След, который заметёт песок

В пустыне я забыла, что значит быть девушкой. Там не было зеркал, не было платьев, не было времени смотреть на себя. Там был только песок, забивавшийся в каждую складку кожи, и ветер, заменивший расчёску. Но здесь, в этом городе, среди этих людей, я вдруг вспомнила: я не только боец. Я — девушка. И, кажется, впервые за долгое время мне хочется ею быть. — Из мыслей Иши, перед тем как выйти из дома

***

Утро началось с осознания, что наша команда по утрам выглядит совершенно по-разному. И это зрелище, надо сказать, заслуживало отдельной картины. Аанг проснулся первым. Я вышла в гостевую, протирая глаза, и увидела его сидящим на циновке в позе лотоса — с прямой спиной, с закрытыми глазами, с ладонями, сложенными на коленях. Он медитировал... В шесть утра. После ночи, которая закончилась далеко за полночь. Его лицо было спокойным, умиротворённым, а на губах блуждала лёгкая полуулыбка — та самая, которая появлялась у него, когда он чувствовал ветер. — Доброе утро, Иша, — сказал он, не открывая глаз. — Хорошо спала? — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила, опускаясь на циновку напротив. — Монахи встают с рассветом, — ответил он, наконец открывая глаза. Серые, ясные, ни капли усталости. — Это привычка. Её не выключить. — Я в пустыне тоже вставала с рассветом, — призналась я. — Но там это было не от хорошей жизни. — Здесь — от хорошей, — он улыбнулся шире. — Попробуй, тебе понравится. Утро в Ба Синг Се пахнет жасмином. Я потянула носом. Действительно пахло — сладко, тонко, совсем не так, как в пустыне. Следующей в гостевую вышла Тоф. И вот тут я едва не рассмеялась в голос. Её волосы выглядели так, будто ночью в дом ударила молния — а может, и не одна. Чёрные пряди торчали во все стороны, спутанные, вздыбленные, с какими-то мелкими узелками, которые, казалось, невозможно распутать. Одна косичка, оставшаяся со вчерашнего приёма, висела криво. Другая расплелась полностью и превратилась в волнистое облако вокруг левого уха. — Доброе утро, — буркнула она, плюхаясь на циновку. — Чего уставились? — Ничего, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто любуюсь. — Врёшь, — отрезала Тоф. — Твоё сердце бьётся чаще. Ты подавляешь смех. — Ничего я не подавляю. — Подавляешь. — Ладно, — сдалась я. — Твои волосы выглядят так, будто ты всю ночь сражалась с барсуком-землеройкой. И проиграла. Тоф хмыкнула. В её хмыканье мне послышалось что-то похожее на гордость. — Я спала как убитая, — заявила она. — И не собираюсь извиняться за это. — Никто и не требует, — из кухонного угла донёсся голос Катары. — Но расчёсываться ты будешь. Я сейчас закончу с завтраком и возьмусь за тебя. — Я не хочу расчёсываться. — А придётся. — Это пытка. — Это гигиена. Тоф скрестила руки на груди и сделала лицо, которое, видимо, должно было означать «я сильнее всех, и какая-то расчёска мне не указ». Потом вышел Сокка. И вот тут я замерла. Потому что Сокка был без хвостика. Волосы — тёмные и густые — почти достающие до плечей, обрамляя лицо. Без обычного туго стянутого пучка он выглядел совершенно иначе. Черты лица, которые обычно прятались за резкими линиями причёски, стали заметнее — высокие скулы, чёткая линия подбородка. Он был красив. Я и раньше это замечала, но теперь это бросалось в глаза. — Что? — спросил он, заметив мой взгляд. — У меня что-то на лице? — Волосы, — сказала я. — Они у тебя распущенные. — Гениальное наблюдение. А ещё мокрые, потому что я умывался. — Тебе идёт. Он моргнул. Открыл рот. Закрыл. Кажется, он не ожидал комплимента — тем более с утра, тем более от меня. — Правда? — переспросил он, и в его голосе промелькнуло что-то неуверенное. — Правда, — подтвердила Катара, выглядывая из кухни. — Я ему сто раз говорила: не собирай волосы, тебе идёт. Но он же у нас великий воин, ему нужен боевой хвост. — Хвост — это удобно! — возмутился Сокка. — Он не лезет в глаза в бою! — Сейчас не бой, — резонно заметила Катара. — Сейчас завтрак. И ты прекрасен. — Я не прекрасен, я грозен. — Грозно прекрасен, — подвела итог Тоф. — Хватит спорить. Дайте пожрать. Я перевела взгляд на Катару. Она стояла у очага, помешивая что-то в котелке, и её волосы тоже были распущены. Густые, тёмно-каштановые, они струились по плечам и спине волнами, перехваченные только у висков — чтобы не падали в еду, когда она наклонялась над очагом. В утреннем свете они отливали медью. Она выглядела… по-домашнему. Тепло. Как старшая сестра, которая встала раньше всех, чтобы накормить свою несуразную семью. — У вас, южан, это семейное, — сказала я. — С распущенными волосами вы оба выглядите так, будто сошли с портрета. — Это комплимент? — уточнила Катара. — Это констатация факта. — Тогда спасибо, — она улыбнулась. — Но расчёсываться всё равно надо. Тоф, готовься. — Я не готова. — А я и не спрашиваю.

***

После их долгого спора получилось так, что расчёсывать Тоф сегодня пришлось мне. Катара вручила мне деревянный гребень — широкий, с редкими зубьями, явно видавший виды — и вернулась к очагу, потому что рисовая каша, которую она затеяла, требовала постоянного помешивания. Тоф сидела на циновке с лицом мученицы. Её волосы топорщились во все стороны, и чем ближе я подносила гребень, тем сильнее она хмурилась. — Я буду аккуратно, — пообещала я. — Все так говорят, — буркнула Тоф. — А потом дёргают. — Обещаю, что сделаю всё аккуратно. Она недоверчиво хмыкнула, но плечи чуть расслабила. Я начала распутывать её волосы — медленно, прядь за прядью, начиная с кончиков и постепенно поднимаясь выше. Гребень скользил сквозь спутанные узлы, и я работала терпеливо. Момо, который до этого спал на подоконнике, вдруг оживился. Он спорхнул вниз, подбежал ко мне и протянул лапку — в ней был зажат маленький костяной гребешок, который я не заметила раньше. — Спасибо, — сказала я, беря гребешок. Момо чирикнул. Потом ещё раз. Потом уселся рядом и стал наблюдать за моими движениями с таким вниманием, будто я занималась чем-то невероятно важным. Через минуту он снова куда-то убежал и вернулся с лентой — голубой, явно Катариной. — Ты решил быть моим ассистентом? — спросила. Момо чирикнул утвердительно. — Тогда держи гребень. Подашь, когда попрошу. Он взял гребень в лапки и замер, ожидая команды. Тоф фыркнула. — Вы спелись, — констатировала она. — Он умнее, чем кажется, — сказала я. — Он лемур. — Лемур-ассистент. Момо чирикнул гордо. Через полчаса волосы Тоф были расчёсаны. Я заплела ей две косички — ровные, аккуратные, но не слишком тугие, чтобы не тянули кожу. Она потрогала их, проверяя, и неожиданно кивнула. — Неплохо, — сказала Тоф. — Лучше, чем Катара. — Эй! — донеслось от очага. — Прости, но это правда. Катара фыркнула, но в её голосе не было обиды. Она разливала кашу по мискам — рис с сушёными ягодами и какими-то орехами, которые ей удалось раздобыть вчера. Пахло вкусно. — Я подумала, — сказала она, расставляя миски, — что нам нужен день передышки. Без парней. — А это обязательно? — Тоф подняла голову. — Вам понравится, — Катара улыбнулась той самой улыбкой, которая не принимала возражений. — Тем более что тебе надо привести себя в порядок. И Ише тоже. На кого вы похожи? Я опустила глаза на свою одежду. Та же самая рубаха, в которой я шла через пустыню, в которой ползла по землеотводу, в которой меня тащили в тюрьму Дай Ли. Коричневая, выцветшая, с заплаткой на локте, с прорехой на плече, с пятнами, происхождение которых я уже не помнила. Штаны, обтрёпанные понизу, с вытянутыми коленями. Сандалии, которые держались на честном слове. Я выглядела как пугало и пахла, наверное, так же. — Ты права, — признала. — Вид у меня… пустынный. — Вот именно, — кивнула Катара. — Поэтому мы идём по магазинам. Аанг, Сокка — вы сегодня сами по себе. — Мы хотели искать Аппу, — напомнил Аанг. — Поищете вдвоём, — отрезала Катара. — Или отдохните. Вы тоже выглядите не очень. — Я выгляжу прекрасно! — возмутился Сокка. — Ты выглядишь прекрасно, — согласилась Катара. — Но устало. Так что сегодня — выходной. Хотя бы полдня. Аанг и Сокка переглянулись. Спорить с Катарой, когда она говорила таким тоном, было бесполезно — это знали все.

***

Магазин одежды назывался «Шёлк и Камень» и находился в среднем кольце, на тихой улочке, усаженной цветущими деревьями. Внутри пахло тканью — новой, крашеной, дорогой. Рулоны материи стояли вдоль стен, переливаясь всеми оттенками, какие только можно вообразить: от глубокого индиго до бледного шафрана, от изумрудной зелени до песочной охры. Готовые наряды висели на деревянных плечиках — платья, туники, брюки, пояса, накидки. Хозяйка — пожилая женщина с морщинистыми руками и цепким взглядом — оглядела нас с ног до головы и, кажется, мгновенно оценила и наш бюджет, и наши потребности. — Для юной госпожи? — спросила она, глядя на меня. — Для юной госпожи, — подтвердила Катара. — Что-нибудь удобное. Не слишком яркое, но чтобы не стыдно было показаться в приличном обществе. Хозяйка понимающе кивнула и скрылась за стеллажами. Через полчаса я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Тёмно-коричневая туника из мягкой, но плотной ткани — достаточно свободная, чтобы не сковывать движений, но при этом сидящая по фигуре. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям, чтобы не мешали в работе. Широкий пояс — не на талии, а на бёдрах, как я привыкла носить нож в пустыне. Узкие штаны из той же ткани, заправленные в новые сандалии — кожаные, с ремешками до середины голени, крепкие, но лёгкие. И сверху — лёгкая накидка песочного цвета, которую можно было набросить на плечи или повязать на голову, как капюшон, если солнце слишком печёт. — Вот, — выдохнула Катара. — Совсем другое дело. Я повернулась к зеркалу. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Нет — знакомка. Просто другая. Та, которой я могла бы быть, если бы не родилась в пустыне. Смуглая кожа, тёмные глаза, высокие скулы, шрам на левой щеке — всё это осталось при мне. Но теперь я выглядела не как оборванка. — Мне нравится, — улыбнулась. — Очень. — Двигаться удобно? — спросила Тоф. Я сделала выпад — резкий, как учил Ко. Потом другой. Присела, подпрыгнула. Ткань не тянула, не жала, не шуршала. — Идеально. — Тогда берём, — подвела итог Катара. Хозяйка уже стояла рядом со счётом. Я не спрашивала, сколько это стоило — боялась, что передумаю. Но Катара расплатилась быстро и без колебаний. Наверное, деньги, вырученные за спасение города, ещё оставались.

***

Баня находилась в верхнем кольце. Это было просторное здание с колоннами, внутренним двориком и горячими источниками, которые били прямо из-под земли. Внутри пахло травами и паром. Полы были выложены гладким камнем, тёплым от подземного жара. Служительницы в белых одеждах проводили нас в отдельную комнату — с бассейном, каменными лежанками и столиком для масок. — Я сюда не хочу, — заявила Тоф, когда нас начали усаживать. — Почему? — спросила маг воды. — Потому что я не знаю, что они будут делать с моим лицом. И я не могу это контролировать. — Мы рядом, — сказала Катара. — Всё будем рассказывать. Тоф помолчала. Потом села на каменную лежанку и скрестила руки на груди. — Ладно. Но если что — я вас предупредила. До меня их разговор доносился, как будто через вакуум. — Что с тобой? — спросила Катара, заметив моё лицо. — Ты побледнела. — Я просто... — я запнулась, подбирая слова. — Я вдруг вспомнила, как у меня было. В моём мире. — И как же? — Тоф приподняла бровь. Я глубоко вдохнула. После фонаря Дай Ли воспоминания о прошлой жизни вернулись ярко, чётко, как будто всё было вчера. И теперь, глядя на глиняные горшочки и травяные настойки, я чувствовала, как внутри закипает отчаяние. — У нас было... по-другому, — начала я. — Совсем по-другому. Мы не использовали глину для масок и палки для чистки зубов. У нас были шампуни в бутылках с дозаторами. Гели для душа, которые пахли кокосом, ванилью, морской солью — всем, чем угодно. — В бутылках? — переспросила Катара. — Как вода? — Как вода, только гуще. И они были пластиковыми. Пластик — это такой материал, лёгкий и гибкий. У нас из него делали почти всё. Бутылки, упаковки, посуду. Он не разлагается. Лежит в земле сотни лет. — Звучит как какая-то странная магия, — заметила Тоф. — Только бесполезная. — Это не магия. Это химия. Наука такая, но я не о том. — Я поёжилась, вспоминая. — У нас были тюбики с зубной пастой. Мятной, с фтором, с отбеливающим эффектом. И щётки — с искусственной щетиной, которая мягкая и не ранит дёсны. И зубная нить. И ополаскиватель для рта, который убивает бактерии. Я посмотрела на полку, где лежали деревянные палочки для чистки зубов — те самые веточки ивы, которые предлагали посетителям. — А здесь... здесь жуют палки! — вырвалось у меня. — Вы жуёте палки, чтобы почистить зубы! — Это не палки! — возмутилась Катара. — Это веточки ивы! Их разжёвывают, и они становятся мягкими, как щётка! — Это палки! — я почти кричала, но в моём голосе был не гнев, а отчаяние человека, который привык к цивилизации, а попал в средневековье. — В моём мире были стоматологи — врачи, которые лечат зубы. С бормашинами, с анестезией, с пломбами. Если у тебя дырка в зубе — тебе её заделывают, и зуб как новый. А здесь... здесь что, если зуб заболит — его просто выдирают? — Ну... — Катара замялась. — Обычно да. У нас в племени был знахарь, он вырывал зубы щипцами. Иногда давал выпить отвар, чтобы было не так больно. — Щипцами, — повторила я мёртвым голосом. Тоф уже откровенно веселилась. Она откинулась на лежанке и слушала меня с таким выражением, будто я рассказывала самую смешную историю в её жизни. — Ну, — Катара попыталась меня утешить, — зато у нас есть магия воды. Я могу облегчить боль. И исцелять раны. И... — А у нас была горячая вода из крана! — перебила я. — В любой момент! Просто поворачиваешь ручку — и течёт горячая вода! Не надо греть её на огне, не надо таскать вёдрами! И душ, Катара! Душ! Ты стоишь под струёй горячей воды, и она смывает всё — грязь, усталость, стресс! И напор можно регулировать! — Душ? — переспросила Тоф. — Это как дождь, только дома? — Да! Именно! Как дождь, только тёплый, по расписанию, и с напором, который ты сама выбираешь! — Звучит как что-то невероятное, — призналась Катара. — А ещё у нас были стиральные машины, — продолжала я, уже не в силах остановиться. — Закладываешь грязную одежду, нажимаешь кнопку — и через час она чистая и почти сухая. Не надо тереть руками и не надо полоскать в ледяной реке. Машина всё делает сама. — Стиральные машины, — медленно произнесла Тоф. — Как бур, только для одежды? — Нет! То есть да! В каком-то смысле! — Я схватилась за голову. — И у нас были дезодоранты, чтобы не потеть. С ароматом цветов, свежести, морской соли. И духи — не просто масла, а сложные композиции из сотен компонентов. И кремы для лица с коллагеном и гиалуроновой кислотой, которые разглаживали морщины. И бальзамы для губ. И пенки для умывания. И... — Всё, хватит, — Тоф подняла руку. — Ты меня утомила. Я ничего не поняла из того, что ты сказала, но звучит так, будто твой мир был каким-то... слишком сложным. — Он был удобным, — тихо сказала я, остывая. — Очень удобным. И я только сейчас это поняла. Когда всего этого не стало. Повисла пауза. Пар клубился в воздухе. Где-то капала вода. — Знаешь, — медленно произнесла Катара, — я понимаю, почему ты в ужасе. Ты потеряла свой мир. Свои удобства. Свои... штуки. Но подумай о другом. О чём-то хорошем. Что-нибудь, что тебя радует тут. Я всегда готова тебе помочь, если надо. У тебя есть мы. — И палки для чистки зубов, — добавила Тоф с усмешкой. Я посмотрела на них. На Катару, которая пыталась меня поддержать. На Тоф, которая превратила мой срыв в шутку, но сделала это так, что мне стало легче. — Ладно, — сказала я, отсмеявшись. — Давайте вашу глину. И палки. И всё остальное. Но имейте в виду: когда-нибудь я расскажу вам про унитазы, про тёплые полы и кондиционеры. Вы поймёте, что потеряли. — Про что? — хором спросили Катара и Тоф. — Потом, — я отмахнулась. — Сначала маски. Я закрыла глаза и попыталась представить, что я в спа-салоне. С кондиционером, с вай-фаем, с журналом на столике и чашкой травяного чая. Не получилось. Но пахла глина приятно. Это уже было что-то. После масок нас умыли тёплой водой, вытерли мягкими полотенцами и усадили перед зеркалами. Пришло время макияжа. Я смотрела на баночки с румянами, на тени всех оттенков, на кисти и палочки — и чувствовала себя немного потерянной. — Только не так ярко, как вчера, — предупредила я. — Пожалуйста. — Чуть-чуть можно, — сказала Катара. — Самую малость, чтобы глаза выделить. — Чуть-чуть, — согласилась я. Служительница — молодая девушка с умелыми руками — работала быстро. Чёрная подводка — тонкая, едва заметная линия по верхнему веку, делающая взгляд глубже. Капля масла на ресницы, чтобы они блестели. Совсем немного румян на скулы — не ярко-розовых, а тёплых, персиковых, почти незаметных. На губы — бальзам с оттенком, прозрачный, просто чтобы не сохли. Я посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела я — но обновлённая. Та же Иша. Те же глаза, тот же шрам. Но что-то изменилось. Может быть, выражение лица. Может быть, то, как лежали волосы, которые Катара помогла мне уложить — распустила, расчесала, убрала с висков назад. Может быть, просто свет. — Ну вот, — сказала я. — Теперь я выгляжу как человек, который не ночевал в землеотводе. — Ты выглядишь как человек, который может и в бой, и на приём, — поправила Катара. Тоф сидела рядом с таким лицом, будто её заставили съесть лимон. Макияж ей почти не делали — только чуть тронули ресницы и нанесли бальзам на губы. Но даже этим она была недовольна. — Липко, — буркнула она, трогая губы пальцем. — Это чтобы не трескались, — пояснила служительница. Мы вышли из бани обновлённые. Я — в новой тунике, с уложенными волосами и лёгким макияжем, чувствуя себя так, будто смыла с себя не только песок пустыни, но и что-то ещё — страх, усталость, воспоминания о фонаре. Катара — сияющая, посвежевшая, с распущенными волосами, которые она так и не собрала. Тоф — чистая и причёсанная, в новой зелёной тунике, которую ей купили заодно. — Знаешь, — сказала Тоф, когда мы шли по мостовой, — было не так плохо. Я не очень люблю такие вещи, но… было терпимо. — Я рада, — искренне ответила Катара. — Наконец-то мы куда-то выбрались. Без войны, без Дай Ли, без… — Классный макияж. Для клоунов. Мы обернулись. Три девушки стояли на углу — в дорогих платьях, с высокими причёсками и надменными лицами. Та, что стояла в центре — блондинка с неестественно светлыми волосами и жемчужным ожерельем — улыбалась той самой улыбкой, которую я ненавидела больше всего. Не весёлой и не злой. Снисходительной. Так улыбаются люди, которые уверены в своём превосходстве и не ждут от тебя ничего, кроме унижения. — Я смотрю, мода в этом сезоне — изображать пугало? — продолжила она, скользя взглядом по нашим нарядам. — Очень… оригинально. Катара замерла. Я видела, как напряглись её плечи. Она открыла рот, чтобы ответить, но вторая девушка — с тёмными косами — перебила: — По-моему, она милая. Как мартышка. — И кивнула в мою сторону. Все трое рассмеялись. Холодно, стеклянно, как будто им заплатили за этот смех. — Не слушаем их, — процедила Катара сквозь зубы. — Пошли дальше. — Хорошая шутка, — вдруг произнесла Тоф. Девушки обернулись к ней. Они не знали, что она слепая — её глаза смотрели прямо на них, и только лёгкий налёт расфокусировки выдавал правду. — Что? — переспросила блондинка. — Насчёт мартышки, — пояснила Тоф. — Хорошая шутка. А знаете, что ещё смешно? Она топнула ногой. Каменная мостовая под тремя девушками дрогнула. Раздался треск — низкий, утробный, как перед обвалом. Каменные плиты провалились вниз с такой скоростью, что девицы даже не успели закричать. В следующий миг они уже летели в реку, протекавшую под мостом, — с визгом, с брызгами, с нелепо задранными юбками, которые намокли в одно мгновение. — Вот это смешно, — закончила Тоф. Катара, не теряя ни секунды, взмахнула рукой. Вода в реке забурлила, подхватила трёх девушек — они уже пытались выбраться на берег, отплёвываясь и ругаясь — и понесла их вниз по течению. Быстро, мощно, неумолимо. Через несколько секунд они скрылись за поворотом, и только эхо их возмущённых криков ещё висело в воздухе. — Доплывут, — спокойно сказала Катара, опуская руку. — Там ниже мель. Я смотрела на них обеих и чувствовала, как губы расползаются в улыбке. Не в усмешке. В настоящей, искренней улыбке — той, которая приходит, когда ты видишь, как справедливость настигает заслуживших. — Вы это видели? — спросила я. — То есть — вы это сделали? — Я ничего не делала, — невинно ответила Тоф. — Просто земля иногда проваливается. Особенно под теми, кто слишком много болтает. — А река иногда течёт быстрее, чем обычно, — добавила Катара, и в её голосе звенело торжество. Тоф повернула голову в мою сторону. Лёгкий ветер шевелил её чёлку. На лице блуждала странная, задумчивая улыбка. — Знаешь, Иша, одно из достоинств слепоты в том, что не нужно беспокоиться за свой внешний вид, — сказала она. — Мне всё равно, как я выгляжу. Я не жду чужого одобрения. Я не вижу себя — и поэтому меня не ранят чьи-то насмешки. — Но сейчас ты их услышала, — тихо сказала я. — Услышала и ответила. Я заметила, как что-то блеснуло в уголке её глаза. Слеза? Нет. Просто влага. Просто ветер. — Тоф, — начала я. — Не надо, — оборвала она. — Я же сказала: мне всё равно. — Тоф, ты очень красивая. — положила руку ей на плечо. — Правда? — Правда. — подтвердила Катара. — Тогда ладно, — она хмыкнула и вдруг добавила: — Вы тоже ничего. Хотела бы так сказать, но не вижу. Мы рассмеялись и пошли дальше. Три тени на золотой мостовой. Катара — красивая, сильная, заботливая, как старшая сестра, которая всегда поддержит. Тоф — слепая, несгибаемая, острая на язык, но с сердцем глубже, чем любая трещина в земле. И я — Иша, чужеземка в этом мире, которая только начала узнавать себя.

***

Мы вернулись домой, когда солнце уже наполовину скрылось за крышами, а небо из золотого становилось сиреневым. В окнах горел свет, и это означало, что парни дома. И, судя по доносящимся звукам, чем-то очень заняты. Я толкнула дверь и замерла на пороге. Гостевая была перевёрнута вверх дном. На полу, на циновках, на низком столике — повсюду были разложены какие-то бумаги, свёртки, мотки верёвок, деревянные планки и инструменты, происхождение которых я не могла определить. Аанг сидел посреди этого хаоса с кисточкой в руке и сосредоточенно выводил что-то на длинной полосе рисовой бумаги. Его пальцы были перепачканы чернилами, а кончик языка высунут от усердия — верный признак того, что он полностью поглощён процессом. Сокка стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на творение Аанга с видом полководца, оценивающего план сражения. Перед ним на полу лежала груда каких-то деревянных заготовок — палочки разной длины, кружочки, колышки — и он время от времени указывал на них пальцем и что-то бормотал себе под нос. Момо сидел на спинке кресла и деловито сортировал какие-то мелкие камешки, раскладывая их по цветам — белые к белым, тёмные к тёмным. Перед ним стояла мисочка с орехами, и после каждого правильно отсортированного камня он брал один орех и отправлял в рот. Сам себе выдавал награду. Сам себе начальник. — Чем это вы занимаетесь? — спросила я, переступая через моток верёвки. Сокка обернулся. Открыл рот, чтобы ответить. И замер. Аанг поднял голову от бумаги. Тоже замер. Кисточка в его руке дрогнула, и капля упала на бумагу, но он этого даже не заметил. Тишина длилась секунды три. Но за эти три секунды я увидела, как меняется выражение их лиц: от удивления — к узнаванию, от узнавания — к чему-то ещё. — Ничего себе, — выдохнул Сокка. — Иша, — Аанг моргнул. — Ты… другая. — Та же самая, — сказала я, но голос предательски дрогнул. — Просто в новой одежде. — Не просто в новой одежде, — Сокка шагнул вперёд, разглядывая меня с тем самым стратегическим прищуром, с которым обычно разглядывал карты. — Ты выглядишь… ну… как будто ты всегда так выглядела. Только теперь стало видно. — Это комплимент? — уточнила я. — Это констатация факта, — ответил он моими же словами, и в его глазах заплясали смешинки. Тут в дверях появилась Катара, а за ней — Тоф. Парни перевели взгляд на них. И снова замолчали. — А вы чего? — спросила Катара, заметив их лица. — Мы… — начал Сокка, осёкся, снова посмотрел на сестру, на Тоф, на меня, и вдруг улыбнулся широко и по-доброму, без обычной усмешки. — Мы просто поняли, что у нас самая красивая команда. Вот и всё. — Ты это сейчас специально сказал, чтобы мы растаяли? — подозрительно спросила Тоф. — Я это сказал, потому что это правда, — ответил Сокка. — У Сокки сегодня день комплиментов, — заметила я. — У Сокки сегодня день осознания, — поправил он. — Я осознал, что моя сестра, моя подруга и моя… — он запнулся на мне, — наша иномирянка выглядят так, будто сошли с портрета. И я горжусь тем, что я часть этой команды. Даже если она называется не «Отряд Бумеранг». — Она пока никак не называется, — напомнил Аанг. — Значит, будет называться, — отрезал Сокка. — Я над этим работаю. — Кстати, об этом, — я кивнула на разложенные по полу бумаги. — Что это? Аанг просиял. Он отложил кисточку, поднялся и с гордостью обвёл рукой весь этот хаос. — Мы искали Аппу, — сказал он. — Весь день. Но никто ничего не знает. Или делает вид, что не знает. Тогда Сокка сказал: «Нужен план Б». И мы решили сделать… — Карту слухов, — перебил Сокка, не в силах сдержаться. — Смотрите. — Он присел на корточки и начал тыкать пальцем в бумаги. — Вот это — карта Ба Синг Се. Нижнее кольцо, среднее, верхнее. Вот здесь мы уже искали — эти районы заштрихованы. Здесь — рынок, здесь — университет, здесь — магазины. Но есть места, куда мы не заходили. Вот здесь — старые складские кварталы у внешней стены. Вот здесь — подземные переходы, о которых нам рассказал один старик в чайной. А вот здесь — район, где живут торговцы животными, но нелегальные, без лицензий. — Откуда вы знаете про нелегальных торговцев? — спросила Катара. — Мы не знаем, — признался Сокка. — Мы предполагаем. Это гипотеза. Если бы я был торговцем, который хочет продать летающего бизона и не попасться Дай Ли, я бы выбрал этот район. Там глухие дворы, старые каналы, куча путей для отхода. — И мы решили, что завтра пойдём туда, — добавил Аанг. — Но сначала надо закончить карту. Момо помогает. Момо, услышав своё имя, чирикнул и поднял над головой тёмный камешек — с видом победителя. — Он сортирует камни по цвету, — пояснил Аанг. — Белые — это места, где мы уже были. Тёмные — где ещё нет. Это помогает визуализировать. — Лемур-картограф, — сказала Тоф. — Теперь я видела всё. — Ты вообще ничего не видишь, — напомнил Сокка. — Именно поэтому я видела всё. Я опустилась на корточки рядом с картой. Провела пальцем по линиям, по заштрихованным кварталам, по кружочкам, обозначавшим места поисков. Это было странно — смотреть на город, разложенный на бумаге. Он казался маленьким и понятным. Но я знала, что за этими линиями прячутся переулки, в которых можно исчезнуть, тюрьмы, о которых никто не говорит, люди, которые боятся собственной тени. — Ладно, — Катара хлопнула в ладоши, разрушая торжественность момента. — Раз уж сегодня у нас всё равно выходной — предлагаю не сидеть над картами до ночи. Давайте во что-нибудь сыграем. — Во что? — оживился Сокка. — Можно в «найди вещь», — предложил Аанг. — Слишком сложно, — отмахнулась Тоф. — Я не вижу, что вы прячете. — Можно в загадки, — сказала Катара. — Скучно, — хором ответили Сокка и Тоф. Я слушала их перепалку и вдруг подумала: мы сражались вместе, мы рисковали жизнью друг за друга, мы прошли через пустыню и бур — а знаем ли мы друг друга по-настоящему. Я например, ничего не помню. Ребята тоже обо мне не знают многого. — Я знаю одну игру, — сказала я. Все обернулись ко мне. — В моём мире её называли «Две правды и одна ложь». Правила простые: один человек рассказывает три факта о себе. Два из них — правда. Один — ложь. Остальные должны угадать, что из этого выдумка. — Это как загадки, только про нас самих? — уточнила Катара. — Именно. И это сложнее, чем кажется. Потому что ты никогда не знаешь, что человек может скрывать. Даже если думаешь, что знаешь его хорошо. Сокка задумчиво потёр подбородок. — Значит, можно придумать что угодно? — Всё что угодно. Но одно из трёх должно быть ложью. И если никто не угадает — ты победил. — Погодите, — вдруг сказала Тоф. — Есть проблема. — Какая? — спросил Сокка. — Я слышу сердцебиение. Я слышу, когда человек лжёт. Сердце бьётся быстрее, дыхание сбивается — даже если он сам этого не замечает. Я не хочу портить игру, но так будет нечестно. Вы будете гадать, а я буду знать. Мы переглянулись. — А что, если тебя отвлечь? — предложил Сокка. — Если Тоф не будет касаться земли, она не почувствует вибрации. Мы уже проверяли это в пустыне. — Циновка на воздушной подушке! — осенило Аанга. — Я могу держать циновку в воздухе. Это требует концентрации, но на игру хватит. Мы расстелили циновку в центре комнаты. Аанг вытянул руки — и воздух под циновкой загудел. Края приподнялись, циновка зависла в воздухе, чуть покачиваясь, как плот на невидимой реке. Тоф осторожно забралась на неё и села, скрестив ноги. Замерла. Прислушалась. — Я ничего не слышу, — сказала она через несколько секунд. В её голосе прозвучало удивление пополам с тревогой. — Вообще. Только воздух и ваши голоса. Никаких вибраций. Как в пустыне. Только хуже. — Это хорошо или плохо? — уточнил Сокка. — Это странно, — ответила Тоф. — Но для игры — хорошо. Давайте играть, пока Твинколтос не устал. — Тогда начнём, — объявила Катара. — Но условие: мы должны рассказывать факты, о которых никто не знает. Даже самые близкие. Иначе игра теряет смысл. — Согласен, — сказал Сокка и вышел в центр комнаты. Он скрестил руки на груди и обвёл нас взглядом — тем самым, который появлялся у него перед важным объявлением. — Итак. Факт первый: когда мне было восемь, я тайком пробрался на рыбацкую лодку и вышел в море один. Меня не было целый день. Все думали, что я упал в прорубь. Пра-пра поседела за эти часы. Отец потом наказал меня на месяц. — Что?! — Катара вскочила. — Я ничего об этом не знала! — Потому что мне запретили рассказывать. Отец сказал: «Если Катара узнает, она тоже захочет». И наказал меня на месяц. Я драил палубу каждый день, пока спина не отваливалась. — Это может быть правдой, — медленно произнесла Тоф. Она сидела на своей летающей циновке и не могла слышать сердцебиения, поэтому особенно тщательно вслушивалась в интонации. — Факт второй: я иногда разговариваю с бумерангом. Мысленно. Когда нервничаю. — Что значит «разговариваешь»? — спросила Тоф, наклоняя голову. — Ну... я говорю ему: «Давай, не подведи». Или: «Спасибо, что вернулся». Это успокаивает. Он всегда возвращается. Понимаешь? Что бы ни случилось, он возвращается. — Факт третий: я один раз случайно съел приманку для рыбы, потому что перепутал её с сушёным мясом. Меня стошнило прямо на палубу. Отец сказал, что я идиот. Но при этом улыбался. Тишина. Все переглянулись. — Так, — Сокка развёл руками. — Угадывайте. — Я думаю, что ложь — это лодка, — сказала Катара. — Я бы знала, если бы ты пропадал на целый день. Пра-пра бы рассказала. Она никогда не умела хранить секреты. — Она могла скрыть, — возразил Аанг. — Взрослые часто скрывают от детей то, что их пугает. Монахи скрывали от меня, что я Аватар, пока не пришло время. — Это другое, — покачала головой Катара. — Монахи — это монахи. А бабушка Канна — это бабушка Канна. У неё все секреты на лице написаны. — Я думаю, что ложь — это бумеранг, — сказала Тоф. — Разговаривать с оружием — это слишком странно даже для Сокки. — Эй! — возмутился Сокка. — Что значит «даже для Сокки»? — То и значит. Ты странный, но не настолько. — А я думаю, что ложь — это приманка, — сказала я. — Ты слишком любишь поесть, чтобы перепутать еду с чем-то несъедобным. Ты различаешь запахи за милю. Помнишь, на пароме ты унюхал рыбу раньше, чем её принесли? — Это был уникальный случай! — возразил Сокка. — Я был очень голоден! — Ты всегда голоден, — хором сказали мы с Катарой. Сокка усмехнулся. Потом рассмеялся. — Ладно. Ложь — это бумеранг, — сказал он. — Я не с ним разговариваю. Я разговариваю с маминым ожерельем. Тем, что Катара носит. Иногда, когда никто не видит, я смотрю на него и прошу: «Присмотри за нами». Глупо, да? Катара прижала ладонь к ожерелью на шее. Её пальцы дрожали. — Лодка была, — продолжил Сокка. — Я правда уплыл один. Думал, что смогу порыбачить, как взрослый. Волны поднялись, и меня унесло. Отец нашёл меня только к вечеру. И приманка была. Я съел её, потому что она пахла копчёным угрём. Меня стошнило. Прямо на палубу. — Почему ты никогда не рассказывал? — спросила Катара. Её голос был тихим, но не обвиняющим. — Потому что это глупо, — сказал Сокка. — И потому что я старший брат. Я должен быть примером. А какой пример, если я ем рыбью приманку и разговариваю с украшениями? — По-моему, отличный пример, — ухмыльнулась Тоф. Сокка хотел возмутиться, но передумал. Вместо этого он улыбнулся — не самодовольно, а как-то тепло. — Твоя очередь, — сказал он Катаре. Катара вышла в центр. Она не стала принимать гордую позу, как Сокка — просто встала, сложив руки перед собой, как делала всегда, когда собиралась сказать что-то важное. — Факт первый: я не хотела быть магом воды. Когда у меня открылись способности, я злилась. По-настоящему злилась. Потому что магия означала ответственность. Означала, что я должна буду оправдывать чужие ожидания. Аанг во время её монолога смотрел на неё с пониманием. — Факт второй: я иногда завидую Сокке. У него нет магии, но он всё равно полезен. Он придумывает планы. Он смешит всех, даже когда страшно. А я... если бы у меня не было магии, кем бы я была? Просто девушкой, которая умеет варить суп и рассказывать сказки? Факт третий: в детстве я боялась, что отец оставит меня дома, чтобы я защищала деревню. И я не смогу быть рядом с ним. Повисла тишина. Все переглянулись. — Ну, — сказал Сокка, — это сложно. Про зависть — звучит правдиво. Ты иногда смотришь на меня странно, когда я придумываю план. Как будто пытаешься понять, как у меня это получается. — Про магию — тоже правда, — добавил Аанг. — Ты говорила однажды, что дар — это не только сила, но и бремя. Я запомнил. — Я думаю, что ложь — это про отца, — сказала Тоф. — Ты слишком смелая, чтобы бояться такого. — А я думаю, что ложь — это про зависть, — сказала я. — Ты не завидуешь Сокке. Ты гордишься им. Но иногда ты думаешь о том, кем была бы без магии. Это не зависть. Это... вопрос к самой себе. Катара улыбнулась. — Правильно, — сказала она. — Я не завидую Сокке. Я им горжусь. По-настоящему. Но иногда — особенно когда у меня что-то не получается, когда магия не слушается, — я думаю: а что, если бы я была обычной? Кем бы я была? Это не зависть. Это страх. Страх, что без магии я — ничто. — Ты не ничто, — тихо сказал Сокка. — Ты — Катара. Даже без магии ты — Катара. Сестра, которая всегда заботится. Которая варит суп, даже когда нет продуктов. Которая никогда не сдаётся. — Спасибо, — сказала Катара. — Про отца — правда, — добавила она. — Я правда боялась этого. Каждую ночь перед его уходом. А про магию... я долго злилась. Очень долго. Пока не поняла, что это не проклятие. Это способ защитить тех, кого я люблю. Теперь все посмотрели на Тоф. Она сидела на своей летающей циновке — маленькая фигурка с двумя косичками, босая, неподвижная. Но когда она заговорила, её голос заполнил всю комнату. — Факт первый: я боюсь одиночества. Не темноты и смерти. Одиночества. Когда никого нет рядом. Когда никто не говорит со мной и я не слышу чужих сердец. — Факт второй: я ненавижу, что никогда не увижу закат. Или облака. Или ваши лица. Вы все говорите об этом — «посмотри, как красиво», «посмотри, какие звёзды», — а я не могу. И никогда не смогу. — Факт третий: я люблю вас. Эту команду. Я никому этого не говорила. Но это правда. Тишина стала глубокой. Слышно было, как потрескивают масляные лампы, как Момо перебирает камешки на подоконнике, как Аанг чуть слышно дышит, удерживая циновку в воздухе. — Про любовь — правда, — сказал Сокка. — Мы чувствуем. Ты можешь не говорить, но мы знаем. — Про одиночество — правда, — сказала Катара. — Ты всегда держишься рядом. Всегда находишь повод быть с нами. Даже когда мы просто сидим и молчим. — Про закат... — Аанг задумался. — Это может быть и правдой, и ложью. Ты никогда не говорила об этом. Ты всегда говорила, что тебе всё равно. — Я думаю, что ложь — это про закат, — сказала я. — Ты злишься на свою слепоту, но ты не ненавидишь её. Ты приняла её. Ты сама говорила мне об этом, когда я боялась забыть лицо мамы. — А я думаю, что ложь — это про одиночество, — сказал Сокка. — Тоф ничего не боится. Она сама так говорила. Сотни раз. Тоф молчала. Долго. Так долго, что Аанг начал уставать, и циновка чуть опустилась. — Ложь — это про одиночество, — сказала она наконец. — Я боюсь не одиночества. Я боюсь беспомощности. Как в пустыне. Когда я не чувствую землю и не могу ничего сделать. Одиночество я переживу. Беспомощность — нет. — Но ты сказала три правды, — заметила Катара. — Нет. Я сказала, что боюсь одиночества. Это неправда. Я боюсь беспомощности. Это разные вещи. Одиночество — это когда никого нет. Беспомощность — это когда ты не можешь помочь тем, кто рядом. А это для меня страшнее всего. Аанг вышел в центр. Он не стал принимать позу — просто встал, и его серые глаза смотрели на нас серьёзно и чуть печально. — Факт первый: я боюсь состояния Аватара. Того, что происходит, когда я теряю контроль. Я не помню, что делаю в этом состоянии. Но я знаю, что разрушаю всё вокруг. И я боюсь однажды навредить вам. — Факт второй: я не хотел быть Аватаром. Когда монахи сказали мне, я убежал. Меня искали три дня. Нашли в горах, в пещере. Я сидел там и мечтал, чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы пришёл кто-то другой и сказал: «Извините, мы перепутали. Аватар — вон тот мальчик». Но никто не пришёл. — Факт третий: я скучаю по своему народу. По монахам, храмам,фруктовым пирогам, которые пекли по праздникам. Но я боюсь, что если расскажу вам — вы подумаете, что мне с вами плохо. А это не так. Мне с вами хорошо. Просто... я скучаю. — Про Аватара — правда, — сказала Катара. — Я видела тебя в том состоянии. Ты был в ужасе, когда пришёл в себя. Ты спрашивал, не навредил ли кому-нибудь. — Ты иногда смотришь на небо так, будто ждёшь, что оттуда спустятся монахи. Я замечал. Много раз. — сказал Сокка. — Я думаю, что ложь — это про пещеру, — сказала Тоф. — Я согласна с Тоф — поддержала. Аанг опустил глаза. — Ложь — это про страх, — сказал он. — Я боюсь не состояния Аватара. Я боюсь, что однажды не справлюсь. Что подведу вас, что война продолжится из-за меня, что Лорд Огня победит, потому что я был недостаточно силён. Это мой самый большой страх. Никто не сказал ни слова. Потом Катара встала, подошла к нему и взяла за руку. — Ты не подведёшь, — сказала она. — Ты уже не подвёл. У нас было столько приключений... — Мы справимся, — добавил Сокка. — Не ты один. Мы все. Команда. Теперь все посмотрели на меня. — Твоя очередь, — сказал Аанг. Я вышла в центр. Четыре пары глаз смотрели на меня — серые, синие, зелёные, невидящие. Я вдруг почувствовала, как колотится сердце. Но это было не от страха. От предвкушения. — Поскольку я из другого мира, — начала я, — у меня есть преимущество. Вы не знаете, что у нас было правдой, а что — выдумкой. Так что я расскажу вам три невероятные вещи о моём мире. А вы попробуйте угадать, какая из них — ложь. — Давай, — Сокка потёр руки. — Мы готовы. — Факт первый. В моём мире у каждого человека была маленькая плоская коробочка, которая помещалась в карман. Она называлась телефон. С его помощью можно было говорить с любым человеком в любой точке мира — мгновенно. И не только говорить. Можно было отправлять сообщения, фотографии, видео. Если ты хотел показать кому-то закат, ты просто нажимал кнопку — и человек на другом конце мира видел тот же закат. — Факт второй. В моём мире звёзды, Луна и Солнце — не духи. — Факт третий. В моём мире были лекарства, которые лечили болезни, считавшиеся смертельными. Если у человека был жар — ему давали таблетку, и жар спадал. Если в рану попадала грязь — её обрабатывали жидкостью, которая убивала заразу. Люди жили вдвое дольше, чем здесь. Повисла тишина. Потом все заговорили одновременно — наперебой, перебивая друг друга, размахивая руками. — Телефон — это бред, — заявил Сокка. — Говорить с человеком на другом конце мира? Как? Без магии? Это невозможно. Это нарушает все законы природы! Даже магия воды не позволяет говорить на расстоянии! — Почему невозможно? — возразила Катара. — У нас есть почтовые ястребы, которые доставляют письма. Почему бы не быть устройству, которое доставляет голос? Это просто... очень быстрый ястреб. — Ястреб — это птица! — Сокка всплеснул руками. — А телефон — это коробочка! Как коробочка может доставить голос?! Она что, летает? — Может, она использует какие-то волны? — предположил Аанг. — Как звук распространяется по воздуху? Может, телефон посылает невидимые волны? — Какие ещё волны?! Ты сам себя слышишь?! — Тихо! — перебила Тоф. — Давайте по порядку. Телефон — слишком сложно для лжи. Если бы Иша хотела нас обмануть, она бы придумала что-то попроще. Я думаю, что телефон — правда. — Но Луна! — Катара прижала ладони к вискам. — Луна — это дух! Дух Луны даёт нам, магам воды, нашу силу! — В вашем мире Луна — это дух, который даёт магам воды силу. Океан — это дух, который управляет приливами. Солнце — источник магии огня. Так? — Так, — подтвердила Катара. — Дух Луны и Дух Океана — древнейшие духи нашего мира. Они поддерживают равновесие. Без них магия воды исчезла бы. — А в моём мире всё иначе. Луна — это не дух. Это огромный каменный шар, который вращается вокруг нашей планеты. Солнце — это гигантский огненный шар из газа, который горит уже миллиарды лет. А звёзды — это далёкие солнца. Такие же, как наше, только очень-очень далеко. — Звёзды — это солнца? — прошептал Аанг. — Как наше Солнце? — Да. Некоторые больше нашего. Некоторые меньше. Некоторые уже погасли, но их свет всё ещё летит к нам через космос. Когда ты смотришь на звезду, ты видишь её прошлое. Свет от неё идёт так долго, что, может быть, самой звезды уже нет. Аанг молчал. Его глаза — серые, всегда такие спокойные — сейчас были широко распахнуты. Он смотрел на меня так, будто я только что перевернула его мир. — Но как же духи? — спросила Катара. — Как же равновесие? Если Луна — это просто камень, то почему приливы подчиняются ей? Почему магия воды усиливается в полнолуние? — В моём мире приливы объясняются гравитацией, — сказала я. — Это сила, с которой Луна притягивает воду. Не магия. Физика. — А магия воды? — Катара смотрела на меня с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она пыталась осмыслить что-то, что не укладывалось в привычную картину. — У нас есть магия воды. Мы чувствуем Луну. Мы знаем, когда она полная, даже если не видим её. — В моём мире нет магии воды, — напомнила я. — Совсем. Люди не управляют стихиями. Они просто живут. И Луна для них — просто Луна. Красивая и далёкая. Но не дух. Аанг встал и подошёл к окну. За стёклами темнело небо, и первые звёзды уже загорались над крышами. Он долго смотрел на них, запрокинув голову. — В моём мире, — тихо сказал он, — монахи учили, что звёзды — это глаза духов. Что каждая звезда — это чей-то взгляд. Что предки смотрят на нас с небес. — Красивая легенда, — сказала я. — А теперь ты говоришь, что это просто... газовые шары. Которые горят. — Они горят, — подтвердила я. — Но это не делает их менее красивыми. Они огромные. Древние. Они рождаются и умирают, как люди. Только живут миллиарды лет. — Миллиарды, — повторил Аанг. — Я даже не знаю такого числа. — Очень много, — сказала я. — Больше, чем можно представить. Аанг повернулся от окна. Его лицо было задумчивым, но не печальным. — Знаешь, — сказал он, — я Аватар. Я мост между миром людей и миром духов. Я говорил с духами. Я знаю, что они существуют. Но то, что ты рассказываешь... это не отменяет духов. Просто добавляет что-то ещё. Что-то, о чём мы не знали. — Это называется наука, — сказала я. — Способ познавать мир через наблюдения и расчёты. Не через веру. Не через магию. Через знание. — И каждый человек в твоём мире знал это? — спросила Катара. — Про звёзды? — Каждый, кто ходил в школу. Нас учили этому с детства. Это была... общая картина мира. То, что знали все. — Странно, — сказала Тоф. — Знать, из чего сделаны звёзды. Я всю жизнь чувствую землю под ногами, но я не знаю, из чего она состоит. Просто знаю, что она твёрдая. И что она слушается меня. — Земля состоит из камня, — сказала я. — Из минералов. Из металлов. В центре планеты — расплавленное ядро. Очень горячее. — Расплавленное ядро, — повторила Тоф, и в её голосе прозвучало что-то похожее на голод. — Я чувствовала что-то глубокое. Что-то горячее. Но никогда не знала, что это. — Теперь знаешь. Сокка, который всё это время молчал и хмурился, вдруг хлопнул ладонью по циновке. — То есть в твоём мире люди смотрели на небо и думали: «Ага, это газовый шар, который горит уже миллиарды лет»? И никто не молился звёздам? Никто не просил у них совета? — Ну, кто-то молился, — признала я. — Но учёные знали правду. — И как вы спали по ночам? — спросил Сокка. — Зная, что над вами — бесконечная пустота с горящими шарами? Это же... жутко. — Привыкаешь, — сказала я. — И потом, это по-своему красиво. Знать, что ты — часть чего-то огромного. Что свет звёзд шёл к тебе миллионы лет. Что ты смотришь в прошлое, когда смотришь на небо. — Это звучит как поэзия, — заметила Катара. — Наука и поэзия не так далеки друг от друга, как кажется. И там, и там — попытка понять мир. Просто разными способами. Тоф вдруг рассмеялась. Негромко, но искренне. — Хорошо, во второй факт можно поверить. Но третий..., — сказала Катара. — Лекарства, которые столько лечат. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лекарства от всего? Жидкость, которая убивает заразу? Люди, которые живут вдвое дольше? Это звучит как утопия. — Но у нас есть целительство! — возразил Аанг. — Ты сама лечила ожоги и раны с помощью воды. Почему бы не быть лекарствам, которые делают то же самое? — Целительство — это магия! Это дар! А она говорит о вещах, которые может купить любой. Это другое. — Я думаю, что всё правда, — сказал Аанг. — Телефон, Луна, лекарства. Всё. Потому что Иша говорит об этом слишком буднично. Как о вещах, которые были частью её жизни. — Но одно должно быть ложью! — напомнил Сокка. — Таковы правила! — Тогда давайте голосовать, — предложила Тоф. — Каждый скажет, что считает ложью. А потом Иша откроет правду. — Телефон, — сказал Сокка. — Лекарства, — сказала Катара. — Луна, — сказала Тоф. — Луна, — сказал Аанг после долгой паузы. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они спорили, кричали, размахивали руками, пытались понять мой мир. Мой потерянный мир. И от этого он становился чуть менее потерянным. — Я соврала, — сказала я. — Просто хотела рассказать вам про мой мир. — У меня голова кругом, — объявил Сокка. — Люди говорят на расстоянии. Луна и звёзды это не духи. Лекарства, которые столько всего лечат. Люди живут вдвое дольше. И всё это — без магии? — Без магии, — подтвердила я. — Только наука. — Твой мир — это что-то невозможное, — сказала Тоф. — Ваш мир тоже невозможен для меня. Магия, духи, бизоны, которые летают. Люди, которые двигают землю и воду одной силой мысли. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть. — Значит, мы квиты, — сказал Аанг и наконец опустил циновку на пол. Тоф вздохнула с облегчением и прижала босые ступни к камню. — Наконец-то, — сказала она. Мы еще несколько часов делились информацией. Я рассказывала про города, страны, транспорт и многое другое. В то время как мне рассказывали про удивительных животных, устройстве мира и своих прошлых приключениях. Масло в лампах почти выгорело. Момо спал на подоконнике, свернувшись в пушистый клубок. За окном уже давно было темно, и звёзды ярко горели над крышами.