ЭПОС:ВОЗВРАЩЕНИЕ К СВЕТУ

Предстал перед арнирцами подарок благородный — дракон, да не простой, а деревянный, мастерски сооруженный. Размерами он почти с настоящего дракона, и деталей на нем было не счесть. Крылья мощно распахнуты, будто застывшие в полете, а чешуйка за чешуйкой на его извивающемся хвосте отливали позолотой, играя в свете солнца. Было в нем что-то завораживающее и величественное — истинное загляденье! Архейцы же, оставив свой дар, уже отплыли в водную даль. И народ Арнира, еще не распознав скрытого смысла, радовался победе и с гордостью взирал на невиданный трофей. Долго думали горожане, что же им делать с этим диковинным даром. Решив, что такое чудо должно стоять на самом видном месте, они открыли городские ворота и с общим смехом и усилиями поволокли деревянное творение на главную площадь, вымощенную белым мрамором. Весь день дракон был центром всеобщего восхищения. И дети, и взрослые с изумлением кружили вокруг, вглядываясь в каждую позолоченную чешуйку и замысловатую резьбу могучих крыльев. Никто и не подозревал, что в темном чреве дракона притаились архейские воины, дыша ровно и терпеливо выжидая своего часа. И когда с наступлением ночи город окончательно погрузился в сон, а луна застыла в вышине, освещая пустынные улицы, архейцы были готовы действовать. Тишину площади прорезал едва слышный скрежет — это сдвинулась с места потайная пластина на боку дракона... Медленно, один за другим, они выбирались наружу. Убедившись, что их никто не заметил, все собрались вокруг капитана, которого прозвали Невозможным Мироходцем за его ум и находчивость. Это был Лололошка из Глассгарфа, или, как его еще называют, господин префект, один из Первых, носитель Фиолетовой Маски. Важно то, что он являлся правителем Архея. — Братья-мироходцы, — начал свою мотивационную речь господин префект. — Слушайте внимательно. Этой ночью мы заставим арнирцев заплатить. Мы воюем уже десять лет, они медленно убивали нас... Но теперь наша очередь отомстить. Подумайте о своих близких. Они гадают, где вы сейчас, в каком мире, в какой реальности застряли. Проходят годы, они стареют, а вы всё еще здесь. Следуйте моим указаниям, и вы снова увидите их. — Да, капитан! — ответили солдаты, готовые идти за ним куда угодно. — Вальдхар возглавит атаку. Нардуш обойдет стражу с фланга. Гимлин откроет ворота для наших основных сил, чтобы мы смогли захватить весь город. Туилин, ты будешь стрелять по всем, кто попытается устроить засаду. Синдбад, останешься в тылу. Гуах, твоя задача — охранять Верону и защищать ее. Доктор Блэк, отомсти за своих родителей, которые в плену у Варнера, — покарай его приспешников! Дав всем немного времени, чтобы осмыслить и принять свои задачи, Лололошка из Глассгарфа нервно вздохнул и продолжил: — Найдите в себе силы на последний бой, преодолейте любую боль! Спросите себя: ради чего вы живете? Ради чего стараетесь? За что вы боретесь? Когда настал момент, все бесшумно заняли боевые позиции, готовые действовать по плану. Капитан твердо взмахнул рукой, подавая сигнал: — В атаку! *** На могучих стенах Арнира, окутанных дымом пожара, стоял Лололошка. Он смотрел, как город пылает, и, хотя битва, казалось, была окончена, а победа осталась за архейцами, его сердце сжимала странная, необъяснимая тоска. Она висела на нем тяжелой тучей, не давая разделить ликование победителей. Пока он был погружен в свои мрачные мысли, чья-то тяжелая рука внезапно легла ему на плечо. Рефлекторно он поднял свой круглый, отполированный до серебряного блеска щит, и в тот же миг окружающий мир исчез. Искрящаяся энергия перенесла его в Пустоту — место, лишенное жизни, света и тепла, где царили лишь безмолвие и беспроглядный мрак. «Кто здесь?» — растерянно произнес он, и эхо повторило его слова. Перед ним из ничего начала формироваться туманная, всепоглощающая тень, от которой исходил леденящий холод. Во всей этой беспросветной тьме сияли только два глаза — неподвижные, немигающие, источающие мороз, пронизывающий до самых костей и повергающий душу в трепет. «Видение... — прошептало существо безвольными бледными губами. — Того, что грядет, невозможно избежать. Можно лишь уничтожить здесь и сейчас». — Скажи мне как, — спросил Лололошка, пытаясь уловить намерения темной фигуры. «Я не думаю, что ты готов, — ответила фигура уже более решительным тоном, но сохраняя при этом зловещий шепот. — Убить дитя, которое даже не попытается убежать... С таким врагом тебе еще не доводилось сталкиваться». «Довольно! — резко прервал его Невозможный Мироходец, отказываясь смиряться. — Ни слова больше!» Внезапно, подобно порыву ледяного ветра, тень приблизилась, оказавшись прямо перед ним. Исходящий от нее холод усилился, обещая костлявую хватку смерти любому, кто осмелится приблизиться. «Я не думаю, что ты готов к этой битве», — лишь прошептало черное видение. Его ослепительно-белые глаза, казалось, пытались заглянуть в самую глубину души героя. И в одно мгновение всё исчезло. Тень, холод, Пустота — всё растворилось. Он снова стоял на знакомой стене Арнира, но его дух был полон новой решимости. Сердце неумолимо вело его вперед. С каждым шагом в его голове роились одни и те же навязчивые мысли: кем была эта темная фигура? Зачем Искра показала ему это пустынное царство? Что означало это пугающее пророчество? Капитан распахнул дверь, и весь его мир перевернулся. Он ожидал удара, крика, магии — чего угодно, только не этого. Только не тихого посапывания, доносящегося из колыбели. Его «меч путешественника» с глухим стуком рухнул на пол. Мускулы, собранные в тугой узел, разжались, и его вдруг затрясло мелкой дрожью. Невозможный Мироходец шагнул вперед, не веря своим глазам. Где тень? Где холод? Где враг? А потом он увидел его. Младенца. Крошечное, беззащитное существо. Вот он. Враг. Лежит и спит. Он отшатнулся, будто обжегшись. Его сердце, готовое к битве, сжалось от нового, незнакомого ужаса. Это и был кошмар, к которому капитан не был готов. Темная фигура снова материализовалась в углу детской, безмолвно наблюдая за мироходцем своим леденящим взглядом белых немигающих глаз. Не веря себе, Лололошка из Глассгарфа перевел взгляд с младенца на фигуру. — Это всего лишь младенец, — проговорил он, всё еще пребывая в шоке, и бережно взял его на руки. — Это просто мальчик. Какую угрозу он может нести, которой я не в силах избежать? Неясный силуэт молча смотрел на него, и в его взгляде читалось легкое раздражение. Сокол, сидевший на подоконнике, в мгновение ока превратился в человека с багровыми крыльями. У его ног упало несколько перьев — слишком медленно и слишком плавно, будто не подчиняясь земному притяжению. Они были цвета запекшейся крови и старого вина, отливая на скудном свету тусклым блеском. Ангел Смерти. С непоколебимой серьезностью он произнес: — Это сын Варнера. Он, узнав правду, возненавидит прошлое. Ненависть прорастет... Он обернется мстителем — палачом. Палачом для всех, кого ты любишь. С каждым годом его ярость будет копиться, как яд, и единственный, кто сможет его остановить, — это ты. Сейчас. Пока он беззащитен. Сделай это, или твое будущее обратится в пепел. Ты не спасешь никого. Ты даже не успеешь попрощаться. Лололошка прижал младенца к груди, чувствуя, как тепло крошечного тельца прожигает доспехи прямо в сердце. Его голос дрогнул, но в нем зазвучала стальная решимость. — Я не убью его. Я... я выращу его как родного. Вложу в него всё, что знаю о чести и доблести. Он станет не разрушителем, а защитником! Ангел не шевельнулся. Лишь его багровые крылья чуть колыхнули воздух, и в комнате запахло холодом могилы. — Он сожжет твой дом и трон, — прозвучал голос смерти, безжалостный и четкий, как удар погребального колокола. — Тогда я отошлю его! — вырвалось у капитана с отчаянием. — За океан, на край света! Пусть он забудет о своем прошлом и никогда не узнает, кем был! — Он найдет тебя, куда бы ты ни бежал, — последовал немедленный ответ. Слова висели в воздухе, как приговор. Лололошка из Глассгарфа зашатался. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, а стены детской смыкаются вокруг. — Я позабочусь, чтобы его прошлое никогда не стало известно! — выдохнул он, цепляясь за последнюю соломинку. — Мы скроем правду ото всех. Он будет жить в неведении! — Боги дадут ему знать, — произнес спутник темной фигуры с ледяным спокойствием, и в его словах была ужасающая неизбежность. — Их воля — единственная истина. Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу Лололошки. Он опустился на одно колено, не выпуская ребенка из рук. — Я лучше буду истекать кровью ради тебя... Прими мою жизнь вместо его! — Он приведет тебя к той же участи. Тогда Невозможный Мироходец, могучий воин, победитель темных полчищ, опустил голову; меч так и остался лежать на полу. Он встал на оба колена. Слезы, которых не проливал даже в самых жестоких битвах, застилали ему взгляд. — Я умоляю... — его голос сорвался на шепот, полный надрыва и мольбы. — Пожалуйста... Ангел Смерти взглянул на него с холодным, почти научным интересом. В его сияющих белых глазах не было ни злобы, ни жалости — лишь бездна вечного закона. — Такова воля богов, — прошептало крылатое существо, и эти слова прозвучали как последний гвоздь, вбитый в крышку гроба всякой надежды. Он сделал шаг вперед. Тень, исходящая от него, накрыла Лололошку и ребенка. — Нет... — простонал капитан, прижимая младенца к себе так сильно, что тот тихо захныкал. — Нет, ты не можешь... — Могу. Еще как могу, — просто сказал ангел. Его рука, холодная и невесомая, как туман, протянулась к ребенку. — Прощай, защитник. Ты выбрал не ту битву. Тень отступила. Ледяной холод, исходивший от спутника темной фигуры, растаял, оставив после себя лишь тягучую, гнетущую тишину детской. Они исчезли, исполнив свою роль вестников. Теперь выбор оставался за ним. Лололошка из Глассгарфа остался на коленях, прижимая к нагруднику уже задремавшего младенца. Тихие, ровные вздохи ребенка отдавались в его доспехах глухим эхом. Малыш снова приоткрыл свои невинные глазки. Мироходец встретился взглядом с крошечным личиком. И в этой тишине на него хлынули воспоминания. «В этих глазах я вижу своего сына, — пронеслось в его голове. — Ему было столько же, когда я в последний раз держал его на руках». Руки вдруг задрожали, и он сжал ребенка так, что тот всхлипнул. «Будут ли эти десять лет крови преследовать меня до самого конца? Каждая отнятая жизнь... каждый солдат, каждый горожанин... Неужели расплата за всё, что я совершил, — это вот эта тихая, всесокрушающая боль?» — терзался он, пытаясь принять решение. Капитан медленно поднялся на ноги, подойдя к распахнутому окну. Внизу, на площади, пылал его трофей — деревянный дракон, ставший символом коварной победы. У подножия столпились доверенные солдаты, архейцы. Они смотрели на своего префекта, ожидая финального акта. Команда ждала подтверждения своей правоты. — Закрой глаза, мальчик, — прошептал он; голос был поломанным и чужим. — Тебе не нужно этого видеть. Лололошка из Глассгарфа смотрел на языки пламени, лизавшие беломраморные стены Арнира, и видел в них отсвет собственной души. «Как я могу причинить тебе боль? — с невыносимой мукой размышлял он. — Я... я всего лишь человек. Простой человек, который просто хочет вернуться домой». Ветер донес до него запах гари и смешанный гул чужих стенаний и ликующих криков воинов. Невозможный Мироходец стоял на краю, на стыке двух бездн — одна пылала внизу, другая зияла внутри. Мысли Лололошки текли с мучительной ясностью: «Даже теперь, после всех этих лет вдали от дома... Даже превратившись в того, кем я стал... Я до сих пор отдал бы всё, чтобы просто увидеть их. Свою семью. Своего сына. Стены родного дома». И тогда в глубине души родился самый страшный вопрос, ответ на который он знал с самого начала: «Скажите... В какой же момент человек, исполняющий свой долг, становится чудовищем ?» Стеклянная пелена слез застилала ему взгляд. Капитан больше не видел ни горящего города, ни лиц своих солдат. В его сознании не осталось ничего, кроме образов двух детей: его собственного сына и этого мальчика. — Прости меня, — выдохнул он; слова были обращены ко всем сразу: и к сыну Варнера, и к самому себе, тому, каким он был когда-то. И затем движением, отточенным в сотнях битв, но никогда не бывшим таким тяжелым, Лололошка из Глассгарфа выбросил вперед руки. Тихий, короткий вздох ветра. Белый сверток, на миг озаренный адским пламенем, исчез в темноте. Тишина, наступившая внизу, на площади, — густая, оглушительная — прервалась одним приглушенным звуком, который навсегда останется в его памяти. Лололошка не смотрел вниз; вместо этого он стоял, вцепившись руками в каменный парапет. Его спина, прямая и гордая еще минуту назад, теперь сгорбилась под невыносимой тяжестью. Он был их героем. Он был их чудовищем. Он был всего лишь человеком, который так и не дошел до дома.