Пока ты мне снился

      В больницу Рита ехала слишком быстро. Настолько, что потом не могла вспомнить ни одного светофора. Только руки на руле. И стук собственного сердца где-то в горле. «Живой. Вышел из комы.»       Эти слова крутились в голове без остановки, заставляя сердце парить. Но когда она добралась до реанимации, всё оказалось не так просто.       — Посещения запрещены.       — Я ненадолго.       — Нет.       Молодой врач уже явно устал повторять одно и то же.       — Это реанимация, а не проходной двор. Рита стояла напротив него, сжав челюсти.       — Я его напарник.       — Вот именно. Даже не родственник. Пауза.       — Не родственник.       — Тогда сможете навещать его, когда переведём в отделение. — доктор поднял обе руки, предвосхищая дальнейшие споры. — Извините. У меня пациенты, а я трачу время на Вас.       Любой другой человек посетовал бы на несправедливость этого мира и ушёл. Рита — нет. Она просто села под дверями реанимации. И осталась там. Час. Потом второй.       Мимо ходили врачи. Медсёстры возили каталки. Кто-то уже начал узнавать её в лицо, перешептываться.       Она не скандалила. Не требовала. Не устраивала сцен. Просто сидела. Упрямо, как умеет только Власова.       Ближе к вечеру тот самый врач снова вышел из отделения, увидел её — и тяжело выдохнул. Потёр переносицу.       — Господи… вы всё ещё здесь?       Рита подняла на него усталый взгляд. Он помолчал пару секунд. Потом махнул рукой:       — Две минуты. Всё равно разговаривать ему пока нельзя. И вообще ничего нельзя. Но раз Вам так важно... Рита замерла.       — Халат, шапочка и бахилы на стеллаже, — буркнул врач. — Самый дальний бокс справа. И ничего не трогать!       В реанимации пахло антисептиком и озоном. Тихо пищали мониторы. За рядом дверей по обеим сторонам коридора двигался медперсонал, ухаживающий за пациентами.       Рита шла медленно, чувствуя биение своего сердца не там где ему положено — в груди, а где-то в горле. Откуда-то из глубины поднялся иррациональный страх встречи.       Что говорить? Как себя вести?       А потом она увидела его. И страхи уступили место чувству облегчения: он действительно живой!       Стёпа спал. Рите сразу бросились в глаза темные круги у него под опущенными ресницами. Он был очень бледный, осунувшийся. С кислородной канюлей у носа. Весь в проводах от приборов, постоянно мониторивших его показатели. С капельницей, мерно отсчитывающей капли поступающего внутривенно раствора. Грудь его, туго перебинтованная в несколько слоев, поднималась тяжело и неровно.       Это был совсем не тот Стёпа, который ночью лежал рядом с ней на кровати и улыбался. Тот вполне хорошо выглядел и был ее обычным Стёпой — другом и напарником. Вот только прикоснуться она у нему не могла. А этот...       Этот Стёпа выглядел ужасно. Но был настоящий. И он чуть не умер, потому что поставил её жизнь и здоровье выше своих.       У Риты внутри всё болезненно сжалось. Она осторожно подошла ближе. Села рядом на стул и дотронулась до его руки, лежащей поверх одеяла — будто проверяя, ещё раз убеждаясь, что он здесь. Он справился. Две минуты. Всего две минуты.       Она не сказала ни слова. Только смотрела. Запоминала. То, как он дышит. Как дрожат ресницы во сне. Как тепло ей в груди стало просто от того, что она может взять его за руку.       Живой. Вот он. Живой. — эти простые слова, как матра повторялись и повторялись у нее в голове.       Когда время закончилось, Рита просто поднялась и вышла. Не оглядываясь. Потому что если бы задержалась ещё хоть на секунду — наверное, не смогла бы уйти.       Следующие дни превратились в странный круговорот привычных повторяющихся действий.       Утром — Люся: прогулка, кормление.       Затем — работа: кое-как, урывками. Рогозина временно определила её на "офисную" должность, ибо оперативник, мыслями находящийся где угодно, только не на работе, и у которого напрочь отсутствует концентрация — это опасное сочетание и для него самого, и для того, кто с ним в паре.       Потом — больница. Врач сначала сопротивлялся. Потом, кажется, просто смирился. Рита никому не мешала, не лезла с вопросами, не спорила, не нарушала правил. Приходила, надевала халат. И тихо сидела рядом.       Иногда Стёпа спал почти всё время. Иногда — не спал и тогда просто смотрел на неё. Разговаривать ему действительно было нельзя: после пробитого лёгкого любое лишнее усилие давалось тяжело, и даже элементарно самостоятельное дыхание было уже подвигом. Поэтому между ними были в основном взгляды. И тихие рассказы Риты. В основном про Люсю.       — Сегодня украла у Глеба носок... — она тепло усмехнулась. — Было забавно наблюдать за поисками и за его лицом, когда он наконец нашел его у неё в лежанке весь слюнявый.       Степа смотрел на неё не отрываясь, только изредка моргая. Это пока странно ощущалось самой Ритой и она не всегда выдерживала этот взгляд. Вот и сейчас она опустила глаза на руки, сложенные на коленях.       Такая своеобразная... передышка. Потом снова подняла его на Стёпу.       — А ещё она почему-то решила, что моя кровать теперь её...       Данилов медленно прикрыл глаза, явно не удивлённый. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на улыбку. Рита подмечала эти казалось бы мелочи и каждый раз чувствовала, как по миллиметру отпускают тиски, сжимавшие все это время грудную клетку и не дававшие нормально дышать.       Ей хотелось спросить так много. Про сны. Про то, помнит ли он что-нибудь. Про его слова... Но пока она не могла. Слишком хрупким всё было. Слишком настоящим.       В один из дней она приехала как обычно. На автомате надела халат. Прошла знакомым коридором. Открыла дверь... И замерла.       Кровать была пустой: скомканное бельё, брошенные провода, трубки от аппаратуры. Стёпы не было.       У Риты мгновенно провалилось сердце. Настолько резко, что потемнело в глазах.       Нет. Нет-нет-нет. Вчера всё было нормально. Ну… насколько вообще это могло быть нормально.       Она сделала шаг вперёд, будто всё ещё надеясь, что ошиблась. В этот момент за спиной послышался голос медсестры:       — Женщина, вы что здесь делаете? Рита резко обернулась.       — Где он? Та нахмурилась:       — Кто?       — Данилов.       Медсестра непонимающе моргнула. А потом спокойно ответила:       — Так его утром в отделение перевели.       И только тогда Рита поняла, что всё это время почти не дышала. ___________________       Власова поднялась на отделение почти бегом, через две ступеньки. Казалось бы: что за спешка? Ведь некуда торопиться! Но ей будто постоянно нужно было подтверждение: Стёпа жив, состояние улучшается, все по плану.       После реанимации здесь всё казалось таким обычным: пост медсестры, запах еды, шум телевизора где-то вдалеке. И от этого на душе становилось спокойнее, ведь живые люди не лежат в реанимации вечно, правда? И это значит, что Стёпа действительно выбрался?       — Данилов? — переспросила медсестра за стойкой. — Из реанимации который? Рита кивнула.       Та сразу протянула ей какие-то бумаги.       — Вы жена?       Рита открыла рот, но ответить не успела. Медсестра, кажется, в ответе не особенно и нуждалась. За последние дни половина больницы успела запомнить упрямую женщину, которая часами просиживала под дверями реанимации, выцарапывая себе право увидеть мужчину хотя бы на две минуты. Так что выводы тут сделали уже давно.       Медсестра лишь мельком посмотрела на Риту и как ни в чём не бывало продолжила:       — Это список вещей, которые понадобятся на отделении. Вот, смотрите. — она пробежалась глазами по списку, зачитывая, и параллельно что-то вычеркивая. — Пижама или спортивные штаны, футболки свободные парочку, нижнее бельё, тапки, полотенце, зубная щётка, паста, влажные салфетки, зарядка для телефона… Рита машинально взяла лист.       — Сейчас у него процедуры и обход врачей. Посещение после обеда. Так что как раз успеете все ему собрать.       Она снова кивнула. Будто примерила на себя эту роль, и всё это уже давно стало её обязанностью. ___________________       У Стёпы дома было тихо. Люся радостно закрутилась у двери, решив, что они наконец вернулись насовсем.       — Нет, мать, ненадолго, — тихо сказала Рита, снимая обувь.       Собирать вещи оказалось ... странно. Потому что Стёпа был здесь в каждой мелочи: в кружке на столе, в брошенной книге, в куртке на спинке стула.       Она открыла шкаф. И на секунду просто замерла, вдыхая знакомый запах ткани, порошка и его парфюма. Стёпа. Живой. Не сон. Не воспоминание.       Рита медленно достала футболку. Потом ещё одну. Спортивные штаны. Чистое полотенце. На автомате проверила, не слишком тёплые ли вещи — на отделении было душно. И вдруг поймала себя на совершенно простой мысли.       Ей больше не хочется без него.             Вообще.       Не хочется снова возвращаться в ту жизнь, где она едет домой одна, пьёт кофе одна, молчит одна.... Где ей как будто никто не нужен и она никому не нужна. Оказалось, что за последний год Стёпа как-то незаметно встроился в её мир настолько глубоко, что теперь без него там образовывалась настоящая пустота. И поняла она это, лишь чуть его не потеряв безвозвратно.       Рита медленно села на край кровати, всё ещё держа в руках его футболку. Люся тут же ткнулась мордой ей в колено.       — Да знаю я… — тихо сказала Рита собаке, почесав ее ласково за ухом. — Знаю.       После обеда она снова приехала в больницу. С пакетом вещей. С кофе из автомата, который уже остыл. С сердцем, которое почему-то колотилось сильнее, чем в первый день в реанимации. Наверное потому, что Стёпа шел на поправку. А значит — настоящий разговор рано или поздно неизбежен.       Палата оказалась двухместной, но второго пациента пока не было. Стёпа лежал полубоком, с закрытыми глазами. Слишком бледный. Слишком худой. Но уже без половины аппаратуры. И от этого он вдруг снова стал похож на себя.       Рита тихо прикрыла дверь. Стёпа открыл глаза почти сразу. Несколько секунд просто смотрел на неё. Потом очень медленно перевёл взгляд на огромный пакет в её руках. И еле слышно прохрипел:              — Ты решила… меня здесь насовсем оставить?       Голос был сорванный, слабый. Но это был его голос. Настоящий.       У Риты в горле образовался слезливый ком — слишком резко нахлынули эмоции. Но виду она не подала: кашлянула, поставила пакет на стул у кровати и привычно съязвила:       — Не обольщайся. Это тебе список накатали, как младенцу в лагерь.       Он попытался усмехнуться — и тут же поморщился от боли.       — Не делай так, — сразу сказала Рита.       — Как?       — Так!       Стёпа прикрыл глаза на секунду. Потом тихо спросил:       — Люся как?       И у неё снова защипало в глазах от того, насколько это был… Стёпа. Не про себя. Сразу про собаку.       — Жива твоя Люся. Носки ворует, кровать оккупировала. Но я тебе уже это все рассказывала.       Он очень слабо улыбнулся. А потом долго смотрел на неё молча. И Рита подумала, что он тоже как будто её запоминает сейчас. Так же, как она его тогда в реанимации. В палате стало тихо. Слишком тихо.       Раньше рядом со Стёпой тишины почти не бывало — он или шутил, или спорил, или бесил её чем-нибудь специально. А сейчас он просто смотрел на неё усталым взглядом.       И Рита... Смутилась. Таким же взглядом он смотрел на неё тогда, во сне. Когда говорил о том, что она - лучшее, что случилось с ним в жизни.       Ей вдруг жизненно необходимым стало чем-нибудь занять руки. Она поправила пакет. Передвинула стул. Потом зачем-то начала складывать его вещи в тумбочку.       Стёпа наблюдал за этим молча. Наконец хрипло спросил:       — Ты чего нервная такая?       — Я не нервная.       — Власова, ты мне футболку уже третий раз складываешь.       Рита замерла. Посмотрела на футболку в руках. Действительно...       — Ты давай-ка ... болтай поменьше! — она нахмурилась, в потом подняла брови в вопросительном жесте. — Или ты решил делать все, чтобы подольше здесь расслабляться?! Учти, я Люсю твою к себе насовсем забирать не собираюсь — я утром предпочитаю заниматься своими делами, а не выгуливать эту манипуляторшу.       Стёпа очень слабо усмехнулся. Хотелось бы ему знать, что это за такие "свои дела" у Риты по утрам. Ему вообще хотелось бы знать о ней все-все. И после всего, что произошло с ним, это желание усилилось многократно, потому как жизнь оказалась довольно-таки хрупкой штукой... Поэтому он решил ни в чем себе не отказывать. Ему нравится смотреть на неё — он будет смотреть, впитывать её образ снова и снова. И обязательно пойдет дальше в своих желаниях. Как только поправится для этого достаточно. Так что у него очень и очень хорошая мотивация!       А у Риты тем временем продолжались серьезные проблемы с этими внимательными взглядами Стёпы на неё. Потому что она сразу вспоминала: его во сне рядом, его слова, своё «ты мне нужен». И ей становилось страшно. Не от самих чувств даже, а от того, насколько они теперь настоящие.       Стёпа между тем тихо сказал:       — Ты выглядишь так, будто это тебя подстрелили.       — Не дождёшься.       — Вот. Уже лучше. Узнаю свою напарницу.       Рита села наконец на стул возле кровати. И снова повисла тишина. Стёпа медленно повернул голову к окну.       — Спасибо. Она нахмурилась:       — За что?       — За Люсю. За вещи. За то, что таскаешься сюда. Рита дёрнула плечом:       — Кто-то же должен следить, чтобы ты не угробился окончательно.       — Угу. Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно.       — Рит.       — Что?       — Что-то случилось?       У неё внутри всё сжалось. Потому что да. Случилось. Слишком многое случилось с ней за эти дни. Она чуть не потеряла его. Призналась ему, что он ей нужен — пусть и во сне. Научилась жить с мыслью, что любит его. Только вот все эти метаморфозы происходили с ней. Не с ним. Стёпа всё это время лежал между жизнью и смертью, а она — училась жить в мире, где без него пусто и страшно.       Как сказать человеку, который сейчас лежит перед тобой, что ты уже успела мысленно попрощаться с ним, оплакать его и заново впустить в свою жизнь? Как объяснить, что для неё между «до» и «после» пролегла целая вечность? Никак. Пока — никак.       Поэтому Рита только отвела взгляд и тихо сказала:       — Просто испугалась сильно.       Стёпа долго молчал. А потом очень осторожно накрыл своей ладонью её руку. Рита замерла.       Ладонь Стёпы лежала поверх её руки совсем слабо — сил у него почти не было. Но она была... Тёплая. Настоящая.       Не сон. Не морок. Не эти мучительные ночные встречи, где она не могла удержать его, сколько ни пыталась. А здесь и теперь — могла. И именно это почему-то выбивало из равновесия сильнее всего.       Она опустила взгляд на его пальцы. На тонкие следы от катетеров. На сбитые костяшки. На бледную кожу.       Живой! Господи, живой!       Стёпа смотрел на неё внимательно, чуть щурясь от усталости, не узнавая Риту Власову, которая вдруг разучилась нормально язвить и отводит взгляд, когда он касается её руки, вместо того, чтобы выдернуть эту самую руку по привычке.       — Рит?       Она только качнула головой. Потому что если сейчас откроет рот — голос обязательно дрогнет. А этого нельзя. Не сейчас. Не при нём.       Он чуть сжал её руку. Вернее попытался. Сил почти не было. И от этого у Риты внутри снова что-то болезненно перевернулось.       Раньше Стёпа казался ей огромным. Надёжным. Практически несокрушимым. Человеком, который влезет под пули, вытащит кого угодно, ещё и шутить по дороге будет. А сейчас он с трудом держал открытыми глаза. И это было неправильно. Страшно неправильно.       — Ты бледная, — тихо прохрипел он.       — А ты вообще цвета офисной бумаги. Уголок его губ дрогнул.       — Нормальный комплимент.       — Заслужил.       Она осторожно убрала руку первой. Не потому что хотела. Потому что ещё немного — и она просто не выдержит.       Рита поднялась со стула и снова начала бессмысленно возиться с вещами. Достала зубную щётку. Поставила стакан. Сложила полотенце. Делала все нарочито медленно, хотя всё это можно было сделать за минуту. Но ей нужна была передышка. Дистанция.       Стёпа наблюдал за ней молча. Потом вдруг спросил:       — Ты домой вообще ездила?       — Да.       — Врёшь. Она раздражённо выдохнула:       — Данилов, тебе после комы заняться нечем? Как я по твоему за собакой твоей ухаживала, если бы сидела тут постоянно?       — Мне скучно.       — Ну потерпи. Может, снова в кому впадёшь.       Он тихо засмеялся — и сразу болезненно поморщился, схватившись за бок. Рита мгновенно оказалась рядом.       — Ты нормальный?!       — Уже не уверен.       — Я сейчас врача позову.       — Не надо.       Она всё ещё стояла слишком близко. Настолько, что чувствовала его дыхание — тяжёлое, осторожное.       Стёпа поднял на неё глаза. И вот тогда Рита поняла: он тоже боится. Её боится. Того, как она теперь на него смотрит. Потому что взгляд у неё действительно изменился.       Исчезло привычное: «отстань». «не беси». «не лезь». Вместо этого появилось что-то гораздо более открытое. И гораздо более опасное.       — Ты спала вообще?       — Ага. Когда твоя наглая собака не выживала меня из собственной кровати. — Рита раздражённо отвернулась к окну.       Сзади раздалось тихое шуршание ткани — Стёпа пытался чуть приподняться на подушке.       — Ты чего делаешь?!       — Хочу сесть нормально.       — Лежи нормально.       — Командирша…       Он всё-таки кое-как устроился полусидя и устало прикрыл глаза. Дышал тяжело.       Рита машинально поправила ему подушку. Потом одеяло. И замерла. Рука задержалась у него на плече, а Стёпа вдруг очень медленно накрыл её пальцы своими.       Снова. На этот раз не отпуская. И тихо сказал:       — Я когда глаза открыл… первое, что спросил — где ты. У Риты внутри всё оборвалось. Она попыталась отшутиться:       — Бред после наркоза.       — Возможно. Но руку не отпустил.       Палата снова погрузилась в тишину. Только капала капельница. Где-то в коридоре гремела тележка. За окном медленно темнело.              Через какое-то время Стёпа заснул. А Рита сидела рядом с его кроватью и не могла заставить себя встать и уйти. Ей хотелось остаться с ним. Никуда не уходить: ни домой, ни в свою прежнюю жизнь, ни обратно в ту безопасную дистанцию, которую столько лет она так старательно выстраивала между ними. Потому что там, за этой дистанцией, она чуть не осталась с пустотой. ___________________       Так прошло ещё две недели. Сказать, что врачи удивлялись темпам восстановления пациента Данилова — не сказать ничего! Слишком быстро, слишком упрямо для человека с такими ранениями, остановкой сердца и комой. Стёпа восстанавливался будто назло статистике! Сначала начал дольше сидеть. Потом — вставать. Потом — медленно ходить по коридору, держась за стену и матерясь сквозь зубы.       — Данилов, вы ненормальный, — сказала ему однажды врач после очередных хороших анализов.       — Мне об этом постоянно напоминают.       Рита стояла рядом и молча прятала улыбку. Догадывалась ли она, почему он так цепляется за жизнь? Наверное, да. Хотя сама себе этого вслух не говорила.       Она просто приезжала каждый день. Кроме суточных дежурств. Но и даже тогда Власова умудрялась звонить медсёстрам, узнавать, ел ли он и не пытался ли опять снять катетер самостоятельно. Стёпа сначала смеялся над этим. Потом перестал. Потому что слишком хорошо было знать: она придёт. Обязательно. Сядет рядом. Расскажет про Люсю. Поворчит. Поправит одеяло. Принесёт нормальный кофе вместо больничной бурды. И от этого становилось легче дышать. Во всех смыслах.       — Меня уже бесят эти усы, — пожаловался он однажды, трогая щетину. — Скоро стану таким же лохматым, как Люся.       — Не льсти себе. До её уровня красоты тебе далеко.       — Вот сейчас было обидно.       На следующий день Рита приехала с пакетом, загадочно улыбаясь.       Что-то задумала... — подумал Стёпа, а вслух спросил:       — Это что?       — Бритва. Пена. Не благодари. — как ни в чем не бывало ответила Рита, выкладывая перечисленные атрибуты мужской жизни на тумбочку.       Стёпа посмотрел на неё с подозрением, догадываясь, к чему было это загадочное выражение на лице напарницы:       — Ты собралась брить меня сама?       — У тебя руки дрожат.       — У меня мужская гордость.       — Вот её и побреем заодно.       Несмотря на стремительное восстановление Стёпы, руки ему было пока действительно было тяжело поднимать. Ну, то есть поднять он их мог на нужную для бритья высоту, но вот удерживать, и тем более не порезаться в этой ситуации было сложно. Так что в итоге действительно пришлось "побрить свою мужскую гордость" и согласиться на помощь напарницы.       Стёпа сидел на стуле возле раковины, откинув голову назад, пока Рита осторожно проводила бритвой по его щеке. Её движения — медленные, внимательные, почти ювелирные — говорили о полной концентрации на процессе. С одной стороны — потому что действительно страшно было его случайно порезать. Кожа после больницы стала тоньше, чувствительнее, да и сам Стёпа пока слишком быстро уставал даже от такой ерунды. А с другой…       Ну же, Рита. Будь честной хотя бы сама с собой.       ... С другой стороны концентрация на процессе просто спасала её от собственных эмоций. Потому что иначе пришлось бы думать о том, насколько это всё… интимно. О том, как близко она стоит. Как тёплая вода стекает по его шее. Как ощущается под пальцами его кожа, покрытая немного колючей длинной щетиной, когда она наносит на нее пену. Как он смотрит на неё снизу вверх этим своим невозможным спокойным взглядом. Как доверчиво сидит, даже не пытаясь шутить лишний раз и не дёргаясь под её руками. Так что — да: Рита цеплялась за простые вещи: за пену, за бритву, за необходимость быть аккуратной. Потому что если позволить себе почувствовать всё остальное — сердце начнет стучать так громко, что сдаст свою хозяйку с потрохами.       — Ты сейчас мне ухо отрежешь, — практически в конце процесса всё-таки проворчал он.       — Будешь меньше болтать... — протянула Рита, критическим взглядом оценивая свою работу, взяв мужчину за подбородок и поворачивая его лицо в разные стороны. — ... не отрежу.       — А ты нервничаешь...       — Данилов.       — Молчу.       Но улыбнулся всё равно. И именно в этот момент Рита вдруг поняла: ей хорошо. Вот так. Просто рядом с ним. Живым. Ворчливым. Невыносимым. ___________________       День выписки выглядел так, будто Стёпу забирали из роддома всей семьёй. Разве что без фотографа!       В холле собрались Галина Николаевна, Николай Петрович, Валя, Серёга, Оксана Амелина, Таня, Холодов..       Рита даже подумала: а кто, собственно, работает -то?!       Стёпа, увидев это количество народа, простонал:       — Господи… вы чего все приперлись? — и сразу уточнил: — Галин Николаевна, это я не Вам!       — Поддержка коллектива, — заявил Майский.       — Похоронная процессия какая-то.       — Типун тебе, — фыркнула Валя. — Дошутился уже! Майский тут же гордо добавил:       — Между прочим, я тебе холодильник забил продуктами.       — Бедный холодильник. За что ты его так?       — И суп куриный довёз, который Таня варила! В целости! — продолжал перечислять свои заслуги Сережа.       — Это действительно подвиг, — серьёзно кивнула Оксана.       На этом фоне Рита, поправляя папку с выпиской, тихо пробурчала себе под нос:       — Суп я и сама ему сварю.       И сразу пожалела, что сказала это вслух. Потому что Стёпа услышал. Она почувствовала его взгляд ещё до того, как подняла глаза. Тёплый. Очень внимательный.       Рита мгновенно нащетинилась:       — Чего смотришь? Пошли уже.       Все засмеялись, а Майский потом ещё полдороги ржал в машине, что «Власова официально начала гнездование». Треснуть его что ли?!       Дома Стёпа выдохнул почти с облегчением. Своя квартира. Свой диван. Своя собака, которая чуть не снесла его от радости.       Рита сразу включилась в привычный режим деятельности.       — Сядь. Не таскай ничего. Тебе врач что сказал?       — Что я скоро оглохну от твоего командного голоса.       — Отлично. Хоть отдохну.       Она запустила стирку. Разложила лекарства. Поменяла воду Люсе. Разобрала пакеты и ушла гулять с собакой. Потом вернулась и начала что-то готовить.       Стёпа, уставший от такого непривычно насыщенного дня, в основном спал. Организм всё ещё восстанавливался. Но каждый раз, просыпаясь, он слышал шум воды, стук посуды, шаги Риты по квартире. И от этого внутри разливалось какое-то очень странное, давно забытое ощущение дома.       В очередной раз открыв глаза, он увидел её в дверях спальни. Рита осторожно заглянула проверить, спит ли он. И тут Стёпа хрипловато спросил:       — Власова.       — М?       — Долго ты ещё собираешься разводить тут бурную деятельность? Она сразу нахмурилась:       — Тебе что-то не нравится?       — Мне всё нравится.       Он кряхтя стал приподниматься, и она подошла ближе поправить подушку повыше, а когда стала отстраняться — Стёпа аккуратно перехватил её запястье и посмотрел на неё с усталой улыбкой.       — Просто пытаюсь понять… ты домой вообще собираешься?       Рита несколько секунд просто смотрела на него. На бледное после больницы лицо, на упрямый и при этом какой-то испуганный взгляд. На пальцы, всё ещё осторожно держащие её руку. Сердце у неё колотилось так сильно, что становилось трудно дышать.       Она прекрасно поняла, о чём он спрашивает. Не про ближайшие дни и про то, что ему нужна будет помощь. Не про таблетки. Не про то, останется ли именно она присмотреть за ним после ранения.       Его вопрос был о другом. Она и сама себе его уже неоднократно задавала.       Останется ли она рядом, когда всё закончится? Когда он снова станет нормальным? Когда исчезнет повод в виде больницы, ранений и Люси?       Раньше Рита бы ушла от ответа. Отшутилась. Съязвила. Закрылась. Да у нее и сейчас была такая возможность — пойти привычной дорогой. Только сейчас почему-то не хотелось.       Она медленно опустилась на край кровати рядом с ним.       — Данилов… — голос неожиданно прозвучал очень тихо.       Стёпа не сводил с неё глаз. И в этом взгляде было столько осторожной надежды, что у неё внутри всё болезненно сжималось. Рита нервно усмехнулась:       — Ты вообще понимаешь, насколько дурацкий момент выбрал для серьёзных разговоров?       — А у меня с выбором моментов всегда проблемы.       — Это я заметила. Особенно когда ты решил ловить пули спиной. Он поморщился:       — Опять начинаешь?       — А я и не заканчивала.       Несколько секунд они молчали. Люся где-то в коридоре возилась со своей игрушкой. На кухне тихо гудела стиральная машина. За окном кто-то сигналил. Самая обычная жизнь.       Вдруг Рите стало очень страшно — гораздо страшнее, чем тогда в реанимации. Потому что там всё было про выживание. А здесь — про них.       Стёпа всё ещё держал её за руку. Очень осторожно. Будто боялся, что если сожмёт сильнее — она исчезнет. И Рита вдруг вспомнила тот сон: как не могла до него дотронуться, как пальцы проходили сквозь него, как он уходил от неё к двери. Господи…       Она резко накрыла его ладонь своей второй рукой. Сама.       Теперь пришла очередь Данилова замирать и ощущать биение своего сердца не там, где ему положено.       Рита опустила взгляд на их руки и тихо сказала:       — Я чуть с ума не сошла, пока ты там лежал.       Он молчал. Только пальцы дрогнули под её рукой.       — Я приходила в эту чёртову реанимацию каждый день и боялась, что однажды зайду — а тебя нет. — она сглотнула. Говорить это вслух оказалось намного тяжелее, чем думать. — А потом так и случилось. Стёпа нахмурился:       — В смысле?       — В прямом! Когда тебя перевели на отделение. Я тогда ещё не знала. Захожу — кровать пустая… провода валяются… Она коротко нервно усмехнулась:       — Я, кажется, за секунду поседела.       Стёпа смотрел на неё так внимательно, будто вообще боялся пропустить хоть слово. А Рита вдруг поняла: останавливаться уже поздно.       — И знаешь, что было больнее всего?       — Что?       Она наконец подняла на него глаза. И впервые за всё это время не спряталась за сарказмом. Вообще.       — Я всё время боялась, что ещё немного — и всё, ты уйдешь.       В комнате стало очень тихо. Даже стиральную машину будто перестало быть слышно. Стёпа медленно выдохнул. Усталый взгляд вдруг стал каким-то невозможным — тёплым, почти болезненным.       — Рит… Она резко качнула головой:       — Нет. Теперь уж ты молчи.       Он послушно замолчал. И это почему-то окончательно добило её. Потому что Данилов, который молчит и слушается, — это уже почти стихийное бедствие.       Рита невольно улыбнулась сквозь подступающие слёзы.       — Ты мне снился. Стёпа моргнул:       — Чего? Когда?       — Пока был в коме.       Она сказала это очень спокойно. Слишком спокойно для того, что на самом деле чувствовала.       — Постоянно! Приходил, болтал. Командовал насчёт Люси. Бесил меня. — уголок его губ медленно дрогнул.       — Даже в коме от меня нет покоя.       — Именно! Она сглотнула и тихо добавила:       — И каждый раз ты уходил.       Стёпа больше не улыбался. Рита смотрела куда-то мимо него.       — А я просыпалась и не знала… ты ещё здесь или уже нет.       Он очень медленно переплёл свои пальцы с её. Настоящие. Тёплые. Живые. И хрипло сказал:       — Я здесь. У Риты снова защипало глаза. Господи, как же невозможно тяжело все время быть сильной...       Она вдруг наклонилась вперёд и осторожно уткнулась лбом ему в плечо. Очень бережно. Помня про ранения. Стёпа замер так, будто вообще перестал дышать. А потом невероятно нежно обнял её свободной рукой. И Рита впервые за всё это время позволила себе просто быть рядом. Не напарником. Не человеком, который всё контролирует. А женщиной, которая чуть не потеряла того, кого любит.       Стёпа обнимал её осторожно. Почти невесомо. Но даже этого хватало, чтобы у Риты внутри всё переворачивалось. Она чувствовала его дыхание у виска. Тёплую ладонь на своей спине. Медленный стук сердца под тонкой футболкой. Живой. Господи, спасибо!       Всё, что она столько лет держала под замком и игнорировала, вдруг оказалось слишком близко к поверхности. Это было страшно. Очень.       Рита резко выдохнула и отстранилась первой. Стёпа сразу убрал руку. Не удерживал — никогда бы не стал.       Она поднялась с кровати и провела ладонями по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями.       — Рит?..       — Сиди спокойно, — буркнула она. — А то швы разойдутся от твоей бурной личной жизни.       Стёпа тихо хмыкнул, но взгляд у него оставался настороженным.       Рита вышла в коридор. Он услышал, как открывается шкаф. Как шуршит ткань. Как звенят ключи. И внутри медленно начинало холодеть.       Он всё-таки поторопился. Ей стало слишком тесно рядом с ним! Слишком серьёзно. Слишком… по-настоящему.       Он устало прикрыл глаза.       Ну ты конечно, Данилов, молоде-ец... Ничему тебя жизнь не учит! Даже после тяжелейшего ранения ты умудряешься всё испортить!       Когда Рита вернулась в спальню, на ней уже было пальто. Она застёгивала пуговицы с таким сосредоточенным видом, будто это дело государственной важности. Стёпа напрягся окончательно.       — Рит, слушай… Она подняла взгляд:       — М?       — Я… — он запнулся и раздражённо выдохнул. — Чёрт. Я не хотел тебя пугать всем этим. Извини!       Рита молча смотрела на него. А он, кажется, окончательно решил добить себя сам:       — Если тебе сейчас надо… ну… выдохнуть от меня, я пойму.       У неё дёрнулся уголок губ, но Стёпа этого не заметил. Он вообще выглядел сейчас до невозможности непривычно. Неуверенным. И это почему-то тронуло её сильнее всех признаний. Рита медленно подошла ближе.       — Данилов.       — Что?       — Ты идиот. Он обречённо прикрыл глаза:       — Ну вот, началось.       — Я домой собираюсь. Стёпа понуро опустил глаза:       — Да я понял... Но... Договорить Власова не дала.       — Потому что мне нужны вещи.       — Какие вещи? Рита выразительно посмотрела на него:       — Мои, Стёпа. Мои вещи. Пауза.       И тут до него начало доходить. Медленно. Очень медленно. Он даже моргнул несколько раз, будто мозг после лекарств отказывался нормально обрабатывать информацию.       — Подожди…       Рита уже откровенно улыбалась. Тихо. Почти нежно.       — Поздно, Данилов. И да: извинениями ты уже не отделаешься.       Сердце, до этого бившееся в горле, глухо ухнуло куда-то вниз.       Она подошла вплотную к кровати и негромко сказала:       — Хотел меня в свою жизнь? Ну так всё. Получай.       Стёпа смотрел на неё совершенно ошалевшим взглядом. А Рита, наслаждаясь этим редким моментом, прищурилась:       — И только попробуй теперь пожаловаться!       Он открыл рот. Закрыл. Потом всё-таки выдохнул:       — Риит…       И столько у него было в этом одном ее произнесенном имени нежности, обожания и одновременно с тем недоверия, что у неё внутри всё мягко сжалось.       Она наклонилась к нему первой. Очень медленно, будто хотела увидеть каждую эмоцию на его лице. Стёпа смотрел на неё не отрываясь — так, словно боялся, что сейчас проснётся и всё исчезнет.       Рита легко коснулась его губ своими. Коротко. Почти осторожно. И сразу отстранилась. На лице у Стёпы появилось настолько растерянное выражение, что она не выдержала и тихо фыркнула. Он моргнул:       — Это сейчас что было?       — Мм.. Поцелуй?       — Поцелуй?! Власова, это было ... служебное уведомление!       Она тихо засмеялась. И у него внутри всё перевернулось от этого звука.       — Я вообще-то ничего почувствовать не успел! — совершенно серьёзно возмутился Стёпа.       — Наглость — твоё второе имя.       — Нет, мне правда обидно!       — Бедный ты мой... Мой.....       Рита покачала головой. Потом вдруг стала очень серьёзной. И снова наклонилась к нему. Её ладонь мягко легла ему на щёку — тёплую, немного колючую от уже вновь отросшей щетины. Стёпа прикрыл глаза буквально на секунду, невольно подаваясь в это прикосновение. Будто слишком долго без него жил. И Рита почувствовала, как от этого простого движения у неё самой перехватывает дыхание.       Она поцеловала его снова. По-настоящему. Медленно. Глубоко. Так, словно между ними наконец исчезло всё лишнее. Стёпа ответил сразу. Обоюдная неуверенность исчезла мгновенно — осталась только какая-то ошеломлённая нежность. Его пальцы осторожно скользнули по её талии, притягивая ближе. Бережно. Помня про собственные швы и про то, что Риту нельзя удерживать силой. Но она сама придвинулась ещё ближе. Запустила пальцы ему в волосы. И у Стёпы вырвался тихий, сбившийся выдох. Господи…       Он целовал её так, будто действительно боялся, что это закончится. Хотел взять всё, что она ему предлагает. И отдать ей ещё больше. Все эти недели — реанимация, кома, её руки, её голос, её ежедневное «как ты?» — привели именно сюда. В этот момент.       Рита чувствовала вкус его дыхания, осторожность каждого движения, то, как дрожат его пальцы у неё на спине. И внутри поднималось что-то огромное. Тёплое. Живое. Не страх уже. Любовь.       Когда они наконец оторвались друг от друга, воздуха обоим не хватало. Рита прислонилась лбом к его лбу и усмехнулась:       — Ну всё. Теперь не отвертишься.       Стёпа смотрел на неё совершенно счастливым и абсолютно ошалевшим взглядом. Голос сел и он хрипло пробормотал:       — Господи… Власова, я сейчас снова в кому впаду. Только уже от счастья.       Рита тихо фыркнула, всё ещё оставаясь слишком близко к нему.       — Тогда придётся больше тебя не целовать. Я не хочу снова быть нянькой для твоей собаки.       Стёпа вновь потянулся и оставил мягкое прикосновение к ее губам. А потом хитро улыбнулся:       — То есть из всей этой ситуации тебя беспокоит только Люся? Рита снова фыркнула:       — Конечно. Ты её избаловал!       — Я её люблю.       — Вот именно поэтому она теперь считает, что весь мир крутится вокруг неё.       — Ну… — Стёпа чуть пожал плечом. — Она не так уж не права. Мой мир действительно крутится вокруг тех, кого я люблю... Рита закатила глаза:       — Господи, вы оба невозможные.       Он тихо засмеялся. А потом вдруг замолчал. Просто смотрел на неё. Долго. И Рита неожиданно поймала себя на мысли, что за последние недели она уже привыкла к этому взгляду. Она может больше не отворачиваться! Она привыкла к тому, что он ищет её глазами, когда просыпается. Что успокаивается, когда она рядом. Что слушает её голос так внимательно, будто ничего важнее сейчас нет. Да и сама она…       Когда вообще в последний раз ехала домой не думая о нём? Когда засыпала, не выключая звук телефона — вдруг позвонят из больницы? Когда планировала день, не подстраивая его под больничные часы посещений? Она как-то незаметно для самой себя уже вросла в его жизнь: миски Люси у себя на кухне, его таблетки на тумбочке, его футболки в её стирке, его сонное ворчание по утрам. И самое невероятное — ей это казалось абсолютно правильным! Будто именно так всё и должно быть!       Стёпа медленно провёл пальцами по её спине вверх. Не заигрывая. Не пытаясь соблазнить (как бы ему не хотелось получить ее всю прямо сейчас, он трезво оценивал свои возможности). Нежно прикоснулся к щеке и вдруг тихо сказал:       — Знаешь… когда я в реанимации глаза открыл, первое, что понял — тебя нет. — он говорил медленно, чуть хрипло от охвативших его эмоций, проводя большим пальцем по скуле. — И мне тогда стало так… пусто.       Рита замерла, чувствуя, как внутри болезненно сжалось сердце. Стёпа, продолжив, чуть усмехнулся уголком губ:       — Я даже Люсю вспомнил не сразу.       — Предатель.       — Немножко...       Он смотрел на неё с такой любовью... Ему больше не нужно было прятаться.       — А потом ты пришла, — тихо продолжил он. — И всё как-то… на место встало.       Тишина повисла между ними мягкая, тёплая. Та, которой не нужно было стесняться. Стёпа медленно покачал головой, будто сам только сейчас до конца понял собственную мысль. И почти шёпотом сказал:       — Наверное, только сейчас дошло… Рита смотрела на него не отрываясь.       — Что?       Он улыбнулся ей — устало, счастливо и как-то совершенно беззащитно. Вновь нежно коснулся губ.       — Я сегодня так радовался, что меня выписывают домой. А потом… Потом испугался. — он усмехнулся уголком губ — немного устало, немного виновато. — Потому что на этом должно было закончиться твоё постоянное присутствие рядом. А я на него подсел… как законченный наркоман. Рита тихо фыркнула:       — Какая драматичная формулировка.       — Зато честная.       Стёпа медленно покачал головой, будто сам до конца не верил в то, что он наконец -то может говорить об этом вслух:       — И знаешь… в какой-то момент я понял, что уже никакой дом мне не нужен. — он мягко завел ей прядку волос, выбившуюся из хвоста, за ухо. — Потому что дом для меня — это там, где ты.       Власова мягко улыбнулась. Совсем иначе, чем раньше. Без колкостей. Без привычной иронии. Тепло. Тихо. Только для него. И Стёпа вдруг с абсолютной уверенностью понял: такую улыбку она теперь будет дарить только ему.       Рита медленно опустила голову ему на грудь, очень бережно — помня про ранения. И Стёпа тут же обнял её крепче. Пусть сегодня он сказал больше, чем она. У неё впереди ещё много времени на признания и она обязательно воспользуется этим временем по назначению.       За окном шумел вечерний город. На кухне тихо гудела стиральная машина. Люся возилась где-то в коридоре со своей несчастной уткой без хвоста.       Обычная жизнь. Та самая, которой они чуть не лишились. И, наверное, именно поэтому сейчас она казалась такой бесконечно счастливой.