След, который заметёт песок

Я открыла глаза, и первое, что я поняла — я не дома. Не потому, что надо мной было чужое небо. Не потому, что воздух пах иначе — горелой травой, сухим деревом, верблюжьим потом. А потому, что песок был везде. Он хрустел на зубах. Он царапал веки изнутри, когда я пыталась моргнуть. Он провалился за шиворот и въелся в каждую складку кожи. Я села. Голова закружилась. В желудке ничего не было — только желчь, горькая и жидкая. — Ты жива, — сказал голос. Не вопрос. Утверждение. Скучное. Почти разочарованное. Рядом сидел парень. Может, семнадцать. Может, восемнадцать. Грязные чёрные волосы, падающие на глаза. Шрам через левую бровь — старый, уже белый. Он чистил нож подолом рубахи и даже не смотрел на меня. — Где я? — спросила я. Голос был чужим. Хриплым, сломленным, с акцентом, которого я не знала. — В пустыне, — сказал он. — Где ещё. — Кто ты? Он поднял голову. Жёлтые глаза. Хищные. Как у ночной птицы. — Я твой брат, — сказал он. — А ты, видно, совсем головой ударилась. Или солнце спекло мозги. Брат. Я посмотрела на свои руки. Не свои. Коричневые от загара, в тонких белых шрамах, с обломанными ногтями. В пальцах застыл песок — мелкими крупинками, как наждачная бумага. — Как меня зовут? — спросила я. Он усмехнулся. Показал гнилые зубы. — Иша, — сказал он. — Ударилась видно ты головой знатно, пока сюда добиралась. Ты что, правда ничего не помнишь? — Не помню. — Ну и ладно, — сказал он. — У тебя уже несколько раз такое бывало, поэтому неудивительно. Через какое-то время опять вспомнишь. Он встал. Отряхнул штаны. Песок посыпался с него, как с мешка с мукой. — Вставай, — сказал он. — Скоро отец вернётся. Не любит, когда мы валяемся. — Отец? — переспросила я. — Тип, — сказал брат. — Вожак. Ты его боишься. Все его боятся. Он протянул мне руку. Я взяла — и чуть не вскрикнула. Ладонь была грубой, мозолистой, с длинными ногтями, под которыми чернела засохшая кровь. Моя ладонь была такой же. — Кто я? — спросила я, когда он дёрнул меня вверх. — Сказал же — Иша, — ответил он. — Дочь Типа. Сестра Ко. Ты что, глухая? — Нет, я... — я запнулась. — Что мы здесь делаем? — Живём, — сказал Ко. — Грабим караваны. Иногда умираем. Обычное дело. Он сказал это так, как будто речь шла о погоде. Или о том, что на завтрак снова будет вонючая лепёшка и вода. Я огляделась. Пустыня была бесконечной. Небо — бледным, выбеленным, как старая кость. Солнце стояло в зените, и воздух дрожал над барханами. В двадцати метрах от нас — три верблюда с вывороченными губами, жующие колючку. Ещё дальше — шкуры, натянутые на шесты. Лагерь. Жалкий, грязный, без единого клочка тени. И запах. Господи, этот запах. Пот, немытые тела, верблюжий навоз, гнилая вода в бурдюках. И ещё что-то сладковато-приторное, от чего желудок сворачивался в узел. Парень отвернулся и пошёл к верблюдам. Я осталась стоять на месте. Песок жёг ступни через подошву. Я посмотрела на свои ноги — босые. Кожа потрескалась, на пятках глубокие раны. Я не чувствовала боли. Или чувствовала, но уже привыкла. Это не моё тело, — подумала я. — Это не моя жизнь. Но я здесь. — Иша! — крикнул Ко. — Шевелись! Я пошла.Ноги утопали в песке. Каждый шаг давался с трудом. Песок сыпался в сандалии — вернее, в то, что от них осталось. Я споткнулась, упала на колени. Ладони ободрались о жёсткую корку. — Слабачка, — сказал Ко, даже не обернувшись. — Вставай. Не позорь меня перед отцом. — Я не... — ВСТАВАЙ! Я встала. Мы дошли до лагеря. Ко ткнул пальцем в рваную кошму, натянутую между двумя кольями. — Твоё место, — сказал он. — Сиди. Не высовывайся. — А ты? — Я встречаю отца. Покажу добычу. Он ушёл. Я осталась одна. Я села на кошму, обхватив колени. Плечи горели — кожа обгорела на солнце. Я не помнила, когда в последний раз пила. Язык прилип к нёбу. Губы потрескались до крови. Как я здесь оказалась? — думала я. — За что? Ответа не было. Я смотрела на барханы. Они казались живыми — двигались медленно, перекатывались, дышали жаром. Где-то там, за ними — города, люди, жизнь. А здесь была пустыня. И песок. И банда, которая называла меня своей. Ко вернулся через час. С ним — высокий мужчина. Тип. Отец. Он был огромным. Не толстым — широким, массивным, как скала. Его лицо скрывала грязная тряпка, но глаза — жёлтые, как у Ко — смотрели на меня в упор. На поясе у него висели три кинжала. — Жива? — спросил он. — Жива, — ответила я. Голос не дрожал. Я не знала, откуда взялась эта смелость. — Хорошо, — сказал Тип. — Работница нужна. Он сел на корточки напротив меня. Достал бурдюк с водой. Протянул. — Пей. Но немного. Вода кончается. Я взяла бурдюк. Отпила. Вода была тёплой, с привкусом кожи и верблюжьей слюны. Но это была вода. Жидкость. Жизнь. — Что я должна делать? — спросила я. — Всё, что скажу, — ответил Тип. — А если откажусь? Тип смотрел на меня долго. Потом усмехнулся. — Не откажешься, — сказал он. — Ты моя дочь. У тебя нет выбора. Он встал и ушёл. Ко остался. Он стоял, прислонившись к верблюду, и смотрел на меня. — Ты дура, — сказал он. — Спрашивать про выбор. — Почему? — Потому что выбора нет, — сказал он. — Ни у тебя. Ни у меня. Ни у кого в пустыне. — А ты не хочешь уйти? — Куда? — Ко сплюнул. — Везде пустыня. Везде песок. Везде люди, которые хотят тебя убить. — А город? — Город? — он усмехнулся. — В городе нас поймают и повесят. Или посадят в тюрьму. Или сожгут на костре, если магию найдут. — У нас есть магия? — У кого-то да, но у нас с тобой нет, — сказал Ко. — У нас есть только ножи и злость. Он отвернулся. Я смотрела ему в спину. Грязная рубаха, дыра на лопатке. Под рубахой — худое тело, шрамы на шрамах. Он такой же, как я, — подумала я. — Попал сюда. Застрял. Не может выбраться. — Ко, — сказала я. — Что? — Ты ненавидишь отца? — Все ненавидят отца, — сказал он, не оборачиваясь. — Но молчат. Потому что он сильнее. — А если мы вместе... — Заткнись, — сказал Ко. — Не говори того, о чём пожалеешь. И не давай надежду. Надежда в пустыне умирает быстрее, чем люди. Он ушёл. Я осталась одна. Солнце садилось. Небо стало багровым, потом фиолетовым, потом чёрным. Звёзды высыпали на небо — яркие, холодные, равнодушные. Я лежала на кошме и смотрела на них. Песок скрипел на зубах. Песок царапал веки. Песок был везде. Я не спала. Я боялась, что когда открою глаза — ничего не изменится.