Desíre

Стеклянные глаза, лишённые даже намёка на интерес, фиксировали развернувшееся на широком экране представление. Вот очередное скрюченное тело затоптали в пыль. Вот всплеск — и чьи-то мозги, разорванные пулей, расползлись по песку, смешиваясь с ним в бледно-розовую кашицу. Вот один из номеров, захлёбываясь хрипом, упрямо полз к красной черте, волоча за собой раздробленную ногу. Пуля догнала его раньше. Ни паузы. Ни реакции. Только сменяющиеся кадры. Будто облитые кислотой муравьи, они отчаянно пытались выжить. Игроки метались, сталкивались, падали, снова поднимались — лишь бы успеть. В пустом взгляде гигантской куклы им чудилось спасение, и каждый раз, услышав протяжное: «Тише едешь — дальше будешь», они срывались на бег. Потому что те, кто этого не делал, уже лежали с аккуратной, почти чистой дырой в черепе. Бокал виски, поднятый над головой, окрасил кровавое поле в янтарный цвет. Фронтмен поднёс гранёное стекло к губам и медленно сделал глоток. Лёд звякнул, ударившись о стенку стакана ровно в тот момент, когда в поле зрения появился он. Нашивка на форме в виде трёхзначного числа — четыреста пятьдесят шесть. Те же цифры смотрели на Ведущего с пола в диспетчерской. Они же ещё долго не будут выходить из его головы. Удерживаемый над землёй одним из игроков, обладатель последнего номера повис на грани. Умрёт он сейчас или нет — решали чужие руки, с дрожью вцепившиеся в его куртку. Очередной простак, которому наконец улыбнулась удача, сейчас наверняка мысленно благодарил такого же неудачника, спасшего его жизнь. Слабые люди цеплялись друг за друга, жертвовали тем немногим, что у них оставалось, и помогали, не ища в этом выгоды, а Игры разрывали эти связи, сталкивая обезумевших от отчаяния людей лицом к лицу. Ведущий был уверен, что совсем скоро эти же руки, удерживающие от смерти, сомкнутся на горле. Том самом, которое только что спасли. Но пока они продолжали бороться с жестокостью системы — зрелище оставалось жалким. Разные люди — один и тот же сценарий. И всё же что-то заставило Фронтмена потянуться за пультом: с нынешнего ракурса лица четыреста пятьдесят шестого увидеть было нельзя, поэтому через мгновение камера переключилась на другую, где все игроки были как на ладони — в том числе и он. Несуразно длинный, с беспорядочным ураганом на голове, бледным, глуповатым лицом — Ведущий был готов поклясться, что разглядел тёмные усики, — тёмными, блестящими от адреналина, неумеющими прятать страх глазами и этой трогательной дрожью в длинных пальцах. Увиденная картина вызывала ухмылку, но не дотягивала до чего-то большего. Поставив бокал на стол, Фронтмен подался вперёд, не убирая облачённой в кожаную перчатку руки с пульта. Палец едва заметно сместился — и изображение приблизилось. В центре экрана оказался уже крепко стоявший на ногах четыреста пятьдесят шестой игрок. Он замер на месте и, как и все остальные, ждал, когда кукла отвернётся. Ведущий нагло воспользовался этим моментом. Мешковатая форма скрывала тело, не давая взгляду зацепиться за скрытые под ней изгибы, но кое-что не ускользнуло от его заинтересованных глаз: худые лодыжки, не спрятанные спортивными штанами, и длинная шея, обрамлённая воротом футболки. Обратно на широкий план камера не переключилась. Ни через минуту, ни через пять. Взгляд то и дело останавливался на лице, потом блуждал по телу — и так по кругу. Ему должно было хватить этого сполна, но удовлетворение не приходило. Привычная скука, находившая на Фронтмена в те моменты, когда глаза задерживались на ком-то чаще обычного, не наступала. И тогда он понял. У Ведущего не было ни имени, ни любых других сведений об этом человеке. Было только медленно разгорающееся под рёбрами желание. И он сделает всё, чтобы его удовлетворить. Единственное средство избавиться от искушения — уступить ему. Фронтмен шумно выдохнул. В горле противно пересохло. Интерес к происходящему на экране угасал: радость прошедших испытание игроков не цепляла, их поведение больше не хотелось анализировать. Весь фокус подло сместился на тяжело вздыхавшую в паре метров от куклы фигуру. Четыреста пятьдесят шестой прошёл испытание и получил право двигаться дальше. Но именно это и было проблемой. Такой ход событий не устраивал Ведущего. Толпа поглотит его. Сотрёт. Сделает таким же, как все. Нет. Инхо уже чувствовал — отпускать его нельзя. Из-за этого чудака спустя долгое время за холодной маской начало пробуждаться что-то неправильное, что-то живое, и уж точно не поощряемое правилами собственной системы. Но начальство непререкаемо, верно? Рука скользнула в карман пальто, выудив из него небольшую пластиковую рацию. Настроив передачу на нужную частоту, он поднёс устройство к губам и чётко отдал приказ: — Игрок четыреста пятьдесят шесть. После отбоя усыпить и привести ко мне. Вечер обещал быть долгим.

***

Длинные ноги безвольно волочились по паркету. Двое солдат несли обмякшее тело, крепко удерживая руки, перекинутые через их плечи. Кихуну вкололи снотворное сразу, как только за ним захлопнулись двери общежития. Он не задавал вопросов, не пытался напасть и не успел даже вскрикнуть, когда игла вошла в шею, впрыснув под кожу препарат. Земля почти мгновенно ушла из-под ног. Теперь его оставалось только доставить. Без вопросов. Без права на отказ. Как их всегда учили. Секрет солдат скрывался внизу — в сыром подвале, окружённый холодными хирургическими инструментами и контейнерами со льдом. А тайна Ведущего — живая — сейчас тяжело обвисала в их руках. Остановившись у лифта, один из охранников поднял голову — система распознала маску, и двери тихо разъехались, впуская в просторную кабину. Перехватив игрока поудобнее, они неторопливо зашли внутрь. Лифт мягко тронулся вверх. На последнем этаже их уже ждала повёрнутая к экрану фигура. Ведущий привычно устроился на кожаном кресле, положив руки на подлокотники. В полумраке он казался ещё величественнее. Коридор, даже для трёх человек, по-прежнему оставался просторным. Стук каблуков, оружия за спиной и шумное неровное волочение раздавались по апартаментам, пока ослабшее тело тащили вперёд — прямо в роскошное логово. Жертвоприношение. Во имя утоления голода приевшегося к обычной пище хищника. Наверняка такие примитивные мысли сейчас проносились в их пустых головах? Думали о Ведущем так или иначе — это было последним делом, касающимся его сейчас. Охранники остановились перед креслом и, не решаясь нарушить тишину, ждали указаний. Кихун начинал сползать, и они поспешили перехватить его покрепче. Их прервало резкое: — Свободны. Голос прозвучал ровно. Механически. Ведущий встал и в одно быстрое движение обошёл кресло, как лишнее препятствие. Грани маски переливались в свете люстр, скользя холодными бликами по гладкой поверхности. Он без слов перехватил Кихуна из чужих рук, на мгновение удержав на себе — будто проверяя вес, дыхание, сам факт его присутствия. Охранники, исполнившие свою роль, коротко поклонились и поспешили развернуться в сторону выхода. Ведущий опустил тело в кресло позади себя. Он провёл ладонями вдоль чужой спины, задержавшись на острых лопатках подольше, и лишь затем, медленно выпрямившись, отступил. Наконец двери лифта закрылись, отрезав их от всего, что могло бы вмешаться. Оставив их одних. И Ведущий впервые не знал, как подступиться. Мысли лезли одна за другой — чужие, лишние, недопустимые. Почему он не колебался, отдавая такой непрофессиональный приказ? Как на появление игрока в его апартаментах отреагирует господин О? Узнает ли он об этом вообще? Какие слухи о «личной жизни Распорядителя» персонал пустит на этот раз? Сколько времени у него есть, прежде чем четыреста пятьдесят шестой придёт в себя? Всё ли под контролем? Под контролем ли он сам? Воздуха вдруг стало меньше. Дыхательная гимнастика — квадрат — выручала в первые месяцы работы на Играх. Тогда, когда приходилось учиться не реагировать, не чувствовать, не допускать лишнего. Теперь, когда Игра работала на него, Хван и представить не мог, что она понадобится снова. Но тело помнило. Вдох. Задержка. Выдох. Задержка. Медленно. Ровно. Как тогда. Напряжение покорно осело и больше не пыталось сдавить голову тисками. Теперь, когда взгляд прояснился, став твёрдым и ясным, Ведущий опустил глаза на игрока. И когда экран больше не преграда — в действительность верилось всё меньше. Но сейчас перед ним вполне реально лежал беззащитный мужчина — голова повёрнута в сторону, шея открыта, почти доверчиво. К его светлой коже липли влажные, сбившиеся от пота пряди. Дыхание вырывалось изо рта неровными, тяжёлыми вздохами. Оголённые сбившейся тканью футболки ключицы выступали особенно остро при таком приглушённом освещении. Со стороны могло показаться, что он просто устал и решил прилечь. Один Ведущий знал. Именно из-за него игрок не по своей воле пребывает в полузабытье, вырваться из которого не сможет ещё добрые тридцать минут. Ведь власть, данная Фронтмену, распространяется на всё. В том числе и на участников соревнований. В том числе и на него. Это нечестно и неправильно, но именно потому — возможно. Когда человеческий фактор берёт верх над такой влиятельной личностью — не найдётся никого, кто бы помешал ей осуществить желаемое. Четыреста пятьдесят шестому просто не повезло. Или, быть может, всё не так однозначно, и дело не в простой случайности. Но в этом Инхо себе никогда не признается. Сделав шаг вперёд, Ведущий потянул кожаную перчатку к слишком тонкой, уязвимой шее и положил два пальца на линию пульса. Под подушечками билась жизнь — трудная, полная неудач, но чертовски упрямая — и потому не сломленная ужасами минувшего дня. Фронтмен смотрел на сомкнутые веки, жалея, что не может заглянуть в чужие глаза и спросить: «Ты всё ещё тот же?» Лишь тишина оставалась его верным собеседником. Инхо растягивал время, сам не понимая почему. Словно тигр, затаившийся в траве, он готовился к прыжку, переминая лапами, в то время как жертва всё ещё не знала, что скоро её разорвут на куски. Это не вопрос морали — это всего лишь что-то новое в череде бесконечных коридоров Системы, её правил и запретов. Что-то пугающее и раздражающее — похожее на жажду безмятежной жизни. Ту, которую Фронтмен годами сознательно подавлял своими извращёнными устоями. Ту, которая перестанет биться и в сердце напротив. Ведущий собственными руками стирал все границы, которые мешали игрокам заполучить победу: молчаливое равноправие не могло сдерживать отчаявшихся, пропитанных злобой людей, готовых заколоть друг друга обычной вилкой — и тогда на смену приходила свирепая, оглушительная вседозволенность, которую Фронтмен впускал в сердца соревнующихся сам. Медленно. Незаметно. Пока не останется один. И только тогда настанет настоящий триумф. Формула абсолютного победителя. Вот и сейчас он собирался стереть очередную границу, вставшую на пути. Одежда четыреста пятьдесят шестого скрывала последнее — то, что Ведущий желал увидеть больше всего. Но перед тем, как игрок предстанет перед пытливым взглядом совершенно обнажённым, Инхо должен восполнить одну недостающую деталь. Рука потянулась к стеклянному столику. Не отрывая взгляда от налившихся кровью губ, Хван пальцами нащупал тонкую папку. Через мгновение досье оказалось перед глазами. Игрок №456 Имя: Сон Ки Хун Дата рождения: 31 октября 1974 года Долг: 410 000 000 ₩ Бегло пробежавшись по строкам, взгляд зацепился за нужную. Сон Ки Хун. Слова вырвались из уст впечатлённого Инхо быстрее, чем он успел их остановить: — Сон. Ки. Хун. С нажимом на каждом слоге. Глядя прямо на обладателя этого имени. Теперь он был не просто номером. И этим увлекал ещё больше. Но наступила пора действий. Личное дело с тихим шорохом легло обратно на прозрачную поверхность. Наклонившись к Кихуну, Ведущий подтянул его выше, устраивая удобнее, после чего сделал короткий шаг назад, замер на несколько мгновений и вернулся в прежнее положение. Начинал с обуви. Обхватив лодыжку, с левой ноги стянул белый кед, запачканный кровью и песком. Вслед за ней — с правой, с небольшой мозолью на пятке. Палец на мгновение задержался, обводя выступающую кость лодыжки, после чего ладони скользнули выше. Темп нарастал. Приподняв Кихуна за талию, Фронтмен свободной рукой потянул резинку спортивных штанов вниз. Ткань поддалась не сразу — пришлось с усилием стянуть её ниже, до щиколоток. Он опускался следом. Дыхание обжигало колено Кихуна, губы легко могли коснуться обнажённой кожи. Инхо не стал себе отказывать: уже почти опустившись на пол, он припал ртом к острому колену, прихватив кожу чуть ниже, и потираясь носом о твёрдую чашечку. Бёдра Хвана невольно подались вперёд, упираясь в правую голень. Первый толчок показался унизительным, второй — коротким, но он быстро вошёл во вкус. Разгорячённый член, скрытый под тканью брюк, ласкался мягкой кожей. Фронтмен тёрся о ногу игрока ритмично, короткими мазками губ покрывая бедро. Грубым движением откинув штаны Кихуна в сторону, он иступлённо цеплялся руками за всё, что было выше колена. Пальто смялось, ткань шуршала, разметаясь в стороны, но Инхо был слишком увлечён, чтобы избавиться от раздражающей одежды. Не позволив себе закончить, Ведущий резко отпрянул. Ноги дрожали от натянувшегося напряжения, но ему всё же удалось приподняться. Пелена возбуждения застилала глаза, и, ведомый накатившим желанием, Инхо без раздумий вцепился в края распахнутой зелёной олимпийки. Руки Хвана были повсюду: слегка трясущимися пальцами он тянул ткань в разные стороны — под его напором она местами отзывалась сухим треском. Последние остатки выработанной выдержки всё же удержали его от грубости: довольно аккуратно, приподнимая безвольные руки и наклоняя тяжёлую голову вниз, он избавил игрока от зелёной куртки, следом за ней — и футболки. Теперь, когда на четыреста пятьдесят шестом игроке не осталось ничего, кроме нижнего белья, Фронтмен мог признать работу завершённой. Окинув взглядом длинное, стройное тело, скользнув по подтянутым грудным мышцам, в меру очерченным бокам и проступающему прессу, он позволил капле удовлетворения медленно рассплыться на губах ядовитой ухмылкой. Потянув истерзанную талию на себя, Инхо поднял Кихуна с места, меняя их положение. Теперь уже Ведущий стоял спиной к креслу, а игрок, повиснув в чужих руках, оказался напротив. Фронтмен медленно опустился в нагретое сиденье, крепко держа послушное тело, утягивая следом за собой. Усадив его поудобнее, придерживая за поясницу и шею, Инхо облокотился на спинку кресла, позволяя себе короткую паузу наблюдения: в новом положении колени Кихуна были прижаты по обеим сторонам от чужих бёдер, тёмная макушка уложена на твёрдое плечо, а руки всё так же болтаются вдоль туловища. И всё встало на свои места. Но ощущение увесистого тела, оседлавшего его верхом, казалось нереальным и требовало подтверждения. Руки Инхо пришли в движение — медленно, почти лениво скользя по нагой спине, сжимая её в своих объятиях. Он наклонился к шее, вдыхая запах чужого тепла, смешанного с потом и чем-то металлическим, будоражащим остатки трезвости. Губы принялись прокладывать маршрут по гладкой коже, оставляя влажные отметины. Линия челюсти без сопротивления приняла короткий укус. Мочку уха обвели языком, прежде чем захватить её губами. Висок обдало жарким шумным дыханием. Следы ложились один за другим — влажные, тёплые, нарочито медленные. Тишину комнаты разбавляли звучные, довольные причмокивания. Он не смел останавливаться. Внимание Ведущего привлекало всё, что соблазнительно выступало перед глазами: не обошёл вниманием тёплые расслабленные плечи, во впадину между ключицами пару раз юркнул носом, а мозолистые пальцы смело прихватил ртом, без тени отвращения, медленно целуя каждую фалангу по очереди, поднеся руку к лицу в той манере, с которой принято целовать руки дамам. Ещё больший интерес вызывала твёрдая грудь игрока, безвольно прижатая к чужому плечу. С ней Инхо обращался уже иначе — вульгарнее и грубее, решая окончательно стереть границы, возведённые в голове собственными мыслями. Губы втянули в себя тёмный, затвердевший сосок. Язык обволакивал его со всех сторон, всасывал внутрь и на мгновение выпускал, размашисто облизывая, чтобы вобрать вновь — уже распухший и блестящий от слюны. Свободная рука сжала нетронутую половину груди, указательный палец надавил на второй сосок, вынуждая его податься внутрь. От этих прикосновений она становилась влажнее и будто мягче. В какой-то момент Хван даже сбросил перчатки, чтобы ощущать гладкость кожи под сминавшими её пальцами полностью. Всё это время экран бесшумно продолжал свою работу. На нём транслировались кровати спящих игроков — ворочающихся от стресса, нервных и напуганных. Инхо лениво наблюдал за ними из-под полуприкрытых век, неторопливо посасывая грудь. Эти люди отдали бы всё ради нескольких часов беззаботного сна, пока одному из них эту возможность преподнесли на золотом блюдечке, о котором он даже не просил. Короткие ногти пару раз прошлись по спине Кихуна в немом укоре — с едва ощутимой резкостью. И в этом мире есть свои привилегии. Язык соревновался с пальцами на линии живота — тогда Кихуна пришлось откинуть назад, придерживая рукой взлохмаченную зарывшимися в пряди пальцами голову. Сам Фронтмен наклонился вперёд не сразу — с едва заметной задержкой, — проведя сначала вдоль одного бедра, затем, так же неторопливо, вдоль второго. Растопыренная ладонь размашисто прошлась по всему животу, останавливаясь на линии трусов и на секунду оттянув их вниз. Голова опустилась вслед за кистью, к мягким бокам, поочерёдно прихватывая их губами, успевая покружить языком вокруг пупка. Фигура Кихуна медленно переливалась под светом люстр матовым блеском — каждый новый поворот менял её очертания, будто смещая восприятие. Фронтмен забывался в этом калейдоскопе, ощущая тихое, почти постыдное желание подчиниться нагому силуэту. Время от времени Хван проводил языком по пересохшим от возбуждения губам, будто проверяя на вкус собственное напряжение, прежде чем снова и снова зарываться в новый участок кожи, на миг закрывая глаза. Лакированные туфли скользили по паркету, ноги то вытягивались, то резко подтягивались обратно, словно не находя удобного положения. В теле нарастало глухое, вязкое чувство нехватки — ощущений, контроля и, в конце концов, отдачи. Громкой, цепляющейся за плечи, сжимающей горячими тисками место их слияния, отдачи. Ведущий привык анализировать — это была поистине его стезя, без которой он больше не представлял своей повседневной жизни. Как нельзя кстати перед глазами всплыли события прошедшей игры: Кихун вздрагивает, стоит очередному выстрелу раздаться совсем рядом с ним, плотно смыкает обескровленные губы, чтобы не издать крика, резко втягивает воздух сквозь зубы, не позволяя себе сорваться. В каждом его случайном жесте билась безудержная жажда выжить — и Фронтмен без зазрения совести мог заявить, что секс с господином Соном такой же бурный, несдержанный и живой, как и он сам. И лишь стоит Распорядителю захотеть — как четыреста пятьдесят шестой будет прыгать на нём сам, сбиваясь в рваный ритм и вскидывая крепкие бёдра под собственные сорванные крики. Не без рычагов давления, конечно. Но пока он мог лишь представлять: в затуманенной голове вспыхивали броские, смазанные, дрожащие образы, и пальцы сами, круг за кругом, задумчиво обводили лопатки уже плотно прижатого к груди Кихуна. Рассфокусированный взгляд Ведущего был направлен вперёд. Дыхание выровнялось, руки продолжали удерживать чужой вес, пока всё его внимание постепенно погружалось внутрь собственных мыслей, и контроль над происходящим ускользал. В который раз за вечер. Обстановка в видениях оставалась прежней — кожаное кресло, тяжёлые хрустальные люстры, льющие приглушённый свет на две фигуры, отполированный мрамор и тёмные панели стен. Но к глухим, влажным хлопкам, сдавленным стонам и бесстыдной наготе это место совершенно не привыкло. И всё же происходящее пугающе органично вписывалось в холодное золото апартаментов. Со стороны Фронтмен наблюдал за безумием, которое сам же творил с телом раздетого Кихуна, и чувствовал странную, почти болезненную зависть к самому себе. Ножки кресла скрипели противно и настойчиво, но его срывающиеся вскрики глушили этот звук, оставляя размытым фоном где-то на краю сознания. Чёрное, уже успевшее надоесть Хвану нижнее бельё игрока скомканной тканью валялось у ковра. Здесь оно не мешало никому. Руки Кихуна крепко держались за плечи Фронтмена — в них больше не было вялости, а только живой, ускоренный ритм крови. Спина, влажная от пота, выгибалась навстречу поцелуям — коротким, жадным, беспорядочным — они осыпали горячую грудь, облюбованную и в мыслях, и наяву. Рядом, на столике, стоял запотевший стакан с недопитым виски. И в его гранёных стенках отражалась такая картина, за которую самые пресыщенные развратом ВИПы отдали бы целое состояние. Но принадлежала она только им двоим. Кихун верхом на Ведущем — отчаянно, жадно, почти зло — насаживался на его член, не успевая убирать со лба слипшиеся пряди. Его опрокинутая шея блестела от влаги, а в самом низу, где жар почти сплавлял их тела воедино, было мокро и липко, но оттого ещё желаннее. Фронтмен — тот, который был всего лишь фантомом, едва ли успевал за ритмом головокружительных скачков. Он без разбора вскидывал бёдра вверх, пытаясь доставить игроку максимальное удовольствие. Куклой здесь был Ведущий. Его руки расположились на собственных коленях, ладонями вверх, аккурат под ягодицами Кихуна, чтобы прихватывать их пальцами каждый раз, когда тот опускался. Руки четыреста пятьдесят шестого оторвались от плеч, притягивая ближе за шею, уткнув чужой нос в ямку между ключицами, которую Инхо мигом зацеловал короткими поцелуями. Не отрывая губ от кожи, он опускался к груди. Потираясь о неё, Фронтмен напрочь растрепал уложенные назад волосы, и теперь на лоб постоянно падала чёлка. Кихун ускорился — и сбился. Ритм рассыпался, дыхание сорвалось на хрип, и тогда Ведущий, не выдержав, резко перехватил его за талию, прижимая к себе так сильно, что пальцы на ногах игрока подогнулись до судорог. Член туго протолкнулся в самую глубь, под невообразимым углом заполнив Сона полностью. Дрожь пробила его нутро, заставив открыть рот в немом крике. От переизбытка ощущений Хван не удержался и пришлёпнул кожу упругой ягодицы, влажно отливающую глянцем. Кихун ахнул и обхватил ладонями его голову, поднимая масляное лицо к себе. Инхо остервенело хватал ноздрями запах их близости, резко поднимая и тут же опуская дрожащий таз Кихуна вниз, пытаясь разглядеть его глаза сквозь туманную пелену. Но он их не видел. В голове Ведущего два тёмных, размытых омута без малейшего блеска жизни смотрели как будто сквозь него. По щекам стекали дорожки слёз. В этом образе он походил на чистую похоть. На грязное желание. Губы игрока сомкнулись, брови сдвинулись к переносице, мышцы напряглись, готовые к последнему рывку. Он принялся остервенело трахать себя членом Ведущего, словно от этого зависела вся его жизнь. Инхо не смел противостоять этому порыву, и потому откинулся на спинку кресла в капитулирующем жесте. Сон делал это не для него — он делал это для себя, и оба об этом знали, но Хван упрямо хотел стать хотя бы частью его наслаждения, даже если всё внутри твердило, что этому не суждено случиться. И тогда его осенило. Если этот человек не подвластен самому Ведущему, быть может, он столкнулся с потенциальным победителем? Победителем чего-то большего, чем обычных игр. Приближающийся оргазм выбивал последние остатки воздуха из лёгких, раскаляя их до боли при каждом вдохе. Инхо смотрел на предающегося удовольствию Кихуна из-под полуприкрытых век. Звуки постепенно приглушались, словно уши набивали ватой. Разрядка подступала неотвратимо. И тут взгляд Фронтмена случайно уловил активное шевеление кровоточащих, искусанных губ — из уст Кихуна впервые собирался выйти не стон, вскрик или хрип, а что-то большее. Хван даже не заметил, как в предвкушении приподнялся со спинки. Наконец кадык игрока дёрнулся, и из приоткрытого рта донеслось знакомое — Вдох. Резкий. Болезненный. Инхо замер. Кихун боролся с последними остатками наркоза, чтобы выплыть наружу. Он просыпался. Не с возбуждённым запалом седлал Ведущего, как мгновениями ранее в представлении Фронтмена, а с трудом вытаскивал себя в реальность. Этому Кихуну не было дела до чьих-то озабоченных фантазий. Этот Кихун продолжал соревноваться. Если не со смертью, так с беспамятством, которое не оставляло попыток утянуть его в пустоту. Фронтмен замер, медленно убирая руки с рвано поднимающейся спины — и не знал, что делать, когда игрок придёт в себя. Он боялся, что правда добьёт его. Но теперь Ведущему оставалось лишь с осторожностью наблюдать за упрямыми попытками вернуться в сознание. Инхо не мог просто уйти, снять игрока с колен и передать его, обнажённого и уязвимого, солдатам — ноги словно парализовало. Это было сродни пытке: судорожно стуча по обивке кресла, наблюдать, как к бледному лицу возвращается здоровый цвет, веки дрожат, под ними мелькает влажная полоска белка, и Кихун издаёт первый звук — простое мычание — сквозь сухие сомкнутые губы. Потом — ещё один. Уже громче, протяжнее и настойчивее. Он разомкнул слипшиеся ресницы. Рот, полный слюны, приоткрылся с влажным звуком — и всё это случилось в один миг. В глазах зарябило: свет давил на виски, липкая прохлада пробегала по коже мурашками, голова кружилась от смеси цветов. Кихун медленно проморгался и опустил ватную голову вниз — туда, где непонятная теплота странно резонировала с холодным верхом. С трудом игрок разглядел то, что смутно напоминало очертания его фигуры. И он увидел. Свои ноги, раздвинутые по бокам от чужих. Свою бледную, липкую грудь и такой же мокрый, подёргивающийся живот. Своё тело — совершенно голое, беззащитное, сидящее верхом на незнакомце. От неправильности хотелось кричать. Адреналин ударил в голову вспышкой, но пока его хватало лишь на то, чтобы судорожно вскинуть голову вверх. Рассеянные глаза встретились с тёмным, острым, как лезвие, взглядом. И в первый раз за всё время — на Играх, в долгах, в этой бесконечной череде унижений — ему стало по-настоящему страшно. Мужчина примерно его возраста, одетый в нелепое пальто, пахнущий алкоголем и ненавязчивым одеколоном, смотрел на Кихуна с вызовом и той толикой удивления, которую в нём выдавал приподнятый край верхней губы. Незнакомец шумно выдохнул и опустил взгляд на его распахнутые уста, будто пойманный за чем-то постыдным во время их переглядываний. Уловив в этом нездоровый подтекст, полностью дезориентированный Кихун из последних остатков здравого ума сумел вылепить что-то, смутно похожее на членораздельную речь. Горло напряглось и тяжело прохрипело: — Что... кто ты?... Инхо не спешил с ответом. Он даже не был уверен — хочет сейчас говорить или нет. Голова была занята совершенно другими мыслями. Спустя столько терзаний, Ведущий, кажется, начинал находить решение. И оно не могло угодить им обоим. Фронтмен увёл взгляд от чужого лица куда-то в сторону, будто теряя интерес, который в эти минуты перерождался во что-то иное, вынужденно скрываясь подальше от напуганных оленьих глаз. С отрешённым спокойствием, стараясь не глядеть в эти прояснявшиеся карие омуты, Хван всё же позволил игроку получить ответ на свой вопрос: — Неважно, — голос сел, прозвучал чужим. — Ты не должен меня знать. Всё, что Инхо мог сказать, он сказал ещё тогда — по рации. Но всё, что Инхо хотел сделать, оканчивалось уж точно не в этом кресле. И потому им было пора. Пустой взгляд Кихуна буравил шёлковый капюшон Фронтмена, словно этот кусок ткани мог дать ему разумное объяснение происходящего. Игрок не мог трезво оценивать обстановку, улавливать смысл чужих слов, но мог смотреть, отпечатывая в памяти точёные скулы, волосы, выбившиеся из-под укладки, длинный коридор позади кресла, стеклянный столик справа и руки по бокам, отрезающие все пути к отступлению. Ведущий ещё какое-то время наблюдал за мечущимся взглядом Кихуна, который из последних сил боролся со смыкающимися веками, пока процесс ему не наскучил. Утекающее время не играло на руку: с каждой секундой игрок всё больше приходил в себя, и мозг подсказывал — пора. Руки нежно, почти незаметно, потянулись к талии Кихуна, но тут же застыли на полпути. Хван украдкой посмотрел в его карие глаза и был готов поклясться, что увидел в них осознание — трезвое, не искажённое препаратом. Словно он догадался обо всём ещё раньше, чем Ведущий начинал понимать сам. И сейчас давал Инхо последний шанс не делать этого. Но Ведущий перешёл эту границу задолго до того, как Кихуна внесли в его апартаменты. Игрока подняли с места. Одна рука скользнула под спину, поддерживая за лопатки, вторая — под колени. Кихун даже не охнул — только голова безвольно откинулась назад, открывая линию шеи, которую Хван так жадно целовал ещё несколько минут назад. Одежда валялась на полу, до следующего утра её никто не подберёт. Виски остались недопитыми. До следующего вечера их никто не допьёт. Пространство перед глазами Кихуна плыло, люстры неприятно слепили. Он лениво прикрыл тяжёлые веки, ощущая плавное покачивание и обдувающий его босые ноги воздух. Фронтмен аккуратно обошёл кресло, изловчившись, потушил светильник и медленными шагами пошёл по коридору. Двери лифта близились. Но этим вечером больше не открывались. Одним уверенным шагом Ведущий завернул в одну из своих комнат, унося Кихуна за собой. Дверь спальни тихо закрылась. Ночь обещала быть долгой.