След, который заметёт песок

В пустыне брат учил меня: если тебя ранили — не показывай. Спрячь кровь, выпрями спину, иди дальше. Враг не должен видеть, что тебе больно. Тогда он ошибётся и ты выживешь. Но эти люди — не враги. Они смотрят на меня, и в их глазах тревога. Не подозрение и не угроза. Тревога. И я понимаю: если я сейчас не расскажу правду — я потеряю их. Не потому что они уйдут. А потому что я останусь одна. Внутри. А я больше не хочу быть одна. — Из мыслей Иши, перед тем как всё рассказать.

***

Я проснулась от голосов. Они доносились из гостевой — приглушённые, но узнаваемые. Низкий, с нотками раздражения и усталости — Сокка. Мягкий, успокаивающий, но напряжённый — Катара. Тихий, но твёрдый, с теми самыми интонациями, которые появлялись у него, когда он говорил о чём-то важном, — Аанг. И резкий, как удар камня о камень, — Тоф. Все четверо вернулись. Живые. Я открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Белый камень, трещина в углу — тонкая, как волос, убегающая к стене. Фонарик под потолком не горел, но помнил свет — я видела это по тому, как мерцал воздух над ним. В голове больше не было вакуума. Мысли текли — медленно, с трудом, как вода сквозь песок, — но они текли. Они были моими. Я пошевелила пальцами, сжала и разжала кулак. Тело слушалось. Ощущение реальности вернулось — не полностью, но достаточно, чтобы я чувствовала циновку под спиной, жёсткую, спрессованную, пахнущую сухой травой. Чувствовала прохладу ночного воздуха на щеках. Чувствовала ткань одежды на плечах — грубую, но свою. Сколько я проспала? Час? Два? Три? В окне было темно — значит, ещё глубокая ночь. Где-то там, за стенами этого дома, спал Ба Синг Се. Спали торговцы в нижнем кольце, прижимая к груди мешочки с монетами. Спали студенты в университете, уронив головы на свитки. Спали беженцы в переполненных ночлежках, вздрагивая от каждого звука. Спали агенты Дай Ли в своих подземных казармах — если они вообще спали. Может, они никогда не спали. Может, они стояли сейчас за дверью, прижав ухо к дереву, и слушали, как мы дышим. Я отогнала эту мысль. Сейчас нужно было другое. Резко села. Провела ладонью по лицу — кожа была сухой, горячей, как после долгой болезни. Пальцы дрожали, но совсем чуть-чуть — почти незаметно. Почти. Я сжала их в кулак, и дрожь унялась. Встала и пошла на голоса. Гостевая встретила меня светом. Несколько масляных ламп горело на низком столике, и их пламя колыхалось от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие тени. Четверо сидели кружком на циновках — прямо в той же одежде, в которой ушли на приём. Катара — в голубом шёлковом платье, но веер отложен в сторону, а лицо уставшее, с тёмными кругами под глазами. Тоф — в тёмно-зелёном, с остатками фиолетовых теней на веках; макияж размазался и одна косичка растрепалась. Аанг и Сокка — в костюмах прислуги, которые выглядели так, будто их снимали в спешке: криво застёгнутые пуговицы, мятые воротники, пятно на рукаве у Сокки — то ли соус, то ли грязь, то ли что похуже. Момо спал на подоконнике, свернувшись в пушистый клубок, и подёргивал хвостом во сне — ему, в отличие от нас, было всё равно. Когда я вошла, они все разом повернули головы. Четыре пары глаз — серые, синие, зелёные, невидящие — уставились на меня с одинаковым выражением. Тревога. Облегчение. Вопросы, которые ещё не прозвучали. — Иша! — Катара вскочила, но тут же одёрнула себя, будто вспомнив, что я не люблю суету. — Ты проснулась. — Ты как? — спросил Аанг. Он не встал, но подался вперёд, и его серые глаза смотрели внимательно, изучающе — не так, как Дай Ли, а так, как смотрит друг, который хочет понять, нужна ли помощь, но не хочет давить. — Ты спала как убитая, — добавил Сокка. — Мы пытались тебя разбудить, когда пришли, но ты даже не пошевелилась. Я уж подумал… Он осёкся. — Лучше, — сказала я. Это было почти правдой. — Что случилось? Я слышала голоса. Что-то про Лонг Фенга? Тишина на секунду сгустилась. Тоф хмыкнула — коротко, сухо, без обычной усмешки. Сокка потёр переносицу — жест, который я уже научилась узнавать. Жест, означавший, что сейчас будет длинная история, и она ему не нравится. — Лонг Фенг, — повторил он, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с которой говорят о людях, вызывающих смесь презрения и опаски. — Начальник Дай Ли. И, как выяснилось, главный секретарь Ба Синг Се. Правая рука Царя. А может, и левая тоже. И голова. И всё остальное, потому что Царь, похоже, вообще ничего не решает. — Он не просто секретарь, — добавила Катара. — Он контролирует всё. Каждого чиновника, каждого солдата, каждого торговца, каждого беженца и нас. — Мы пробрались на приём, — Аанг откинулся на циновку. — Катара и Тоф — как гостьи. Я и Сокка — как прислуга. Всё шло по плану. Мы были в двух шагах от Царя. Я уже почти увидел его... — И тут появился Лонг Фенг, — перебил Сокка. — Откуда он вообще взялся, не знаю. Как будто из стены вышел. Вежливый такой. Улыбчивый. — Он пригласил нас в библиотеку, — продолжила Катара. — Усадил. Предложил чай. Мы отказались. Тогда он сказал то, ради чего нас позвал. Дословно. Она выпрямилась и заговорила — медленно, чеканя каждое слово, явно цитируя по памяти. — «О политике здесь не говорят. Это правило Ба Синг Се, и оно будет соблюдено. Новость о том, что война продолжается, может посеять панику среди населения. Паника приведёт к краху экономики. Наш мир, наши традиции — всё исчезнет. Мы умалчиваем об этом конфликте, и Ба Синг Се остаётся мирной утопией. Последней на земле». — «Конфликте», — Тоф скривилась так, будто откусила гнилой орех. — Он так и сказал. Не «война». «Конфликт». Как будто речь идёт о соседской ссоре из-за забора, а не о том, что половина мира уже в огне. — Мы пытались спорить, — сказал Аанг. — Я говорил, что люди имеют право знать. Что скрывать правду — это тоже ложь. Что Народ Огня не остановится у ворот, что они уже пробили стену буром, что… — Он не слушал, — оборвал Сокка. — Он сидел и улыбался. И когда мы закончили, он сказал: «Пока к вам относились как к почётным гостям. Но с этого момента за каждым вашим шагом будут следить. Если вы снова заговорите о войне — вас выгонят из города. Как я понимаю, вы ищете своего бизона». Он знает про Аппу. И про тебя он тоже знает. — Про меня? — мой голос прозвучал глухо. — Он сказал: «Ваша подруга, например, точно не заговорит о войне. Это, скажем так, последнее предупреждение», — процитировала Катара. — А потом в комнату вошла другая женщина. Представилась Джуди. Новая Джуди. Сказала, что та, которую мы знали, больше не будет нас сопровождать. Что теперь она — наш куратор. Такая же улыбчивая. Такая же пустая. — Мы сразу побежали сюда, — закончил Сокка. — Но ты спала. Лежала на циновке, свернувшись, как Момо. Мы проверили — ты дышала, сердце билось. И мы решили не будить. Ты была в безопасности. По крайней мере, нам так показалось. Он замолчал. Все четверо смотрели на меня. Я глубоко вдохнула. Воздух в гостевой был спёртым, пах маслом от ламп и усталостью. Я выдохнула и почувствовала, как внутри что-то разжимается — медленно, как старая пружина. — Я не выполнила твоё поручение, Сокка, — сказала я. — Плевать на поручение, — быстро ответил он. — Что случилось? — На меня напали Дай Ли. Тишина стала такой глубокой, что я услышала, как потрескивает масло в лампах. Как Момо вздыхает во сне. Как ветер шевелит листья за окном. — Они схватили меня в переулке, — продолжила я. — Я сопротивлялась. Ударила одного пяткой по голени. Вывернула кисть. Но их было трое. Мне надели каменные наручники. Я потеряла сознание от удара. Очнулась уже в тюрьме. — Где? — резко спросила Тоф. — Не знаю. Под землёй, наверное. Серые стены, факелы, узкие коридоры. Там была камера. Внутри неё каменный стул, железный круг на уровне глаз. Меня усадили на этот стул. Зафиксировали и включили фонарь. — Фонарь? — переспросила Катара. — Он вращается. По этому железному кругу. Внутри горит огонь — неестественный, гипнотический. Нельзя отвести взгляд. Нельзя зажмуриться. Он будто притягивает. И когда ты смотришь на него, ты забываешь. Они говорят тебе, что забыть. «Ты не была в тюрьме. Ты не видела агентов. Ты не помнишь допроса. Ты заблудилась. Искала дорогу домой». И ты повторяешь за ними. Как кукла. Как эхо. — И ты… забыла? — шёпотом спросила Катара. — Нет, — сказала я. — Я вспомнила. Я подняла на них глаза. Четыре лица — растерянные, встревоженные, но ни капли не осуждающие. Я почувствовала, как в горле встаёт комок, и проглотила его. — Я вспомнила свою жизнь. Ту, что была до пустыни. До этого мира. До этого тела. Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая. — Что значит «до этого мира»? — спросил Аанг. Его голос прозвучал осторожно, но без страха. Так говорят с человеком, которому верят, даже если он говорит невероятные вещи. Я набрала в грудь воздуха. — Я не отсюда. Я родилась и выросла в другом мире. Там нет магии. Нет магов. Нет войны с Народом Огня. Нет Царства Земли, нет Ба Синг Се, нет бизонов. Это другой мир — с другими странами, другими городами, другими законами природы. И я жила там. У меня была семья. Мама, папа, друзья и обычная жизнь. — А потом? — тихо спросила Катара. — А потом землетрясение. Мой дом обрушился и меня придавило обломками. Я умерла. — Эти слова вышли из меня без интонации, ровно, но я видела, как они ударили в них: Катара прижала ладонь к губам, Сокка побледнел, Аанг замер, а Тоф… Тоф чуть склонила голову, слушая что-то внутри меня. — А потом я открыла глаза в пустыне. В этом теле. В теле Иши. И сначала я не помнила почти ничего. Пустыня стёрла мою память. Но сегодня, когда Дай Ли крутили передо мной фонарь, я всё вспомнила. Они молчали. Долго. Масло в лампах потрескивало, тени на стенах дрожали. — Так вот почему, — вдруг произнёс Сокка. — Что — почему? — не поняла я. — Всё, — он развёл руками. — Всё, что меня смущало с первого дня. Ты вела себя не как человек из пустыни. Ты вела себя как… как человек, который впервые видит мир. — Ты не знала простых вещей, — подхватила Катара. — Ты не знала, сколько стоит лепёшка. Ты не знала, как устроен паром. Ты смотрела на него так, как будто это чудо, хотя это просто старая посудина. — Ты спросила про магию, — добавил Аанг. — И твоя интонация говорила сама за себя. Это слово было для тебя новым. Как будто ты никогда не видела, как работает покорение стихий, хотя живёшь в мире, где оно есть везде. — Ты говоришь о себе странно, — вдруг сказала Тоф. Все повернулись к ней. — Что? — переспросила я. — Ты говоришь о себе так, как будто ты отдельно от своего тела, — пояснила она. — Я слепая, но я слышу. Не только слова — интонации. Когда ты рассказывала о пустыне, когда представилась «Ишей» с запинкой. Будто ты не до конца веришь, что это твоё имя. Когда ты смотришь на свои руки, я слышу, как меняется твой пульс — он замедляется, становится осторожным. Ты не доверяешь своему телу. Изучаешь его, как чужое. Ты попала в него, как в новую одежду — и ещё не обносила. Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. — Когда ты просто идёшь, — продолжила Тоф, — просто стоишь, просто сидишь — ты двигаешься иначе. Не как человек, который вырос в пустыне. Как человек, который вырос где-то ещё. Где другая походка, другая осанка, другие привычки. — Ты ешь иначе, — добавил Сокка. — Я заметил ещё на пароме. Ты держишь палочки не так, как мы. И миску — не так. И чай пьёшь иначе — мелкими глотками, как будто боишься обжечься, хотя чай давно остыл. — Ты смотришь на луну, — сказала Катара. — Каждую ночь. Я замечала. Ты выходишь и стоишь, задрав голову. Как будто ищешь что-то. Как будто ждёшь, что луна будет другой. — Ты боишься зеркал, — тихо сказал Аанг. — У реки, помнишь? Ты смотрела на своё отражение так, как будто видела его впервые. Ты сказала: «Чужое лицо». Я тогда не понял. Теперь понимаю. Они замолчали. Смотрели на меня — кто с тревогой, кто с сочувствием, кто с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда сложная загадка наконец решена. Снова тишина. Но теперь она была другой — не напряжённой, а задумчивой. Как будто каждый из них прокручивал в голове услышанное и находил в нём смысл. — Это объясняет многое, — наконец сказал Сокка. — Нет, правда. Я всё время думал: почему она такая странная? А теперь — всё встало на свои места. — Ты не странная, — сказала Катара. — Ты просто из другого мира. — Это не плохо, — добавила Тоф. — Я тоже не из этого мира, в каком-то смысле. Я слепая. Я вижу ногами. Для всех — это странно. Для меня — нормально. — Мы не выдадим тебя, — сказал Аанг. — Ты часть нашей команды. — Точка, — эхом повторила Тоф. — Точка, — подтвердил Сокка, и на его лице впервые за этот вечер появилась улыбка. — Только не проси меня придумывать для этого название. У меня и так голова пухнет. — Отряд Бумеранг, — напомнила Катара, и в её голосе тоже промелькнула улыбка. — Мы ещё не утвердили, — возмутился Сокка. — Я вообще склоняюсь к варианту «Отряд Аанг» — просто и со вкусом. — В слове «бумеранг» есть «Аанг», — заметил Аанг. — Вот именно! — Но «бумеранг» — это оружие Сокки, — возразила Катара. — А мы все разные. — Значит, надо название, которое включает всех, — подхватила Тоф. — Не поместится на флаге, — фыркнул Сокка. — У нас нет флага. — Будет флаг — будет проблема. Я слушала их перепалку и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не огонь и не жар. А тихое, спокойное тепло — как от лампы на столе. Как от маминой руки на плече. Они не испугались. Не отвернулись. Не посмотрели на меня как на чужую. Они просто приняли это — так же, как приняли Тоф с её слепотой, Аанга с его столетним сном, Катару с её упрямством, Сокку с его юмором. Ещё одна странность в команде, где странности были нормой. — Значит, решено, — сказал Аанг. — Завтра продолжаем поиски Аппы. И остерегаемся Дай Ли. — И не говорим о войне, — добавила Катара. — И придумываем название, — вставил Сокка. — И спим, — закончила Тоф. — Потому что я устала. Все устали. Завтра будет день, а сегодня — всё. Она была права. Мы разошлись по комнатам. Я снова легла на циновку, накрылась одеялом и уставилась в потолок. Белый камень, трещина в углу. Фонарик под потолком — не горит, но помнит свет. Где-то глубоко внутри всё ещё крутился фонарь Дай Ли. Но теперь он был далеко. Как воспоминание, которое уже не ранит. Я закрыла глаза. Завтра будет день. Завтра мы продолжим поиски. Завтра Дай Ли снова будут следить за нами. Но сегодня — всё. Сегодня я здесь. С этими людьми. В этом доме. В этом мире, который стал моим. И впервые за долгое время я не хотела просыпаться в другом месте.