до входной двери терема и чуть не спотыкаясь. — Доброго вечера вам!       Святослав покачал головой и тупо уставился на пламя тускло горящей в полутьме лучины, которую перед уходом своим заботливо зажег Ваня. Отчего-то вдруг пожалел он, что ввязался в подобное дельце, да сделалось ему нехорошо, будто бы от неясного ожидания чего-то худого там, в безвестной лесной глуши. Поспешно опустошил он пару блюдец с кислятиной своей да вышел из терема, держа путь к знакомой церквушке.       Не здороваясь с Кривичем, перекрестившись, вошел Святослав в притвор, а там уж пал на колени пред ликом иконы Николая Чудотворца, взиравшего на мужчину с деревянной стены церкви. Дрожащие уста его жадно прошептали рваную, позабытую им молитву, вымытую из разума его горьким пойлом, что хлебал он раз за разом, но мужчине было совершенно нечем дышать. Грудь его будто бы опоясал тугой железный обруч, покуда Святослав все силился сосредоточиться. Наконец, тяжело выдохнув, он поднялся на ноги, случайно задев головою лампадку. Старик, стоящий чуть поодаль, недовольно покачал головою, почесывая лохматую седую бороду.       — Что, дражайший, грехи душат? — усмехнулся он, хитро поглядывая на смутившегося Святослава. — Ничего, бывают и погрешнее тебя.       — Тебе-то чего, старик? — сквозь зубы молвил Святослав, пройдя промеж иконой и стоящим подле нее подсвечником, полным покосившихся жёлтых свечей. — О чем толкуешь?       — А ты не ведаешь? — изумился старичок, а после добавил с задумчивым выражением лица. — Поймешь вскоре, раз уж к алтарю спиною повернулся. Горюшка хлебнешь.       Чертовщина какая-то. Святослав раздраженно скрипнул зубами, настойчиво ставя замасленную да подожженную свою свечу в позолоченный подсвечник, а после, не перекрестившись, вышел из церкви, глядя себе под ноги.       Ночь прошла столь же бессмысленно, сколь и день. Святославу все не спалось. Уж очень сумасбродными показались ему слова юродивого старца, что будто решил потешиться над ним, посмеяться да столь нескромно. Да и, в самом деле, во что он все-таки ввязался? Гнетущие мысли не отпускали мужчину до самого утра, но, стоило лишь лучам солнца проникнуть в его темную обитель да коснуться его лица, Святославу вдруг стало совершенно все равно.       «Чего это я столь распереживался, словно дитё малое?» — кумекал он, нехотя надевая на себя сшитую когда-то давно женою и бережно хранимую им льняную белую рубаху с замысловатыми красными узорами.       Опустошив целый кувшин воды да осмотрев на глаз блестящий меч свой, Святослав сложил нехитрые колдовские принадлежности вроде оберегов, трав да пары сальных свечей в небольшой мешочек, надел прочную железную кольчугу поверх рубахи да шлем тяжелый и вышел из терема. Утро стояло свежее, бодрое да, право, замечательное! Пройдясь по столице с видом собственной важности да кинув пару высокомерных взглядов на глупых баб да несносную детвору, Святослав неторопливо направился к конюшне да, окликнув рябого, ленивого конюха Радмирку, бесстыдно храпевшего подле насквозь пропахшей конским навозом конюшни, потребовал привести ему своего удалого коня, что не раз бывал со Святославом на самых яростных сечах. Радмирка поморгал, тупо глядя на заклинателя да утирая нос рукавом порванной в локтях рубахи, плюнул под ноги да и пошел к стойлам, а через некоторое время вывел оттуда статного и ухоженного вороного коня с крепким телом, сильными мышцами да лоснящейся черной шкурой. Святослав помнил своего коня еще жеребенком и уж тогда нарек его Бесенком. Нынче же прежний Бесенок вырос во внушительного Беса и стал еще большей гордостью своего именитого хозяина, да только тот, заскучав от прежней жизни своей, в последнее время совсем уж позабыл о коне своем ретивом, оставив его надолго пылиться в конюшне на попечении ленивых конюхов да средь ожиревших кобыл.       — Скучал небось, а, Бес? — ухмыльнувшись, вопрошал Святослав, потрепав коня по гриве да накидывая на него подаваемые Радмиркой узду да седло. — Хозяин твой ишь как сплоховал, коль оставил тебя здесь. Но это ничего...       Вконец снарядив коня да взяв его за поводья, Святослав, даже не обернувшись на конюха, вышел из конюшни да не торопясь направился к церквушке. Ванька припозднился. Еще издали заметив его молодецкую фигуру на тонкой белой кобылке, Святослав непонимающе поднял брови, ибо с бока лошади свисал вполне себе увесистый мешок, который та едва тащила на себе, тяжко переваливаясь с ноги на ногу. Поравнявшись с Ваней, заклинатель исподлобья взглянул на него да, ткнув пальцем в мешок, поинтересовался:       — Это еще что такое?       — Это, батюшка заклинатель... — Ванька замялся, почесав затылок и соображая, как было бы лучше описать содержимое мешка, — всё самое необходимое. Матушка принудила взять, не отвертеться, сами разумеете.       Святослав развязал мешок да еще пуще подивился. Был он полон амулетов, трав и колдовских оберегов, что нужны были для заклинательской работы, но вместе с тем в мешок были заботливо уложены теплые меховые вещички, чистые рубахи да портянки, кандюшки да блюдечки, хлебушек, кабачки, вяленая рыбка да свежие огурчики, сухоцветики, куколка-берегиня да и невесть что еще. Святослав неодобрительно покосился на Ваню. Бровь его раздраженно дернулась.       — Разумеешь ль, что лошадь твоя в жизни не дотащит весь сей хлам до деревушки? — спросил мужчина пренебрежительно и, не дожидаясь ответа, выхватил из рук молодца мешок да взвалил себе на плечо, даже не дрогнув. — Где живет твоя мамаша? Ваня судорожно сглотнул, а уши его покраснели от стыда. Дрожащим голосом он произнес:       — Да там, за углом... — он махнул рукою в сторону небольшого деревянного домика недалече от церквушки. Юноша тут же понял намерения заклинателя и ухватил его за руку.       — А может, без этого как-нибудь? Матушка моя нервами слаба.       Святослав, презрительно буркнув что-то невнятное себе под нос, молча одернул Ваню от себя да прошелся к домику, гулко постучав в дверь. Ваня вытянулся в струнку, покуда дверь заклинателю отворила его мамаша — уж немолодая простоволосая женщина с изрезанным морщинами ликом да неосознанным, бегающим взором. Завидев на пороге Святослава, та всплеснула руками и застыла как вкопанная, не в силах вымолвить и слова.       — Доброго дня, — сказал Святослав, бесцеремонно протянув мешок женщине. — Забирайте своё добро да оставьте сынку своему лишь меч его да пару оберегов. Боле ничего ему надобно от вас не будет.       — Да как же, батюшка заклинатель... — одними устами пролепетала та. — Ивашка мой совсем ведь еще малец... Куда ж ему без подмоги моей?       Святослав цинично посмотрел на нее сверху вниз и, скрестив руки на груди, угрюмо заметил:       — А вы, я погляжу, не желаете, чтоб сын ваш мужиком становился, а всю жизнь прожил в желторотиках под вашим крылышком, да?       Женщина засуетилась, задрожала, перебирая подол платья в руках да молчаливо глотая подступавшие к горлу слезы.       — Ежели ступил ваш Иван на путь заклинательский, значится, пора бы стать ему независимым, а вам — перестать нянчиться с ним, как с дитём малым. Прощайте, да долгих лет житья вам.       Женщина хотела было нервно возразить, но Святослав бестактно захлопнул дверь прямо перед ее носом, явно не желая более продолжать уж больно надоевший разговор. Он прошелся рядом с бледным, словно полотно, Ваней, ничуть не обратив на того вниманья, да оседлал Беса, схватив того за поводья.       — Долго тебя еще ждать? Шевелись давай, покуда твоя мамаша не решилась насилу тебя здесь удержать да побороться со мною. Я тебе не мамка, помнишь?       Ваня, все еще не выйдя из оцепенения, дрожащими перстами одной руки вцепился в поводья своей тонконогой кобылы, а другой прижимая меч к своему бедру. Видел он, как Святослав, совершенно не церемонясь, стегнул Беса да поскакал по пыльным столичным улочкам, обгоняя захмелевших людишек, в сторону густого леса.       — Вот ведь напросился на заданье на свою головушку... С этим гадким сухарем... — пробормотал Ваня, поджав уста, да, взметнув копытами кобылы несколько облачков пыли, помчался вслед за заклинателем.       С этого момента и началось их злосчастное похождение.