Дьявольское дарование

      Под вечер у Вани свело правую руку. Растопырились на ней персты, неуклюже торча во все стороны. Досель мелкие корчи пронзали то его тело, то головушку, а тот всё усердно хлопотал по хозяйству. На дрожащих ногах подметал он запылившийся Марфин пол, утирая с чела пот да неловко улыбаясь, когда метёлка выпадала из рук его. Дрогнуло плечо его, покуда вынул он из горячей печки горшок с кашей, поставил на стол. Потянулся удалец за блюдцами, дабы бережно расставить их на столе и для Святослава, и для Марфы, и для себя самого. Намечался скромный ужин. Да только вот блюдца вдруг ускользнули из руки его, задребезжали, разбиваясь о пол да усеивая его мелкими осколками.       Ваня испуганно вскрикнул, присаживаясь на колени да принимаясь собирать разбитую утварь, но правая рука его вдруг обессиленно стукнулась о пол, искривившись. Молодец стиснул зубы, ибо сковала его в тот миг жгучая боль, и непроизвольно задрожали его уста. Рана на руке его заныла с новой силой. Ване пришлось осесть на пол. Дыхание его вдруг сделалось поверхностным, чуть хрипловатым. Молодцу сделалось дурно.       — Марфа Серафимовна! — вполголоса, дабы заранее не напугать и без того больно переживательную старуху, кликнул ее Ваня.       — Ась? — отозвалась она гулко из подпола.       — Пособите, бабушка, — проговорил молодец. — Тут... оказия одна глупая... Блюдца ваши побил, простите, ради Бога.       Марфа, скрючившись, выползла из подпола, прикрыв дверцу, и, прихрамывая, подошла к Ване, качая головой.       — Эх ты, Ванечка-дурачок, — беззлобно промолвила та, наклоняясь к нему. — Надобно еще разок пол-то вымести. А? Ручку-то чего придерживаешь? Болит?       — Сущий пустяк, — улыбнулся ей Ваня, ловко вскакивая на ноги и силясь не шевелить немеющей рукой. — Сейчас же всё вымету.       Марфа нахмурилась.       — А зачем ж кликал тогда, ерник? Похвастаться блюдцами разбитыми захотелось?       — Да просто так, — улыбнулся ей он, блистая зубами, — захотелось! Ха-ха-ха!       — Ручкой-то правой шевельни, коль захотелось тебе меня переполошить. Ну-кась.       Ваня вздрогнул и, кротко улыбаясь, засеменил назад, избегая ее пытливого взора.       — Шевельнуть? Начто, бабушка? Она и ж не болит нисколь... Зачем ж шевелить? У меня и левая ничего…       Бесчувственная, колотящаяся в судорогах правая рука выскользнула из его левой, когда молнией пронзила его очередная жестокая спазма в вые, а опосля и в животе. Очи старухи округлились; она шустро подскочила к молодцу и, увидав, что с каждым мгновением делается ему всё хуже, всплеснула руками.       — Да что ж это делается-то, Ванюша? — воскликнула она. — Ты что ж не сказал-то сразу? Скорей ложись на полати да не вздумай более потешаться надо мной! Скоренько и Святослав Мстиславич подоспеет, а ты приляг, приляг.       Хотел было возразить ей молодец, да язык так и не шевельнулся, словно присох к нёбу. Стыдился он слабости своей, никак не выходило у него сильным сделаться. Поначалу Святослава донял, а теперича еще и старуху Марфу. Как же так можно? Разве ж это хорошо? Какой ж из него истинный заклинатель?       Ополоснуло лик его жаром, сделалось юному заклинателю худо, а мелкие корчи всё истязали да изматывали тело младое. То руки затрясутся, то глотка дрогнет, то зубы стукнут. И было ему больно, и было ему страшно, а всё не желал он, чтоб пеклись о нем, как о птенчике, посему и упрямо не желал он ослабевать, не желал, чтоб мысли его вконец спутались, как клубок пряжи, и потерял он оттого себя самого безвозвратно.       Вскоре вошел в избу мрачный Святослав. Весь день блуждал он средь деревенщин, прошелся наскоро по лесу, да никого так и не отыскал. Вся нечисть затаилась, выжидая своего часа. Не снявши измазанных в расхлябанной землице сапог, швырнул он на стол обещанный Ване свежий, дивный калач.       — Ешь.       Подойдя к столу, заклинатель залпом опустошил чашу воды и, пригладив бороду да взъерошенные волосы, без особого интереса взглянул поначалу на Марфу, а затем и на наскоро сползающего с полатей Ваню. Прищурился мужчина, услыхав глухой звук босых ног молодца, топающих по скрипучему полу. Хватался Ваня за печку, плетясь, едва переставляя ноги, да всё беззаботно улыбаясь.       — Как я рад вновь видывать вас, батюшка Святослав Мстиславич! — ломающимся голосом пролепетал Ваня. — Без вас худо совсем, скучно. Вы ведь не серчаете на меня?       — Ты куда, куда с полатей сполз, а?! — крикнула на Ваню Марфа, замахав руками. — Я тебе что говорила, непослушник?! Ну-ка, давай-ка обратно! Святослав Мстиславич никуда от тебя не удерёт.       Святослав свел брови, устремив черные очи на разбитые блюдца, не изъявив ни малейшего желания подобрать их. Хлебая квас, стекающий по жесткой его бороде, небрежно указал он на Ваню, вцепившегося зубами в калач, словно голодный волчок.       — Что с ним?       — Не велика беда, батюшка Святослав Мстиславич! — заверял его Ваня, жадно откусывая, глотая калач. Выя его чуть дрогнула и искривился он.       — Еще как велика! — перебила его Марфа и строго взглянула на Святослава. — Чего ж ты расселся-то? Пособи уж да до полатей дотащи негодника сего! Он, вишь, блюдца побил, рука-то правая у него вона как трясется вся. Дышит худо, ходит еле-еле, а всё стоит, улыбается. Тьфу на него!       Святослав тяжко, раздраженно вздохнул, поднимаясь со скамьи да возвышаясь над скрючившимся молодцем, сжимая руки в кулаки.       — Оглох ты что ль? — грубовато процедил он. — Тащись на полати да выспись как следует. Не желаю я, чтоб сдох ты к чертовой матери, покуда буду я Рогатых Псов паршивых кромсать.       На Ваню слова его возымели совершенно иное влияние. Он, держа в дрожащей руке добрый кусок калача, соскочил с лавки да, ни слова не вымолвив, поплелся к печи, залез на полати да покорно затих. Святослав мрачно усмехнулся. Марфа долго еще по-совиному наблюдала за тем, как тихонько жует свой излюбленный калачик Ваня, и сердце ее изнывало от худого предчувствия. Святослав преспокойно жевал рассыпчатую кашу, положив голову на руку да размышляя всё о своем.       — Не сработало заклинанье твое. Болен он шибко.       — Вижу я, что не сработало, — огрызнулся Святослав. — Не при всех недугах выручает оно, говорил ж тебе, дуре, досель.       — И что ж поделать прикажешь?       Святослав крепко задумался. И впрямь, что ж делать-то теперича? Заклятье его Ваню не уберегло, да и молитвы Марфы бессонными ночами надежды не внушали. Напрягся Святослав, кумекал да воспоминанья свои ворошил. На что ж похожа сия напасть? Уж больно не хотелось ему, чтоб Ваня взял да и так запросто помер. Что ж тогда Святославу мамке-то Ваниной толковать да и как пред отцом своим в грязь лицом не упасть?       И припомнилось ему. Был он совсем юнцом тогда, гулял себе по Киеву, от извечно лелеющей мамаши так и норовил удрать. Да вот однажды застал он диковинное действо. Мужику, корчащемуся да извивающемуся на столе в домишке своем, ногу отрезали. Крик стоял страшный. Казалось, весь Киев собрался подле избенки сией, разглядывая мученья чужие через приоткрытую дверь с превеликим интересом. А мужик все вопил, покуда оторвали ногу ему безо всякой жалости, и одарили заклинатели его заговорами целебными, ополоснули пламенем зеленым. Через пару деньков вновь застал юный Святослав мужика сего — безногого, растрепанного, но, вестимо, довольного. Отпустили тогда его смертоносные корчи, нога зажила, затянулась, медленно креп он, Богу молясь да благодаря его за спасенье чудесное, за то, что жизнь ему он сохранил, выручил.       Святослав искоса взглянул на Ваню. Очи его пуще омрачились темной думкой, медленно расползающейся в разуме в гораздо более обширную думу. И выдал он:       — Руку резать ему будем. В ней беда сокрыта, ибо, видать, ссадина его глубокая виновата. Вон, глянь, какая грязная. Пакость какую подцепил поди. Как ж ты упустить ее могла, дура слепая?! — он замолчал. — Режем, иначе хуже ему станет да точнехонько душонку испустит. Видали и такое.       Сморщенный лик Марфы вытянулся, рот приоткрылся, да поспешила она запрятать его руками. На очах ее узких, опущенных, сверкнули слезинки.       — Хмельной ты что ль, Святослав Мстиславич? — прохрипела она. — Калечить детинку вознамерился? Да ведь он жить-то не сможет!       — Ежели выживет — сможет, — ответил ей Святослав, безучастно расхаживая по избе. — Ты, бабка, пуще меня ведать должна, что с детинкой сией делать надобно теперича. Ты, верно, грезишь о том, чтоб он в муках-то и помер?       Марфа судорожно перекрестилась.       — Бога побойся, Святослав Мстиславич! Что ж такое говоришь? Типун тебе на язык твой срамной!       Святослав скрестил руки за спиной, рассматривая запылившиеся образа. Пущай ж они полицезреют, как заструится младая кровь по половицам сиим да как молодец воскреснет опосля, как будет благодарить да ноги заклинательские поцеловывать — ноги спасителя своего.       — Трав набери: полыни, болиголова, гелебора и прочего, чего сыщешь. Ежели сказал, что резать будем, значится, не переубедишь ты меня.       — Заклинаешь ты худо, Святослав Мстиславич. Не дам я молодца резать, слышишь? Не излечишь ты его после своими шепотками!       Святослав ударил кулаком по столу. Начинал он выходить из себя. Повернулся мужчина к бабке, злобно сверкнули очи его. Уж очень не терпел он, когда самолюбие его задевает всякая погань.       — Ах, заклинаю я худо? — враждебно произнес он, и челюсть его сжалась. — Да как ты, премерзкая старушонка, смеешь сказывать мне сие?! Да чтоб у тебя язык отсох к чертовой матери, сука поганая. Сколько ж людей подохло от невежества твоего?       Марфа поправила поношенную юбку свою и, решительно подняв очи на Святослава, шамкая устами, изрекла:       — Уж век живу я на свете Божьем, и смерти многих людей я видывала. И старых, и младых. И видывала я тех, кто жить хотел, несмотря на безнадежные недуги свои, и во гроб ложились они счастливыми за то, что жизнь прожили они свою в любви да счастьи, каждым деньком дорожа. И ежели теперича ты изуродуешь мальчишку, ежели выживет он, то будет ли он истинно счастлив, истинно благодарен тебе, истинно жизнь свою возлюбит?       Уста заклинательские истончились в злобе.       — Я видывал воочию, как тому, кто издыхал в сиих презренных корчах, ногу отрубили к чертям собачьим, и ничего — живехонек остался. Ну?       — Знамо дело, что живехонек остался. Видывала и я, как бабка Пава, наставница моя, Царствие ей Небесное, руки да ноги резала корчеватым, да только не все жить-то остались в конце концов. Совсем уж немногие...       — Ванька выживет, вот увидишь, — настаивал Святослав. — Он вона сильный какой, храбрый, упорный. Сил духовных у него предостаточно, а ежели надобно будет — свои ему отдам. У меня ж вон и у самого рука-то все чернеет, страшусь, кабы вовсе не отнялась, но я ж хожу себе уверенно, словно и не случилось со мною ни черта. Ежели надо — свою отрублю, хотя болячка скверная да порча — вещи разные.       Марфа тяжко вздохнула и утерла лик свой грязненьким платочком. Больно уж утомилась она досель. Терзали сердце ее болезненные думы. Жалко ей было Ваню, по-человечьи жалко. Ведь разве можно ж столь запросто молодца резать, житье ему губить? А ежели истинно погибнет он? А ежели помочь они ему не успеют оттого, что все колеблется она, сомневается, страшится? Боль каждого страдальца, попадающего к ней в избу, Марфа впитывала в себя, ощущала всей своей кожей, своим сердцем и душой. И, егда умирал страдалец, отмучившись, вместе с ним погребена оставалась и частичка души ее. И с каждым годом хлеще дробилась ее старая душа на осколки, как блюдце, и последним ее осколком сделался бедный Ваня. Молоденький, ретивый, а сделавшийся вдруг безнадежно больным. Питала к нему Марфа нежные чувства, которые питает обыкновенно любящая бабка ко внучку своему, и с каждой малейшей корчей, сотрясающей тело его, разрывалось сердце ее.       Святослав стоит, возвышаясь над ее надломленным долгими годами жизни телом, а она, бедная старая женщина, молчит, избегая его черных очей, боится. Все больше боится она чужой боли, чужих надрывистых криков и рыданий, а теперь, когда жизнь молодецкая висит на тонком волосочке, готовом оборваться в любой момент, надобно ей давно уж действовать. А как ж не ошибиться ей? Какой же выбор все-таки вернее?       — Сходи, Мстиславич, к Петру, — едва слышно пробормотала она. — У него, должно быть, найдется что поострее...       — Нет, — отозвался заклинатель, — ненавистен он мне.       Она подняла на него отрешенные очи. Святослав взял стоящий возле противоположной стены меч не свой — Ванин. Сверкнули чернотой его очи вместе с отчаянным блеском меча, и вздрогнула тогда Марфа — как страшен этот человек!       — Буди.       Марфа боязливо подступила к печи, влезла на нее да принялась Ваню будить.       — Соколик ясный, пробудись, ради Бога, — говорила она гладко и тихо, и голос ее струился, как реченька.       Распахнул тогда юнец заспанные голубые очи, болезненно вздрогнул да улыбнулся ей.       — Марфа Серафимовна, а что, утречко уж? — спросил он глуповато. — Святослав Мстиславич здесь? Мне столь дивный сон ныне снился...       Святослав Мстиславич стоял недалече в окружении мглистой ночной дымки, и всякая жалость да малейшее сожаление его потонули в желчной решимости.       — Здесь, здесь, ты только лежи, не брыкайся, — шептала она, — я тебе травушек принесу, и будет тебе покойнее да слаже.       — Не голубьте меня, Марфа Серафимовна, — вдруг заявил Ваня, оперевшись на локти. — Сам знаю я, что болен, что слаб, но, ради Бога, не тютькайтесь со мною, как с дитем. Мамаша моя уж вдоволь натютькала меня. Ежели надобно будет, я сейчас же меч свой схвачу да устремлюсь в бой.       Марфа улыбнулась ему мягко, почти застенчиво, и, ничего не отвечая, скользнула тенью в подпол, наощупь отыскивая столь ценные ныне травы. Едва припоминала она, что ж делать надобно с ними. Святослав молча взирал на молодца, что, корчась, елозил под худым одеялом, дрожа не то от холода, скребущего больную кожу, не то от жару, разливающегося кипяточком по венам. Стиснул в руках он меч, скрипнули его зубы. Выжидал.       Ваня поднял головушку, озадаченно поглядел на мужчину и промолвил:       — Отчего вы не почуете, батюшка? Из-за меня что ль?       — Не почуется мне, Ванька, — хмуро отозвался Святослав, — покуда дохнешь ты.       Персты его скользнули по гладкой поверхности меча. Славное все-таки у Вани оружье. Мужчина скривился. Пахнуло горькими травами, и вскоре запах их въелся в ноздри, замещая собой все иные. То была Марфа, что уж во всю копошилась в потемках, настаивая полыньевые отвары, доставая из закромов своих можжевеловый деготь да ноготки, растирая их в кашицу да вдыхая успокаивающий душок его. Ваня не проронил ни слова, обессиленно распластавшись на полатях, отстраненно и непонимающе косясь на нее, но одно осознал он точно — сия возня лишь его заслуга.       Старуха вновь нырнула в смердящий сыростью подпол и вскоре вернулась с иной охапкой трав. Святослав во мгновение догадался, что та вознамерилась готовить измученному молодцу славный снотворный отвар, дабы окутало тело его наконец сладкая истома, позволившая бы ему утопнуть в безболезненных грезах... До той поры, покуда не вонзится в руку его острый меч.       Истолкла старуха в ступке валерьяну, и чарующий запах ее вызвал приятное умиротворение глубоко в груди Святослава. К ней примешались славные запахи душицы, чабреца да пустырника, сливаясь воедино и дурманя разум всякого человека, коему стоило лишь вдохнуть пахучую сладость, повисшую в воздухе.       Поднесла тогда Марфа чашу с отваром теплым к устам Ваниным, вынуждая его испить сей чудотворной влаги. Дрогнул кадык его болезненно, покуда с трудом принялся он хлебать отвар, вцепившись в чашу с особенной жадностью. Покуда пил он, Святослав коснулся кончиками перстов юношеских висков, и, стоило ему шепнуть краткое, простенькое заклинанье, Ваня обессиленно обмяк, а уста его вытянулись в приятной улыбке. Нервы его подуспокоились. Взглянул тогда молодец на Святослава и пролепетал:       — Спать хочется.       — Спи.       — А зачем ж будили? — улыбнулся ему Ваня.       — Дабы увериться, что живой ты, да чтоб отваров ты хлебнул, баламошка. Полечиваться надобно.       Ваня лениво качнул головою и сей же час крепко заснул. Марфа нерешительно посмотрела на Святослава, но лик его все так же был невозмутим и хладен.       — Он ведь не пробудится, покуда резать будем мы его? — спросила она осторожно, сжимая дрожащие персты.       — Пробудится. Заклятье сие нестабильно, тушка может его отторгнуть. Да и от снадобий толку не велико.       — А чего-нибудь посильнее не сыщется?       Святослав нахмурил брови. Не припоминалось ему ничего более стойкого, нежели заклятье сна.       — Ежели будет ему уж слишком нестерпимо больно, то тогда уж испробуем на нем болеутоляющее заклятье. Уж шибко не в охотку мне тратить на нем все силы духовные свои. Сюда б заклинателей, что целительством помышляют…       Марфа вцепилась ему в руку, и очи ее налились кровью, округлились, но Святослав отпихнул ее от себя, ибо начала старуха, давясь в негодовании, нести бессвязную околесицу. С оханьем чуть не повалилась она на пол, но вовремя ухватилась за стену и закряхтела.       — Корытце неси, водицы налей поболе, тряпок да веревок притащи, иконы завесь.       — Да как ж иконы-то завесить? — завыла она, раздирая белые власы свои. — Как ж можно так?       — Завесь иконы. Аль на ухо туга? — рявкнул Святослав, скрещивая руки.       Старуха глотнула горькие слезинки и принялась бережно завешивать лики святых в красном углу белым полотенчиком. Обернулась она на Святослава, озабоченно глядя ему в спину, да вдруг, стиснув остатки своих зубов, промолвила:       — Не сберечь ты хочешь мальчонку — искалечить. Тебе б только повод дай, сукин сын, ты б всех нас искромсал.       — Как желаешь, так и рассуждай, — хладнокровно отозвался он. — Ежели была б ты на моем месте, то поступила б так же. Думаешь, в охотку мне его резать? А все ж, признай, что лучше уж одноруким ходить, нежели в землице сырой гнить.       Марфа злобно сверкнула очами и, взметнув замызганную юбку, прихрамывая, пошла вон из избы за корытцем да водицею, напоследок кинув заклинателю:       — Он сам тебя опосля о смерти умолять будет. Попомни мои слова.       Святослав до боли стиснул зубы в тот же миг, как скрипнула за ней дверь. Нелюдь он что ль какой-то? Бросил тогда мужчина меч отчаянно, озлобленно. Склонился он над Ваней, всматриваясь в его болезненный, бледный и немыслимо жалкий лик. Дышал он хрипло, сдавленно — мучился бедный юноша. И чем ж он в жизни своей провинился столь?       Вошла Марфа, согнувшись в спине, да волоча за собой корытце, недовольно ворча. Святослав обернулся на нее, и всякие мысли отпустили его в тот миг. Поднял он меч, наслаждаясь приятной пустотой в голове, которая медлительно, томительно наполнялась чем-то страшным, темным, решительным. Поставил он корытце подле печи, стащил тело Вани на скамью, умыл руки, не оборачиваясь.       — Руку ему я скручу. Тулово привяжи к скамье да покрепче, чтоб не дергался. Ежели будет надобно, то обвяжу я его лозой. Рот ему заткни, чтоб не вопил, покуда очнется.       Марфа, кусая уста и более не пытаясь разубедить мужчину, погрязнув в смиренном отчаянии, принялась обвязывать Ваньку притащенной веревкой, скрипучим голосом что-то причитая. Рот она ему так и не решилась заткнуть. Святослав отошёл, вдруг вспомнив о чем-то.       — Ножовка есть? — спросил он неожиданно. — Косточку, видать, придется подпилить.       Марфа всплеснула руками, а после мучительно закрыла ими лик.       — Нетути, — страдальчески выкрикнула она, чуть-чуть не рыдая.       Тогда Святослав быстрым шагом прошел в сени, распахивая дверь, да громко хлопая ею, да с такой силою, что все в избенке невольно вздрогнуло. Шаг его был тяжел, но скор, и в одночасье добрался он до крытой поленницы, знатно побуревшей безо всякой починки. Поленья валялись в ней неряшливо, словно бы наскоро их туда накидали, а после и вовсе забыли о них. Средь поленьев лежал, блестя в ночных потемках, топор. Совсем не такой, как у Рогатых Псов. Обыкновенный. Такой топорик есть у каждого хоть самую малость хозяйственного человека, и лишь истинный дурак б не имел при себе столь полезного орудия. Бесцеремонно Святослав вытащил его из-под толстых поленьев и горделиво вскинул голову, словно б совершил он нечто столь великое да славное, что каждый смертный бы непременно проникся к нему неописуемым уважением. Вскорь он был уж перед старухой, и персты его вальяжно поглаживали деревянную рукоятку. Топор выжидал своего часа.       — Кость обломаем топором. Пускай ж Петру сладко поспится ныне. На хрен не сдались мне его ножовки.       Марфа затряслась всем телом, покуда Святослав бесшумно подобрался поближе к Ване, оценивающим взором осматривая его и без того измученное тело, приноравливаясь пред кровавым действом своим. Поднес он меч к руке Вани чуть подальше от худого плеча его, стянул с него хилую повязку из крапивы. Зияющая, почти черная, кровавая рана от острых собачьих зубов резко бросалась в очи, заметно выделяясь на фоне бледной, болезненной кожи его.       — Здесь резать будем. От раны сией смертью разит.       Марфа вздрогнула, покуда Святослав провел кончиком меча по руке юноши, наглядно показывая суть своих речей. Томил он ее, словно бы издевался, доводя старуху до страху суеверного. И вдруг заструилась алая кровь, закапала на пол. Святослав безо всяких стеснений провел острием меча по намеченной им невидимой линии разреза.       Марфа зажала рот руками, заглушая собственный сдавленный крик. По кругу обрезал он ему руку, обходя толстенькую плечевую косточку.       — Закрути ему кожу вокруг мышц, — прошептала ему Марфа, трясясь всем телом. — Зашивать ж придется…       Оглушительный, истошный вопль наполнил крохотную избушку, и, казалось, слыхивать его мог весь Волчий Яр. У Святослава зашумело в ушах, и рука его дрогнула, но меч не разжала. Ваня, нежданно пробудившись, выл от нестерпимой боли. Голова его беспорядочно билась о поверхность печи, покуда тело его выгибалось в спине до хруста в позвоночнике, скованное в непереносной агонии.       — Ваня, Ванечка, ты слышишь меня? — пролепетала Марфа, глотая горькие слезы да смачивая его вспотевшее чело влажной тряпкой. — Потерпи, соколик, пройдет все, пройдет. Будешь ты самым великим заклинателем на всем белом свете назло врагам твоим…       Он не слыхивал слов ее и, казалось, ничего и не соображал вовсе, ибо все его сознание наполнилось тихим, омерзительным свистом крови, обильно хлещущей из разрезаемой руки его. Святослав закрутил обвисшие шматки кожи его вокруг открытой раны, словно рукав рубахи. Крепкие мышцы Вани разрывались не без труда, отчего Святославу приходилось заметно напрягаться. Кровь текла по перстам его, затекала в рукава, обильно пачкая их. Безумный взор молодца метался, очи его алели, а голос знатно надрывался. Вены на вые его вспухли, а рука, зажатая в крепких тисках Святослава, тряслась с такой силой, что меч с влажным звуком скользил в ране, как ножик в масле, не смея погрузиться чуть глубже.       — Руку держи ему! — прорычал мужчина, и почти звериный взор его с ненавистью метнулся на Марфу. — Чего встала?! Не видишь что ль, что не могу я к кости подобраться, дура старая?! Держи!       Старуха судорожно подскочила к заклинателю, обхватывая безвольно качающуюся руку молодца. Голос его охрип, но не мог он перестать надрываться. Слезы струились по пухлым его ланитам, стекали на уста, а он все дергался, все метался, как изорванный волком, умирающий зайчонок. Марфу едва не вывернуло от лицезрения того, как повисла ручонка молодца на обнажившейся кости. Мяско шипело от вырывающейся из порванных вен черной крови, а струи ее бесцеремонно уж заливали скрипучие половицы. Крик его то и дело напоминал отрывистые, бессвязные слова. Он звал мать, он кричал о пощаде, о смерти, о муках, о Господе… Терялся его разум в пелене отчаянья да боли. Дрожали его персты, расширились вдруг зрачки, сердечко едва не выскакивало из груди, а дыхание, походящее на сдавленные хрипы, то замедлялось, и, казалось, почти не дышал молодец в тот миг, то вдруг ускорялось до того, что в оченьки его наплывала чернота.       — Больно… больно! — вырывалось из его груди, когда закатывал он очи и все корчился, не находя покоя, комкая одеяло ногами, брыкался, норовя ударить Святослава в бок. — Больно…       Марфа тихонько зарыдала, но руку Вани не отпустила. Святослав медлил. Он взирал на то, как сочится кровушка младая, как образует тоненькие ручейки, как капает на пол, образуя неведомые узоры. Все его руки были в крови, она, казалось, текла уж не только из измученного тела юноши, а вообще из всех щелей в избе: из трещин в грязном полу, из подпола, из крыши, из очей святых, столпившихся в красном уголке. Он хорошо знал это ощущение — извращённое, тошнотворное. У него скручивало живот, во глотке кипела едва сдерживаемая горечь. Хотелось вытошнить из себя эту грязную дрянь. Но чего ж он столь растревожился? Ведь он видывал вещи и куда похуже…       Молчаливым движением руки потребовал он от Марфы топор. Она съежилась, замычала — не желалось ей протянуть руку до рукоятки дряной и по своей волюшке лишить молодца руки. Черные, злые очи Святослава вывели ее из состояния боязливого трепета, и, аккуратно разжав Ванину руку, она нащупала хладный топор, покорно вручая его Святославу. Зажала старуха уши, покуда стал заклинатель примеряться, прикидывая, куда ж лучше бить. Уж немыслимую помеху создавали ему Марфино нескончаемое нытье и возгласы Вани. Надобно скорее кончать.       И скоро наступит конец — блаженная тишина. Но сначала…       Рука Святослава не дрогнула. Скривясь в мрачной решимости, он точным движением острого топора раздробил кость Вани, словно полено. Чудовищный хруст пронзил и без того тяжкий от повисших в нем мук воздух. Ваня запоздало осознал то, что нынче стряслось. Его больное сознание заторможенно напомнило ему о том, что страданья его все еще не окончены. Отрубленная рука безвольно повалилась на пол в кровавую лужицу, взметнув алые брызги и пуще окропляя ими рубаху Святослава. Не то вой, не то рев, не то рыданье, не то стон извергся из молодецкой груди. Казалось, ни одно живое существо не сумело бы издать столь чудовищный звук. Ваня судорожно выгибался, его ноги колотили нагими пятками зашатавшуюся скамью. Он вырывался, словно зверь, а кровь все лилась и лилась, покуда вдруг не затих он, запрокинув головушку. Провалился он в бесцветное беспамятство, издыхая от боли.       Святослав утер пот со лба, бросив топор на пол. Почудилось ему, что в одночасье поседел он, но на то он лишь тихо засмеялся. Повернув голову, он взглянул на стоявшую далече и мертвенно бледную Марфу, прислонившуюся к стенке и хватавшуюся за сердце. Святослав нахмурился, поднялся на ноги, оценивающе рассматривая Ваню, и, взяв в руки отрубленную его руку, неприкаянно валяющуюся подле него, прошелся по избенке, вплотную подходя к Марфе.       — Зашивай, покуда крови не натекло, — проговорил одними устами мужчина.       — А руку куда?.. — прошептала она.       — Собакам скормим. Они, вишь, жаждят подачки. Пусть ж подавятся.       И вышел он, оставив старуху наедине с едва дышащим молодцем. Нельзя терять времечко, и тут же бросилась она к нему с комком льняных ниточек и тоненькой иглой. Бережно обмакивая рану чистеньким рушником да останавливая кровь, принялась она прижимать шматки кожи к оголенному мясу, образуя культю. Быстро шевелились ее старушечьи персты, покуда она, ниточка за ниточкой, зашивала руку и тряслась от ужаса деяния сего. Давненько не было ей столь боязно, столь жалко бедных больных своих, сколь жалко теперича Ваню. Невероятно сильно боялась она Святослава, отчего, закусив уста и тихонько всхлипывая, заштопывала рану с тихим хлюпаньем кровушки, которая вскоре уж перестала течь. Осторожно утерла она остатки крови, и рушник ее обильно пропитался ею. Отчаянно прижала Марфа рушник к лику своему и вдруг зарыдала в голос, вдыхая мерзкий кровавый запах — запах убитых надежд. Она прильнула к скамье, нежно укладывая голову Вани на подушку, гладя его по светленьким волосикам и все шепча ему что-то заговорщически.       — Вот, Ванечка, вскорь падет Князь Лесной, падут и Козлы, и будешь ты светиться, словно лучик, и матушка твоя гордиться тобой будет… Что ты, вот… уродился у нее такой… молодец… — она тихо всхлипнула, жмуря очи, сдерживая бурные потоки слез. — Всякие герои на свете бывают… И без ручек, и без ножек бывают, а сердца у них горячие, смелые. Точно как у тебя, соколик. А все ж каждый на свете героем стать может, ежели душа у него сильна, ежели сил хватает и нежности к Родине своей…       Знала Марфа, что услышит он ее сквозь бессознательную да черную пелену в голове. Слышит, и сердце его бьется, и ланиты розовеют, как в лихорадке. Не проснется он теперича.       — Ты главное не умирай, не умирай, — пролепетала она, срывая с седых волос неопрятную свою косынку. — Как ж Любавушка сие вынесет? А меня, дуру старую, вестимо, удар хватит… Утро вечера мудренее, Ванюша.       Она наскоро сполоснула рушник в грязной водице и заботливо положила его на чело Вани. Весь его лик как-то вытянулся весь, скулы острыми бугорками проступили сквозь его словно бы истончившиеся ланиты. Дышал он тяжко, обессиленно. Быть может, думал о чем-то в этот болезненный миг? Марфе показалось, словно из очей его прикрытых потекла, скользя по ланитам, крохотная слезинка и мгновенно растаяла.       Святослав не возвращался.